Вера как щит и меч Российской Армии в зоне СВО
- -
- 100%
- +
Другими словами, у армии России, есть некое «секретное» оружие, которым оно не пользуется и даже больше – отвергает. И напротив, наши вероятные противники, ведя войну в том числе по извращению и отрицанию религии в гражданском обществе, в армии своих стран, используют данный религиозный механизм в полном объеме.
Модель США: «Духовная готовность» как элемент боевой подготовки
Наиболее системно этот подход реализован в ВС США, где Корпус капелланов (US Army Chaplain Corps) является одной из старейших служб. Американская военная доктрина оперирует понятием «духовной готовности» (spiritual readiness) как неотъемлемого компонента общей боеготовности. Капелланские службы внедряют целевые программы, такие как «Building Spiritual Strength» («Построение духовной силы»). Это структурированное вмешательство для военнослужащих, переживших травму, направленное на снижение религиозного напряжения, усиление смыслообразования и обучение духовным практикам саморегуляции [137, Челпанова, 2018].
Модель Израиля: интеграция в систему контроля боевого стресса
Армия обороны Израиля (ЦАХАЛ) демонстрирует высокоинтегрированный подход. Военные раввины являются неотъемлемой частью подразделений Combat and Operational Stress Control (COSC) – системы контроля боевого стресса. Особенностью израильской модели является тесная интеграция духовной поддержки в общую медицинскую и психологическую работу. Капелланы действуют в связке с психологами и врачами, реализуя принципы «проксимальности» (близости к месту событий) и «незамедлительности» вмешательства [138, Котельников, 2022].
Российская практика: от героических инициатив к системной необходимости
В исторической ретроспективе Русская императорская армия обладала одной из самых развитых систем военного духовенства. В полках Суворова священник был штатной единицей, отвечающей за нравственное состояние личного состава [139, Котков, 2003]. Эта система была разрушена после 1917 года, и ее возрождение началось лишь в 1990-е годы.
Сегодня, несмотря на самоотверженную работу военного духовенства в зоне СВО, системная институционализация религиозного копинга как управляемого ресурса все еще находится в стадии формирования [86, Веремчук, 2016]. Наблюдения показывают, что подразделения, где постоянно присутствует священник, демонстрируют более высокие показатели сплоченности и устойчивости. Существует огромный «запрос снизу» на духовную поддержку. Однако ее удовлетворение часто остается результатом индивидуальной инициативы священника или командира, а не плодом системной работы. Отсутствие штатного священника в каждом батальоне на передовой, нехватка походных храмов и недостаточное понимание многими командирами (или еще хуже дичайшего отрицания) потенциала религиозной работы представляют собой системный пробел в морально-психологическом обеспечении. Опыт СВО показывает, что необходим переход от героических импровизаций к построению полноценного и системного военно-религиозного института.
Но хочется предостеречь от глупой уверенности, что данный духовный подвиг по работе с военнослужащими, это исключительная привилегия войсковых священников, это изначально неверный посыл и самоустранения командира от воспитание личного состава на собственном примере.
Эмпирические наблюдения об эффективности духовных практик находят подтверждение на нейробиологическом уровне. Достижения нейронаук позволяют перейти от метафорического описания «силы духа» к анализу конкретных механизмов, лежащих в основе религиозного копинга.
Нейробиология молитвы: от гормонов стресса к «центру страха»
В состоянии боевого стресса в организме доминирует симпатическая нервная система (реакция «бей или беги»), происходит выброс «гормонов стресса» – кортизола и адреналина. При продолжительном или длительном воздействии они истощают психику. Исследования с использованием фМРТ показывают, что духовные практики (молитва, медитация) оказывают противоположный эффект: активируют парасимпатическую нервную систему, снижая уровень кортизола и адреналина и стимулируя выработку эндорфинов и серотонина.
Ключевым открытием стало установление влияния этих практик на миндалевидное тело (амигдалу) – структуру мозга, ответственную за генерацию страха. Молитва снижает реактивность амигдалы и усиливает ее связь с префронтальной корой, отвечающей за волевой контроль и принятие решений. Иными словами, вера помогает «взять страх под контроль», подчиняя инстинкты высшим когнитивным функциям [140, Карпенко, 2023]. Это подтверждается свидетельствами бойцов СВО:
Когда начинается обстрел, первая реакция – паника. Но ты начинаешь читать про себя «Живый в помощи Вышняго…», и происходит что-то странное. Дыхание выравнивается, сердце перестает колотиться, и в голове наступает ясность. Ты начинаешь делать то, что должен, – спокойно, без суеты [141, Николаев, 2024].
Измененные состояния сознания
Одним из наиболее ярких феноменов в бою является субъективное «растяжение» времени», или тахипсихия. В моменты смертельной опасности мозг, перегруженный адреналином, обрабатывает информацию с колоссальной скоростью, в результате чего события, длящиеся доли секунды, могут восприниматься как растянутые. Хрестоматийным примером является свидетельство ветерана Великой Отечественной Войны В.И. Трунина [142, В.И. Трунин], который во время боя субъективно воспринимал полет вражеского снаряда как замедленный процесс, что позволило ему совершить действия по спасению товарища.
Именно такие пограничные состояния психики становятся почвой для формирования трансцендентных представлений. В зависимости от мировоззрения, этот опыт может интерпретироваться двумя путями:
1. Религиозный путь: Пережитое (спасение, тахипсихия) интерпретируется как чудо, прямое вмешательство Бога или святых. Такое объяснение многократно усиливает веру и дает чувство защищенности.
2. Паранаучный (магический) путь: при отсутствии религиозных убеждений боец может прийти к вере в собственную «заговоренность» или удачу.
Хотя второй путь также выполняет защитную функцию, первый является более конструктивным, так как вписывает опыт в целостную и позитивную картину мира. Наследие Суворова и Ушакова ценно тем, что они давали воинам именно религиозную рамку для интерпретации «чудесных» событий, направляя их духовный поиск в русло православной веры [143, Апанасюк, 2015; 144, Кузнецов, 2011]. Эта традиция продолжается и сегодня: для многих бойцов СВО личный опыт чудесного спасения становится точкой входа в осмысленную религиозную жизнь и источником несокрушимой моральной стойкости.
«Невозможно никак объяснить научно, когда ты снял броник и шлем в замкнутом пространстве, в туннели и залетел камикадзе, дальше подрыв в 5-7 метрах от тебя на высоте твоей головы, и много раненых перед тобой, сзади тебя, получается, что осколки как бы прошли сквозь тебя и не царапинки… Первая реакция после мгновенного осознания происшедшего промелькнувшие слова из псалма 90-го и крыльями своими… Далее, поднять голову вверх и промолвить, спасибо Господи, Я все понял…» – старший офицер с позывным ГВАРТ, июль-август, 2023 г.
§ 1.3. Социально-институциональные аспекты религии в армии: от групповой сплоченности до института капелланства
В структуре воинского подразделения, особенно в условиях выполнения боевых задач, религиозные практики и символы становятся мощным катализатором формирования общих смыслов и ценностей. Этот процесс обеспечивает трансформацию совокупности отдельных индивидуумов в солидарное и морально устойчивое боевое сообщество, обладающее тем, что в классической военной социологии принято называть «esprit de corps» (боевой дух). Данное понятие, подробно исследованное в трудах Н.Н. Головина, означает не просто высокий моральный дух, а особое состояние коллективного сознания, характеризующееся высочайшим уровнем групповой сплоченности, взаимного доверия, гордости за свое подразделение и готовности к самопожертвованию ради общей цели и боевых товарищей [14, Головин Н.Н.]. Религия выступает одним из наиболее эффективных инструментов для генерации и поддержания этого духа.
Ритуал как генератор «коллективного кипения»
Социологический механизм этого явления был глубоко проанализирован еще классиком социологии Эмилем Дюркгеймом, который ввел понятие «коллективного кипения» (collective effervescence). Этим термином он обозначал состояние интенсивного эмоционального и духовного подъема, испытываемого группой в ходе совместных, синхронизированных ритуальных действий. Совместные с командованием религиозные обряды, общие молитвы, участие в богослужениях в полевых условиях становятся именно таким мощным социальным ритуалом. Они выводят военнослужащих из рутины и ужаса боевой работы, создают острое ощущение единства и сопричастности к чему-то высшему, трансцендентному. В этот момент индивидуальные страхи и тревоги отступают на второй план, растворяясь в общем эмоциональном порыве, а бойцы переживают опыт принадлежности к общности, которая превосходит их индивидуальное существование. А если еще и старший командир сможет рассказать и свой опыт с отсылкой к религиозным познаниям, то все это, в свою очередь, вырабатывает военнослужащих глубокое, почти иррациональное доверие друг к другу, полное уважение к командованию и безусловную готовность к взаимовыручке, к приказам на выполнение боевых задач.
Исторически, этот механизм гениально использовался великими русскими полководцами. Из известного: А.В. Суворов сделал совместную утреннюю и вечернюю молитву обязательным элементом распорядка дня своих войск. Это был не формальный акт, а ежедневный ритуал, который напоминал каждому солдату, от фельдмаршала до рядового, об их единстве перед лицом Бога и общей миссии служения Отечеству. Аналогично, адмирал Ф.Ф. Ушаков перед каждым морским сражением проводил на флагманском корабле молебен, на котором, по возможности, присутствовали командиры других кораблей эскадры. Этот ритуал синхронизировал духовное состояние командиров, создавал мощное поле уверенности в победе, которое затем транслировалось на всю эскадру [145, Сретенский монастырь, 2001; 146, Тагильская епархия, 2018].
В ходе Специальной военной операции эта практика получила новое, экзистенциальное рождение. Военные священники, а также некоторые командиры подразделений, регулярно проводят богослужения в блиндажах, полевых лагерях, часто прямо на линии боевого соприкосновения. Эти службы становятся точками того самого «коллективного кипения».
Батюшка рассказывает, что по вечерам они садились в подразделении попить чайку, и начиналось очень важное общение, которое порой длилось 6–8 часов [147, «Военный священник рассказал о служении…», 2022]:
«Все беседы на мирские, житейские темы плавно переходили на темы духовные. Им все было интересно. Спрашивали, как могут быть рядом церковь и армия, не противоречит ли это служение заповедям Христа. Искали для себя ответы на вопрос, что им приходится переносить, выполняя воинский долг. Я рассказывал о священниках, которые в годы Великой Отечественной войны, при гибели командиров, поднимали в атаку солдат и вели за собой – не с оружием в руках, а крестом и своим духом.»
Еще одно свидетельство приводит старший офицер 88 омсбр, позывной ГВАРТ (2024 г):
«Как-то летом 24 года, когда нас вывели на полигон, прибыл молодой священник по линии окружного распределения и попросил определить ему подразделения для работы. Отправил его в 1 мсб, где люди были свидетелями множества чудес на лбс. Во второй половине дня опять повстречался с ним на выходе. Спросил, как прошла беседа. Реакция его была настолько бурной, о одухотворенности и вере людей данного батальона, что складывалось впечатление, что не он их учил, а они ему многое преподали… Последняя его фраза была примерно такая: – обязательно расскажу владыке об этом батальоне, я никогда еще не видел столько глубоко верующих военнослужащих…» [88 омсбр, старший офицер, позывной ГВАРТ, 2024].
Механизмы конструирования сплоченности
Военная социология традиционно выделяет три ключевых механизма конструирования групповой сплоченности в воинском коллективе:
1. Военно-профессиональная кооперация: слаженность, основанная на совместном выполнении задач, знании маневра и уверенности в профессионализме товарищей.
2. Межличностная совместимость: симпатия и дружба, возникающие на основе общих интересов, психологической совместимости и неформального общения.
3. Ценностно-ориентированное единство: сплоченность, основанная на разделяемых всеми членами группы ценностях, убеждениях и общем понимании целей и смысла своей деятельности.
Религиозная общность, формируемая и поддерживаемая через регулярные общие ритуалы и пасторскую работу, напрямую воздействует на третий, самый глубокий и прочный уровень, одновременно усиливая и два первых [148, Зотов, 2019; 149, Астэр, 2024]. Она создает прочный морально-идеологический консенсус, который нивелирует социальные, этнические и психологические различия между военнослужащими. Перед лицом Бога все оказываются равны, и единственным критерием оценки становится личная доблесть и верность долгу. В многонациональной российской армии, где плечом к плечу служат представители десятков народов, именно общность традиционных духовных ценностей (православия, ислама, буддизма) создает ту уникальную атмосферу доверия,
2
которая является основой подлинного боевого братства [150, Ромахин, 2020].
Практические исследования, проведенные в ходе современных военных конфликтов, подтверждают: подразделения, где на системной основе ведется духовно-нравственная работа, демонстрируют измеримые позитивные результаты. Отмечается значительное снижение числа дисциплинарных проступков, более высокий уровень боевой мотивации и готовности к выполнению самых сложных задач [151, Закомолдин, 2012].
Одной из ключевых социальных функций религии, имеющей прямое прикладное значение в военном деле, является интегрирующая функция. С социологической точки зрения, она заключается в способности религии объединить разрозненных индивидов и социальные группы, в единую и сплоченную общность (community) со схожими ценностными ориентациями. Как отмечал Питирим Сорокин, именно общая система ценностей и смыслов является «цементом» любого социального организма, позволяя ему действовать как единое целое [152, Муравьев, 2016]. В условиях войны религия создает «священный космос», общую систему символов, которая формирует прочную коллективную идентичность «мы» и легитимизирует борьбу с «ними» – врагом, угрожающим этой общности и ее святыням.
Исторический прототип: Духовное собирание Руси на Куликовом поле
Классическим, архетипическим примером проявления этой функции в отечественной истории является подготовка к Куликовской битве 1380 года. В условиях политической раздробленности и психологического упадка, вызванного игом, именно духовный авторитет Русской Православной Церкви стал той силой, которая смогла собрать нацию. Благословение, полученное великим князем Дмитрием Донским от преподобного Сергия Радонежского, имело колоссальное символическое значение – это был акт сакрализации битвы, превращавший ее из политической авантюры в общенародную, священную войну. [153, Родина, 2015; 154, Куликовская битва и русское возрождение, 2005].
Особую роль в этом процессе сыграл поединок воина-инока Александра Пересвета с ордынским богатырем Челубеем. Поступок Пересвета, монаха, по благословению надевшего доспехи, был многоуровневым символическим актом:
. Символ единства: Он показал, что в деле защиты Родины стираются границы между духовным и мирским сословиями.
. Жертвенный пример: Пересвет сознательно шел на верную смерть, его подвиг был актом высшего христианского самопожертвования – готовности «положить душу свою за друзей своих».
. Знак Божьего благоволения: Исход поединка – одновременная гибель обоих воинов – был воспринят русским войском как знак того, что Небесные силы готовы принять жертву и даровать победу [155, Фонд Андрея Меликова, 2022; 156, Поединок богатырей Пересвета и Челубея, 2003].
Таким образом, жертвенный подвиг Пересвета вызвал в русском войске состояние того самого «коллективного кипения», которое сплотило разрозненные дружины в единый духовный организм и предопределило исход сражения еще до его начала. Этот же механизм интеграции через веру виртуозно использовали А.В. Суворов и Ф.Ф. Ушаков, делая ставку на православную идентичность как на объединяющее начало [157, Белоусов, 2003; 158, Абсолютное мышление…, 2023].
Многонациональное единство как фактор воссоздания российской государственности в Смутное время (1611-1612 гг.)
История дает нам убедительные примеры того, как религиозный фактор, объединяя многонациональный народ вокруг общей духовной цели, становится решающим инструментом национального спасения. Смутное время начала XVII века – ярчайшая иллюстрация этого феномена.
К 1610-1612 годам Российское государство оказалось на грани национальной катастрофы и утраты государственного суверенитета. Московский Кремль был занят польским гарнизоном, боярская Дума присягнула католическому королевичу Владиславу, центральная власть фактически прекратила существование. Значительные территории находились под контролем иностранных интервентов: шведы захватили Новгород и побережье, поляки удерживали Смоленск и западные земли. Как отмечается в резолюции Всемирного Русского Народного Собора, «самую страшную перспективу представлял подрыв духовной идентичности русского народа – отказ от Православия и латинизация Руси, что означало бы полное разрушение цивилизационных основ страны».
В этих условиях начался процесс формирования народных ополчений, ставший уникальным примером многонационального единства, скрепленного общей религиозной идеей защиты православной веры и Отечества. Исследования показывают, что Второе народное ополчение 1611-1612 годов имело выраженный многонациональный характер. Вместе с русскими в земских полках сражались украинские казаки (черкасы), белорусы, татары, мордва, чуваши, башкиры, коми, удмурты, марийцы и представители других народов. По данным современных историков, в ополчении участвовали представители более 15 народов и народностей, населявших Россию того времени [150, Ромахин, 2020; 151, Закомолдин, 2012].
«История развития российского общества (например, события Смутного времени XVII века) убедительно демонстрирует, что православная вера сплачивала различные слои и народности вокруг одной духовной идеи – защиты Отечества.»
Особого внимания заслуживает участие татарских воинских контингентов в освобождении Москвы. Как отмечает казанский историк Булат Раимович Рахимзянов, «в ополчении 1612 года участвовали отряды татарских мурз, а в 1613 году был издан царский указ о верстании татар на военную службу». Этот факт тем более примечателен, что со времени взятия Казани Иваном Грозным прошло менее 60 лет, однако татарская знать, осознавая общность исторической судьбы с русским народом, приняла активное участие в борьбе против польской интервенции.
Духовным символом, объединяющим все народы России в едином порыве, стала Казанская икона Божией Матери [177, Православие.ru, 2023]. Образ, обретенный в Казани в 1579 году и ставший символом примирения русского и татарского народов, был передан князю Дмитрию Пожарскому казаками и «возглавил» ополчение в его походе на Москву. Как отмечает Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, «перед этим чудотворным образом молились Пожарский и Минин, и именно она спасла наш народ от иностранной интервенции» [34, Кирилл, Патриарх Московский, 2022].
Освобождение Москвы в октябре 1612 года и последующее избрание нового царя на Земском соборе 1613 года завершили процесс воссоздания российской государственности. Принципиально важно подчеркнуть, что современная Российская Федерация является исторической правопреемницей государства, воссозданного совместными усилиями всех народов России. Эта многонациональная общность, скрепленная православной верой и взаимным уважением к традиционным религиям, прошла через века испытаний: совместно отразила нашествие шведов и турок, разгромила наполеоновскую армию под Бородином (где войска были благословлены Смоленской иконой Божией Матери), выстояла в Великой Отечественной войне, пережила лихолетье 1990-х годов и сегодня защищает свой суверенитет в ходе Специальной военной операции.
Таким образом, религиозный фактор, будучи стержнем национальной идентичности и духовным основанием межнационального единства, исторически доказал свою роль как стратегического ресурса государственного строительства и национальной обороны. Этот исторический опыт сохраняет свою актуальность и требует системного осмысления для применения в современных условиях.
Современный контекст: межконфессиональное братство в условиях СВО
Интегрирующая функция религии не утратила актуальности и в современных условиях, получив подтверждение в ходе СВО. Более того, в поликонфессиональной и многонациональной российской армии она проявляется в новом, еще более глубоком качестве – как фактор межконфессионального боевого братства.
Показателен случай, описанный в своем свидетельстве командиром одного из подразделений с позывным «Купол». Во время внезапного ракетного удара по расположению его отряда, когда ситуация казалась безвыходной, он, будучи православным верующим, инстинктивно начал громко молиться [159, Аргументы и факты, 2023]:
«Я стал молиться вслух, потому что я верующий человек. И услышал, что рядом молится мой боец, мусульманин. Я на русском, он на своем. Но мы молились об одном и том же. Мы молились о спасении. В тот момент мы были не православный и мусульманин, мы были просто два воина, которые просят Бога о помощи. И Он нас услышал»
Этот эпизод является ярчайшей иллюстрацией того, как в критический момент экзистенциальной угрозы общая судьба и единый духовный порыв стирают догматические и обрядовые различия. Общая вера в Высшую Справедливость и надежда на спасение становятся фундаментом, который превращает группу солдат разных национальностей и вероисповеданий в единый, монолитный коллектив. Общая угроза и общая молитва создают более глубокий уровень единства, чем устав и приказы. Этот феномен регулярно наблюдается в зоне СВО, где совместная деятельность православных священников, мусульманских имамов и буддийских лам в одних и тех же подразделениях становится нормой [160, Патриархия.ру, 2024]. Это способствует формированию уникальной российской модели боевого братства, основанного на взаимном уважении к духовным традициям друг друга и служении единому Отечеству.
Нетривиальный ракурс на глубинное психологическое сходство армии и религиозной общины дает классический психоанализ. Основатель этого направления, Зигмунд Фрейд, в своей работе «Психология масс и анализ человеческого «я утверждал, что и Церковь, и войско представляют собой высокоорганизованные «искусственные массы». В отличие от естественных, стихийно возникающих масс (например, толпы), их устойчивость требует применения «внешнего насилия» для предотвращения распада и обеспечивается одним и тем же глубинным психологическим механизмом, основанным на либидинальных (эмоциональных) связях [161, Фрейд, 1923].
Вождь как «Отец»: иллюзия равной любви
По мнению Фрейда, в обоих типах этих масс существует верховный вождь (Христос для Церкви, полководец для армии), который занимает в психике каждого индивида особое место. Бессознательно он ставится на место «идеала Я» (Ego Ideal) – инстанции, отвечающей за совесть, самооценку и стремление к совершенству. Центральным элементом, обеспечивающим стабильность всей структуры, является создаваемая в массе иллюзия [161, Фрейд, 1923]:
«…существует одно и то же ложное убеждение (иллюзия), что глава – в католической церкви Христос, в армии – главнокомандующий – любит одинаково всех индивидов, входящих в массу. От этой иллюзии зависит все; если она исчезнет, тогда немедленно… распадутся как церковь, так и войско»
Эта бессознательная идентификация с лидером, вера в то, что он является всеобщим, справедливым и любящим «отцом», и порождает прочную эмоциональную связь между членами группы. Они перестают быть конкурентами за любовь «отца», и их взаимная ревность преобразуется в чувство солидарности, которое и составляет основу глубокой сплоченности.
Механизм боевого братства
Именно этот механизм, по Фрейду, объясняет феномен боевого братства. Горизонтальные связи между солдатами являются производными от вертикальных связей каждого из них с командиром. Фрейд подчеркивает: связь каждого солдата с командиром является причиной их связи друг с другом [161, Фрейд, 1923]. Они становятся «сотоварищами», потому что идентифицируют себя друг с другом через общую сыновнюю любовь к своему вождю.