Вера как щит и меч Российской Армии в зоне СВО
- -
- 100%
- +
Принцип использования духовных оснований для повышения боеспособности носит универсальный характер. Компаративный анализ различных военно-религиозных систем доказывает, что все эффективные армии мира опирались на систему верований, выводящую мотивацию воина за пределы материальных интересов.
Китайская модель: синкретизм идеологии и древних учений
Современная китайская военная доктрина является примером нетеистической системы духовной мобилизации. Ее платформа, как отмечает А.Г. Караяни, представляет собой синкретический сплав идей даосизма, конфуцианства и буддизма, служащих «духовными скрепами» НОАК [102, Караяни, 2017; «Основы китайской цивилизации», 2025]. Религия как институт здесь замещена государственной идеологией, которая, однако, активно адаптирует полезные элементы древних учений:
. Даосизм – гибкость мышления, стратегия, тактическая хитрость, адаптация к ситуациям, принцип «у-вэй» (не деяние, мягкое управление).
. Конфуцианство – иерархия, дисциплина, чувство долга, уважение к институтам, обрядам, государственному устройству; управление через нормы, ритуалы, должностные отношения.
. Буддизм – самоконтроль, стоицизм, терпимость, отношение к страданию как части жизни, преодоление эгоизма.
Это уникальный пример секуляризации религиозной этики, где учения превращены в инструмент госуправления [103, Караяни, 2017; 104, Марханова, 2022].
Японская модель: синтез дзен-буддизма и синтоизма в кодексе «Бусидо»
Традиционная японская модель основана на сплаве дзен-буддизма и синтоизма, легшем в основу кодекса «Бусидо» («Путь воина»). Дзен-практики были направлены на достижение состояния «му-син» – абсолютной эмоциональной невозмутимости перед лицом смерти. Синтоизм с его культом предков и обожествлением императора обеспечивал идеологическую базу для фанатичной верности. Результатом стало формирование воина, для которого долг был выше жизни [105, Богомазова, 2013].
Исламская модель: предопределенность и эсхатологическая награда
Исламская военно-религиозная модель базируется на нескольких догматах, создающих мощную мотивационную систему. Во-первых, это идея предопределенности (кадар), которая фаталистически снимает страх смерти – «Бог имеет полную власть и абсолютное знание обо всех вещах… Мы должны иметь твёрдую веру, что всё происходящее – по Его воле». Во-вторых, учение о загробном воздаянии павшим в ходе «священной войны» (джихада). Погибший за веру (шахид) считается мгновенно перешедшим в рай. Этот концепт превращает смерть в бою из трагедии в высшую награду. Данный механизм мотивации необходимо учитывать и в контексте современной российской армии, так как значительная часть военнослужащих исповедует ислам [106, Добаев, 2018].
Российская модель в сравнительной перспективе
На фоне других моделей военно-религиозная система, сформированная в России и выраженная в наследии А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова, обладает уникальными чертами. В отличие от буддийского бесстрастия, православный воин преображает эмоции: гнев становится «праведным», а любовь – жертвенной. В отличие от исламского фатализма, русская модель предполагает синергию – соработничество человека и Бога. Солдат – не пассивный исполнитель, а активный соратник Бога в защите правды. Девиз Суворова «Сам погибай, а товарища выручай» [73, Суворов, 1806]– это практическое воплощение евангельской заповеди «положить душу свою за друзей своих». В условиях СВО, где плечом к плечу сражаются православные, мусульмане и буддисты, задача командира – гармонично сочетать эти духовные ресурсы для защиты общего Отечества и что бы это талантливо вписывать в реалии боевой обстановки, нужны знания и отсутствие позерства.
Приступая к анализу влияния религиозности на моральную устойчивость, необходимо обосновать методологию. Как показывает в своем исследовании Е.В. Дубограй, в социологии религии сложились два основных подхода к измерению религиозности [107, Дубограй, 2000].
Объективный и субъективный подходы к измерению религиозности
Объективный (бихевиористский) подход определяет религиозность через внешне наблюдаемые, измеряемые признаки: частота посещения храма, участие в обрядах и т.д. Его достоинством является верифицируемость, но он упускает внутреннее, смысловое ядро веры.
Субъективный (интенциональный) подход смещает фокус на внутренний мир личности. Ключевым критерием становится самоидентификация человека. Этот подход, развитый в трудах Ю.Ю. Синелиной и В.Ф. Чесноковой, исходит из того, что суть религии – в вере, а не в ритуале [108, Синелина, 2001; 109, Чеснокова, 2004].
Специфика военной службы и выбор методологического подхода
Для целей настоящего исследования выбор в пользу субъективного подхода является единственно адекватным. Отечественная военная социология (В.И. Веремчук, Л.В. Певень) единодушно приходит к выводу, что объективистские критерии неприменимы в армейской среде [110, Веремчук, 2003]. Это обусловлено спецификой военной службы:
1. Организационные ограничения: Плотный распорядок дня и удаленность от культовых сооружений физически ограничивают возможности для регулярного участия в богослужениях.
2. Условия боевой обстановки: На передовой отправление формальных культов зачастую невозможно, что, однако, усиливает внутреннюю религиозность.
3. Исторический контекст: Длительный период государственного атеизма сформировал тип «невоцерковленной» религиозности, когда вера сохраняется на уровне личных убеждений, или неких традиций, как дань моде.
Таким образом, попытка измерить религиозность военнослужащего по частоте посещения храма привела бы к искаженным результатам. Эту особенность уловил Питирим Сорокин:
«Человек до сих пор представляет собой не столько существо знающее, сколько верующее, и поведение его в гораздо большей степени определяется его верованиями, символами веры и догматами, нежели научными теориями и знанием».
Операционализация методологии в данном исследовании
Методологическим ядром исследования является субъективный подход, основанный на религиозной самоидентификации. Он будет реализован в рамках комплексной, смешанной стратегии:
1. Историко-сравнительный анализ: Реконструкция субъективной религиозной идентичности А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова через анализ их писем, приказов и свидетельств современников.
2. Анкетный опрос военнослужащих: Использование многомерной модели для оценки религиозности, включающей вопросы о самоидентификации, ценностных ориентациях, мотивационной структуре и практиках религиозного копинга.
3. Полуструктурированные интервью: Глубинные интервью с участниками СВО и военными священниками для получения качественных данных о личном опыте переживания веры.
4. Case-study (анализ конкретных случаев): Анализ роли религиозного фактора в нескольких подразделениях для изучения его влияния на групповую сплоченность и морально-психологический климат.
Такой комплексный подход позволит получить целостное, объемное представление о роли и функциях религиозного фактора в формировании моральной устойчивости личного состава современной российской армии [111, Пруцкова, 2012; 20, Веремчук, 2000; 107, Дубограй, 2000].
§ 1.2. Психология веры в экстремальных условиях: от совладания со стрессом до моральной травмы
При анализе духовности как фактора моральной устойчивости военнослужащего необходимо проводить четкую демаркационную линию между подходами, принятыми в светской и религиозной (в частности, православной) педагогике и психологии. Игнорирование этих фундаментальных различий в антропологических моделях ведет к эклектичному смешению понятий, поверхностному взгляду на проблему и, как следствие, к неспособности выработать действенные методики духовно-нравственного воспитания в армии.
Амбивалентность духовности: гуманистический идеал против православного реализма
Современная светская гуманистическая педагогика и психология (А. Маслоу, К. Роджерс) обычно оперируют простой дихотомией «духовность – бездуховность». Как отмечает исследователь А.В. Козарев, в этом подходе понятие «духовность» априори окрашивается в исключительно положительные тона и определяется как высший уровень развития личности, ориентированный на непреходящие ценности [112, Козарев, 2022; 113-114, Маслоу, Роджерс]. Духовность отождествляется со стремлением к истине, добру и красоте, творчеством, самосовершенствованием. Бездуховность, соответственно, трактуется как примитивность интересов, ориентация на сугубо материальные, гедонистические и потребительские ценности. Целью воспитания в такой парадигме становится всемерное развитие и раскрытие «духовного потенциала», имманентно присущего человеку.
Православная традиция, напротив, подходит к этому феномену с гораздо большей осторожностью и богословским реализмом. Здесь используется принципиально иная, более сложная антиномия: «тёмная духовность – светлая духовность». Православная антропология исходит из того, что человек, будучи создан по образу Божию, имеет неотъемлемое стремление к трансцендентному, к выходу за пределы материального мира. Однако после грехопадения эта устремленность может быть направлена в ложную, разрушительную сторону. При этом утверждается, что такие ценности и понятия как: «свобода(ы), законность, право» и прочие ценности, транслируемые западной культурой, могут приобретать самые страшные оттенки, ибо первая и высшая ценность это – Любовь [1, Ильин, 1996]. В связи с этим:
. Светлая духовность – это жизнь в Боге, синергия (соработничество) человеческой воли и Божественной благодати, направленная на стяжание евангельских добродетелей: любви, смирения, милосердия, жертвенности.
. Тёмная духовность – это устремленность человеческого духа к падшим духовным сущностям, к самоутверждению через гордыню, власть, ненависть и разрушение. Это духовность эгоцентризма.
Такой подход не позволяет наивно отождествлять любую духовную или мистическую практику с позитивным результатом и требует глубокого анализа ее вектора и плодов. С этой точки зрения, воин, одержимый идеями расового превосходства или человеконенавистнической идеологией, может быть в высшей степени «духовным» человеком, но его духовность будет темной, демонической, ведущей к военным преступлениям и, в конечном счете, к саморазрушению. Именно поэтому наследие А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова является образцом именно светлой духовности: их вера проявлялась не в экзальтированном фанатизме, а в деятельной любви к солдату и Отечеству, в милосердии к поверженному врагу и в глубоком личном смирении, когда все победы приписывались не себе, а Богу [115, Зеньковский, 2025; 116, Лоргус, 2012].
Источники активности: потребности против страстей
Различаются и взгляды на фундаментальные источники человеческой активности. Светская психология, особенно гуманистического направления, объясняет поведение человека через учение о потребностях. Согласно иерархической модели А. Маслоу, высшими являются духовные потребности: в познании, в творчестве, в поиске смысла жизни, в самоактуализации. С этой точки зрения, духовная жизнь – это естественный процесс удовлетворения высших потребностей, который ведет к гармоничному развитию личности.
Православная психология и аскетика, не отрицая наличия у человека различных потребностей, видят корень его поступков на более глубоком уровне – в детально разработанном учении о страстях. Страсть (от слав. «страдание») – это не просто сильная эмоция, а укоренившийся в душе греховный навык, иррациональное и навязчивое влечение, искажающее ее богоданную природу. К восьми главным страстям относятся чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие и гордыня. Каждая из них является извращением естественной силы души: например, гнев как сила противодействия злу извращается в ненависть к ближнему; Стремление к самосохранению – в сребролюбие и жадность. С точки зрения православной антропологии, именно страсти, а не потребности, являются подлинными «драйверами» греховного поведения человека [117, Игнатий Брянчанинов, «Аскетические опыты»; 118, Иоанн Дамаскин, «О восьми главных страстях»].
1
В свою очередь стоит добавить: Гордость порой просто от занимаемой должности, перерастает в гордыню и надменность по отношению к товарищам и подчиненным. Как следствие перерастает в неумение критически думать, не принятия иного мнения и как следствие к безумию впавшего в прелесть; Тщеславие в поисках похвальбы старшего командира или начальника, подталкивает часто на противозаконные действия, что ведет в итоге к трагедии.
Для воинской деятельности это различение имеет решающее значение. Воин, движимый неудовлетворенными «потребностями» в признании или власти (тщеславие, гордыня), может проявлять храбрость, но она будет эгоистичной, показной и ненадежной. Он будет склонен к рисовке, позерству, к неоправданному риску для своих товарищей и подчиненных ради славы, к жестокости по отношению к ошибкам подчиненных, к пленным и мирному населению, а как следствие и к лжесвидетельству. Воин же, который с помощью веры и аскетических практик ведет внутреннюю борьбу со своими страстями, обретает подлинную силу духа – моральную стойкость, основанную на самоконтроле и смирении.
Цели воспитания: развитие качеств против борьбы со злом
Из разницы в понимании природы человека вытекают и разные цели духовного воспитания.
. Цель светской педагогики – максимально полное развитие положительных качеств и способностей, заложенных в человеке. Она сфокусирована на «строительстве» гармоничной личности путем добавления знаний, умений и формирования ценностных ориентаций [119, Рубинштейн, 2015; 120, Макаренко, 2022].
. Цель православной педагогики – освобождение человека от внутреннего зла и несовершенства. Ее фокус – на внутренней, аскетической борьбе с грехом и страстями, на очищении сердца, чтобы оно стало способным вместить Божественную благодать [121, Феофан Затворник, 2003; 122, Зелененко, 1996].
Этот фокус на внутренней борьбе является ключом к пониманию механизмов формирования подлинной моральной стойкости воина. Суворовская «Наука побеждать» – это не столько набор тактических приемов, сколько система духовной аскетики для солдата, где главный враг, которого нужно победить, – это собственный страх, лень, корысть и эгоизм [48, Суворов А.В. Наука побеждать, 1806]. Современные участники СВО в своих свидетельствах часто говорят о том же (из бесед с личным составом 88омсбр):
«На «передке» ты сражаешься не только с врагом, но и с самим собой. Со своим страхом, со злобой, которая тебя сжигает, с желанием отомстить. Если ты эту внутреннюю войну проиграешь – ты сломаешься, даже если выживешь физически. Молитва и вера помогают победить именно в этой, главной битве – битве за свою душу.»
Таким образом, православный подход к духовности, с его трезвым антропологическим реализмом, учением о страстях и акцентом на внутренней борьбе, предоставляет более глубокую и прочную основу для воспитания воина, способного не просто эффективно выполнять боевые задачи, но и сохранить в нечеловеческих условиях войны человеческий облик и моральную чистоту. Интеграция этого понимания в современную систему военно-политической работы является, по мнению В.И. Веремчука, насущной задачей для повышения ее эффективности [123, Веремчук, 2016].
Экстремальная боевая ситуация, характеризующаяся высочайшим уровнем психофизиологического напряжения, активирует у военнослужащих врожденные защитные реакции, требуя немедленной мобилизации всех внутренних ресурсов. В этом контексте религиозный копинг (religious coping) выступает как одна из наиболее эффективных адаптивных стратегий совладания (coping strategy). В психологии под этим термином понимается целенаправленное использование религиозных убеждений, ритуалов и ценностей для интерпретации стрессовых событий, управления своим эмоциональным состоянием и поиска смысловой опоры [124, Винокуров, 2025]. Механизм религиозного копинга позволяет трансформировать внешние, неконтролируемые угрозы в управляемые внутренние состояния, возвращая личности чувство субъектности и осмысленности происходящего.
Формы и механизмы позитивного религиозного копинга
В своей позитивной модальности религиозный копинг проявляется в разнообразных формах:
. Молитва как форма саморегуляции: Личная молитва в бою является не просто просьбой о помощи, но и мощной психотехникой. Она позволяет сфокусировать сознание, отвлечься от панических мыслей, нормализовать дыхание и сердечный ритм. Передавая свою судьбу в руки Бога, верующий воин снимает с себя груз гиперответственности за то, что находится вне его контроля, что высвобождает ресурсы для выполнения задачи. А.В. Суворов интуитивно понимал этот механизм, требуя от солдат молиться перед боем, – это был ключевой элемент психоэмоциональной подготовки [125, Шмырева, 2020; 126, Кандыба, 2025; 127, Сандомирский, 2025].
. Коллективные богослужения и ритуалы: Совместные молебны и молитвы создают мощное поле коллективной поддержки и чувства братства (esprit de corps). Видя, что товарищи разделяют его убеждения, воин перестает чувствовать себя одиноким. Этот опыт был характерен для флота Ф.Ф. Ушакова, где общая молитва экипажей была неотъемлемой частью подготовки, сплачивая моряков в единый духовный организм [128, Гущина, 2023; 4, Ганичев, 2002].
. Обращение к духовным наставникам: Общение с военным священником позволяет вербализовать страхи и сомнения, получить утешение и авторитетное подтверждение правильности своих действий, что особенно важно для профилактики моральной травмы [129, Федунина, 2014].
Позитивный и негативный копинг: посттравматический рост против ПТСР
Современные исследования в области психологии травмы (К. Паргамент) четко разделяют религиозный копинг на два функционально различных типа [130, Парагмент, 2000; 131, Шаньков, 2015]:
. Позитивный религиозный копинг включает поиск духовной поддержки, веру в милосердие Бога и религиозное переосмысление – попытку найти в травме высший, позитивный смысл. Военнослужащий может рассматривать опыт как испытание, укрепившее его дух. Такой подход статистически значимо связан с феноменом посттравматического роста (Post-Traumatic Growth, PTG) – позитивными личностными изменениями в результате преодоления кризиса.
. Негативный религиозный копинг, напротив, характеризуется ощущением Божественного наказания или покинутости, сомнением в силе и любви Бога, приписыванием происходящего действию демонических сил. Такой взгляд усугубляет травму, добавляя к ней экзистенциальный кризис. Лонгитюдные исследования американских и израильских ветеранов показывают, что солдаты, склонные к негативному копингу, значительно чаще и в более тяжелой форме развивают симптоматику ПТСР.
Эмпирические данные из зоны СВО
Новейшие российские исследования подтверждают протективную роль позитивной религиозности. В исследовании Е.Ю. Шкатовой и М.В. Ларских на выборке комбатантов СВО было установлено, что воцерковленные участники боевых действий демонстрировали статистически значимо лучшие адаптивные способности, более низкие показатели по шкалам ПТСР и депрессии и более высокие – по шкале посттравматического роста по сравнению с нерелигиозными испытуемыми [132, Шкатова, Ларских, 2025]. Вера выступала для них мощным смыслообразующим и защитным фактором. Эти выводы находят подтверждение в свидетельствах военнослужащих (из бесед с личным составом 88омсбр):
«Когда ты видишь смерть каждый день, легко ожесточиться, потерять себя. Вера – это то, что держит. Это как внутренний компас, который не дает сбиться с пути. Ты понимаешь, что ты здесь не просто так, что защищаешь свой дом, свою семью, свою веру. И это дает силы идти дальше, даже когда сил уже нет. И помогает остаться человеком.»
Таким образом, религиозный копинг является комплексной духовно-практической стратегией, которая при своей позитивной направленности способна значительно повысить резистентность военнослужащего к боевому стрессу, снизить риск развития посттравматических расстройств и способствовать его дальнейшему личностному и духовному росту.
Для глубокого понимания психологии современного военнослужащего и выстраивания эффективной системы поддержки необходимо четко разграничивать посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) и моральную травму (moral injury). Несмотря на возможную схожесть симптоматики, они имеют принципиально разную природу и требуют разных подходов к терапии.
Страх против стыда: дифференциальная диагностика
ПТСР, согласно классическим представлениям, является реакцией психики на запредельный, витальный страх, связанный с угрозой жизни [133, Тарабрина, 2001]. Это, по своей сути, расстройство памяти и системы тревоги. Ключевые симптомы – флешбэки, гиперреактивность, избегание и эмоциональное оцепенение.
Моральная травма – это не реакция на страх, а глубокое духовное страдание, «рана души», возникающая вследствие совершения, несвершения или свидетельства действий, которые кардинально нарушают глубинные нравственные убеждения личности (например, участие в событиях с гибелью друзей, товарищей, или мирных жителей). Ключевым аффектом здесь является не страх, а всепоглощающий стыд, вина и духовный кризис. Человек начинает воспринимать себя как «испорченного», что ведет к саморазрушительному поведению и утрате смысла жизни. Если ПТСР можно описать как «я чуть не погиб», то суть моральной травмы – «я стал тем, кем никогда не хотел быть, потому что не сделал то, что мог, или не мог».
Двойственная роль религии: источник конфликта и путь к исцелению
В контексте моральной травмы религия проявляет свою амбивалентную природу. С одной стороны, для верующего воина она может стать источником моральной травмы. Конфликт между заповедью «Не убий» и боевыми задачами порождает состояние «духовной борьбы» (spiritual struggle) – мучительное переживание покинутости Богом, гнева на Него или чувства собственной греховности [134, Ведерников, 2022]. С другой стороны, именно религия предоставляет уникальные, не имеющие аналогов в светской психотерапии, механизмы исцеления. Моральная травма, будучи раной духовной, требует духовного же врачевания. Светский психолог может помочь справиться с чувством вины, но не может даровать прощение. Практики традиционных религий направлены на восстановление разрушенной связи человека с Богом и совестью.
. В православии центральное место занимает настоящее, глубоко пережитое Таинство Покаяния (Исповедь). Это сакраментальный акт, в котором священник властью, данной ему от Бога, отпускает грехи, что позволяет воину примириться с собой и своим опытом.
. В исламе существует практика тауба (покаяния), которое включает осознание греха, раскаяние и намерение не возвращаться к нему, что также дарует освобождение от груза вины.
Военный священник как посредник в исцелении
В исцелении моральной травмы институт военного духовенства приобретает ключевое значение. Грамотный военный священник выступает в роли посредника, помогая воину восстановить нравственную целостность. Его уникальность в том, что он понимает контекст боевой обстановки, обладает соответствующим духовным авторитетом и обеспечивает абсолютную конфиденциальность исповеди [135, Котельников, Пикалов, 2023]. Эта функция была одной из главных для полковых священников в армии Суворова и сегодня мы видим некие попытки возрождения данного опыта в зоне СВО [136, Василенков, 2022]:
«После тяжелых боев за город N. ко мне выстроилась очередь на исповедь. Люди приходили не со страхом, а с тяжестью на сердце… Один парень, оператор ПТУР, со слезами на глазах исповедовался в том, что сжег вражескую БМП с экипажем. Он выполнил приказ, спас своих товарищей, но образ горящих людей не давал ему покоя. Моя задача была… засвидетельствовать ему Божье прощение. Без этого он бы вернулся домой с незаживающей раной в душе»
Таким образом, моральная травма является одной из самых серьезных угроз для духовного здоровья комбатанта. Религия предоставляет уникальные инструменты для ее преодоления, где ключевую роль может играть институт военного духовенства.
Анализ зарубежной военной практики показывает, что передовые армии мира давно перешли от интуитивного использования религиозного фактора к его целенаправленной институционализации – процессу превращения спонтанных практик в устойчивые, управляемые системы, интегрированные в структуру морально-психологического обеспечения.