Закат солнца, восход стали

Койотль улыбался. Кровь текла из разбитой челюсти, смешиваясь со слюной, капала на грудь, на щит. Он поднял копьё в обе руки — как биту, размахнулся, целя в голову.

Соболев пригнулся. Копьё прошло над головой — ветер сбил волосы, засвистел в ушах. Он ухватился за древко обеими руками и рванул на себя — резко, неожиданно, всей тяжестью тела.

Койотль не удержал равновесие. Они закружились, борясь за оружие, сцепившись, как два зверя. Древко трещало, скрипело, готовое вот-вот переломиться. Соболев ударил головой в лицо — лбом в переносицу.

Хруст. Кровь брызнула из носа Койотля — чёрная, густая, как масло, залила глаза, потекла по губам. Койотль зарычал, замотал головой, но не отпустил копьё.

Тогда Соболев сделал то, чему учил его Кукла. Он отпустил древко, шагнул ещё ближе — вплотную, грудью в грудь. И ударил коленом в пах, потом локтем по шее, потом ещё раз коленом — в бедро, в то же место, по той же мышце. Коротко, без замаха, как бьют только профессионалы.

Койотль зарычал, но не упал. Он ударил кулаком в плечо Соболева — глухо, тяжело, как кувалдой. Боль обожгла ключицу, отдала в шею, в затылок. Соболев не вскрикнул — только выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как немеет рука. Но не отпустил дистанцию. Помнил: если отступить сейчас — Койотль добьёт.

Копьё наконец выпало из рук Койотля.

Соболев подхватил его, перехватил поудобнее — древко скользкое от крови, чужой и своей. Койотль стоял на шатающихся ногах, щит опущен, лицо залито красным, дыхание хриплое. Соболев сделал выпад — не в тело, в ногу. Обсидиан разрезал мышцу бедра, как горячий нож — масло. Койотль закричал — высоко, по-бабьи, как раненый зверь. Упал на одно колено. Кровь хлестала между пальцами, заливая землю.

Соболев поднял копьё для последнего удара. Остриё нацелено в горло. Койотль смотрел снизу вверх — с ненавистью, болью, непониманием. В его глазах не было страха. Было только одно: «Почему?»

И Соболев остановился.

Опустил копьё. Бросил на землю с таким звоном, что эхо покатилось по полю, отразилось от стен домов и замерло где-то в джунглях.

— Сдавайся.

Койотль молчал. Толпа молчала. Слышно было, как ветер шевелит верёвки ограждения.

— Сдавайся, — повторил Соболев. Голос не дрожал. — Я не хочу твоей смерти. Ты хороший воин. Но сегодня победил я.

Койотль опустил голову. Плечи обвисли, щит выпал из ослабевшей руки, грохнулся в грязь.

— Я сдаюсь, — прошептал он.

Койотль смотрел на копьё. Потом на Соболева. В его глазах не было благодарности. Было недоумение. Так смотрят на человека, который сделал нечто, выходящее за пределы понимания.

Тишина. А потом — рёв. Толпа загудела, сначала низко, как приближающаяся волна, потом всё громче, захлёбываясь, перекатываясь. Кто-то закричал: «Железный человек!» Кто-то: «Он не убил!» Кто-то заплакал. Дети, которые не понимали, что происходит, просто кричали вместе со всеми. Женщины падали на колени, старики крестились — по-своему, касаясь лба, губ и груди.

Соболев стоял на поле, босиком, в разодранной футболке, весь в грязи, поту и чужой крови. Дышал тяжело, прерывисто, но стоял прямо. И смотрел, как люди кричат его имя.

Текуичпо подошла первой. Прошла сквозь расступившуюся толпу, ступая босиком по грязи, пятная подол голубой накидки. Протянула руку, коснулась его лица — там, где ссадина на скуле.

— Ты победил. Теперь ты не чужак.

— Я им и не был.

Она улыбнулась. По-настоящему, впервые. Не той холодной усмешкой, которой встречала его во дворце, а тепло, открыто, как солнце.

— Моё имя — Яолли. «Та, кто смотрит в темноту».

— Красивое имя.

Она взяла его за руку. Повела к дворцу. Люди кланялись, касались его плеч, спины, рук — боязливо, благоговейно. Дети протягивали руки, но матери оттаскивали.

Соболев шёл, чувствуя, как кровь течёт по ноге, как саднит разбитая губа, как ноют рёбра. Нога подкашивалась, но он не останавливался. Он не смотрел под ноги — нельзя показывать слабость. Только шёл, чувствуя, как пальцы Яолли сжимают его руку. Только считал шаги. Один. Два. Три. Главное — не упасть. Главное — дойти.

Он сунул руку в карман, сжал бегемота — и пошёл дальше.

Кукла не увидел этот бой. Кукла не увидит ничего.

Он выиграл. Но цена была выше, чем он готов был платить

Конец пятой главы.

Глава шестая. Имя

Раздел 1. Дорога сквозь толпу

Они шли медленно. Толпа расступалась перед ними, как вода перед носом пироги — неохотно, с шёпотом и вздохами, с затяжными взглядами, которые липли к куртке, к окровавленной штанине, к лицу, разбитому в бою. Соболев чувствовал на себе сотни глаз — любопытных, испуганных, благоговейных. Чьи-то руки тянулись к нему, но замирали в сантиметре от плеча, от спины, от пальцев, сжимавших край куртки. Ему казалось, что он идёт сквозь лес, где каждый лист — глаз, а каждый шорох — молитва или проклятие.

Текуичпо — Яолли, он заставлял себя называть её новым именем, — шла рядом, не отпуская его руки. Её пальцы были тёплыми, сухими, с маленькими мозолями на ладони — от копья, от весла, от жизни, которую он не мог себе представить. Она не смотрела по сторонам. Только вперёд, на вход во дворец, который уже открывался перед ними, выпуская слуг с подносами и факелами.

— Ты истекаешь кровью, — сказала она негромко, не глядя на него, но он почувствовал, как её пальцы чуть сжались. — Койотль задел бедро. Обсидиан режет чисто, но глубоко.

— Я заметил.

— Нужно зашить. Прямо сейчас.

— У меня есть свой врач. На корабле.

— До корабля ты не дойдёшь. — Она остановилась на секунду, повернула к нему голову. — Ты потерял много крови. Вижу по губам — они бледные. И по тому, как ты давишь на меня. Не спорь.

Соболев не спорил. Он и правда чувствовал слабость — нога стала ватной, каждый шаг отдавался тупой пульсацией в ране, и каждый следующий шаг требовал всё больше усилий. Он опирался на Яолли сильнее, чем хотел бы, но она не жаловалась. Её плечо было узким, но жёстким, как корень дерева, вросший в каменистую почву.

Во дворце было прохладно. Фонтаны журчали громче обычного — вода падала с высоты, разбиваясь о каменные чаши, и этот звук почему-то казался оглушительным. Может быть, ему просто чудилось от потери крови. В коридорах горели все факелы, слуги и жрецы жались к стенам, пропуская их. Соболев заметил, что многие кланяются ему — низко, до земли. Тем, кто кланялся Яолли, она не отвечала.

Они прошли мимо комнаты, где Соболев жил последние дни. Яолли повела его дальше, вглубь дворца, туда, куда его раньше не водили. Коридоры становились уже, факелы — реже, воздух — прохладнее и тяжелее, пропитанный запахом старых циновок и сухих цветов.

— Куда мы?

— Ко мне. Там чище.

Её личные покои оказались небольшими. Небольшая комната, разделённая циновкой на две половины: спальная и, судя по всему, оружейная. На стенах висели копья, щиты, атлатли, колчаны со стрелами. В углу стоял невысокий столик, на котором лежали развёрнутые листы аматля с рисунками — воины, битвы, звёзды. И ни одного украшения. Ни золота, ни нефрита, ни перьев. Только оружие и схемы.

Она усадила его на циновку, сама села напротив, сложив ноги по-турецки. Крикнула что-то на науатле — резко, повелительно, как отдаёт приказы военачальник. Из-за двери появилась старая женщина с седыми волосами, заплетёнными в две косы, и с кожаным мешочком в руках. Её лицо было изрезано морщинами, глубокими, как сухие русла рек, а глаза — чёрные, живые, цепкие.

— Это Тенек, — сказала Яолли. — Моя кормилица. Она умеет зашивать раны. Лучше, чем ваши химики.

— Посмотрим.

Старая женщина опустилась на колени рядом с Соболевым. Не спросив разрешения, разорвала штанину от колена до середины бедра — одним резким движением, так что ткань треснула по шву. Рана была длинной — пальца четыре, не меньше, — но неглубокой. Обсидиан скользнул по касательной, не задев мышцу. Кровь уже начала сворачиваться, образуя тёмную корку по краям, и рана выглядела как улыбка, нарисованная на коже кривым художником.

Тенек достала из мешочка иглу — не металлическую, из рыбьей кости, тонкую и острую, с неестественно белым отливом. И нить — сухую, скрученную, похожую на кишку. Она понюхала нить, потом лизнула её. Соболев не спросил зачем.

— Не дёргайся, — сказала Яолли. — Она сделает быстро.

Соболев закусил губу. Первый укол иглы был резким — кость вошла в кожу труднее, чем сталь, с тупым, почти хрустящим звуком. Но дальше пошло легче. Тенек шила сноровисто, без дрожи в руках, накладывая стежок за стежком, затягивая нить с равномерным, механическим усилием. Её пальцы были жёсткими, с узловатыми суставами, и пахло от них травами и сухой кровью.

Соболев смотрел в потолок — кедровые брёвна, тёмные, с потёртостями, по которым можно было читать историю этого дома. Считал балки, чтобы не думать о боли.

— Ты была на поле? — спросил он, чтобы отвлечься.

— Да. На трибуне, рядом с отцом. Он сидел неподвижно, но я видела, как он сжал подлокотник, когда ты упал.

— Он что-нибудь сказал, когда я бросил копьё?

— Ничего. — Яолли помолчала, потом добавила тише: — Но его пальцы перестали перебирать бусы. В первый раз за весь бой. Я думала, он перестал дышать.

— Он доволен?

— Он думает. — Она поджала губы. — Мой отец всегда думает. Это его способ не принимать решений.

Соболев усмехнулся — уголком рта, не разжимая зубов. Тенек тем временем заканчивала последний стежок, завязала узел, откусила нить.

— Ты поступил умно, — сказала Яолли, глядя на руки кормилицы. — Если бы ты убил Койотля, народ бы уважал тебя, но боялся. А теперь они уважают тебя и не боятся. Это лучше.

— Я не думал об умном. — Он поморщился, когда Тенек приложила к ране лист растения. Лист был широким, мясистым, с резким запахом, от которого защипало в носу. — Я просто не хотел его убивать.

— Почему?

— Потому что он не мой враг. Он делал свою работу. Я делал свою. И он не просил пощады.

Яолли посмотрела на него долго, в упор, как будто видела впервые. Тенек приложила к ране ещё один лист, потом туго замотала её полоской чистой ткани.

— Это остановит кровь и убьёт гниль, — сказала кормилица. Первые слова на испанском, с сильным акцентом, и Соболев понял, что она выучила их специально для него. — Не мочи три дня. Приду завтра.

Она собрала мешочек, поднялась и вышла, не поклонившись. Яолли не остановила её.

Раздел 2. Язык как оружие

Соболев лежал на циновке, слушая, как за окном кричат ночные птицы. Их голоса были резкими, чужими — они не походили ни на соловьёв, ни на ворон, ни на кого из тех, кого он знал. Птицы этого мира говорили на другом языке.

Наваждение боя прошло, оставив после себя тупую боль в ноге и пульсацию в висках — глухую, ровную, как шаги уходящего патруля. Яолли ушла к себе за циновку, но не спала — он слышал, как она ворочается, как шуршит циновка под её телом.

Он думал о языке. За три дня он выучил около полусотни слов на науатле — в основном команды и названия предметов. Этого хватало, чтобы объясниться с носильщиком или попросить воды. Но понимать речь жрецов, Монтесумы, даже быструю перепалку стражников — нет. Слова распадались на куски, как песок в руках. Виола продвинулась дальше: её лингвистическое чутьё помогало ей схватывать грамматические конструкции, и к концу третьего дня она уже могла составить простое предложение. «Ты идёшь?» — «Я иду». «Он ест».

«Мы как слепые щенки, — подумал Соболев, глядя в потолок, где в щелях между брёвнами шевелились тени. — Тыкаемся носом в чужой мир, не понимая, кто друг, кто враг».

Он решил: завтра же попросит Яолли дать им учителя. А пока — учиться самому. Он начал тихо повторять про себя слова: «челль» — небо, «атль» — вода, «мики» — умирать. Слова не хотели удерживаться в голове, выскальзывали, как рыбы, оставляя после себя только смутное ощущение формы.

— Ты не спишь, — сказала Яолли из-за циновки. Голос её был сонным, но Соболев не поверил — она притворялась.

— Не спится.

— Твоя голова шумит. Я слышу, как ты бормочешь.

— Учу ваш язык.

— Зачем? — Она приподнялась, и край циновки приподнялся, открывая щель. Соболев увидел её профиль, тёмный, острый, с длинной линией носа.

— Чтобы понимать, что говорят жрецы. И чтобы ты не уставала переводить каждое моё слово.

Она помолчала. Потом сказала:

— Ты первый чужак, который захотел выучить науатль. Обычно они требуют, чтобы мы учили их язык. Они кричат громко и медленно, как будто мы глухие.

— Наверное, они дураки.

— Наверное. — Она тихо рассмеялась. Впервые — не усмехнулась, а именно рассмеялась, коротко и тепло. Соболев улыбнулся в темноту, сам не замечая этого.

— Научи меня говорить «спасибо», — попросил он.

— «Тласкматли».

— Тласкматли.

— Почти. «Тласкматли» — с ударением на первый слог.

— Тласкматли.

— Хорошо. — Она помолчала. — А теперь спи. Завтра скажешь мне это утром, и я поверю, что ты правда хочешь учиться.

Он закрыл глаза и, повторяя про себя новое слово, провалился в сон — без сновидений, чёрный, как вода в каналах.

Раздел 3. Весть

Проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Соболев открыл глаза — над ним стояла Яолли. Её лицо было встревоженным, а рука, лежавшая на его плече, — горячей, с въевшейся в пальцы копотью от факелов.

— Твои люди рвутся во дворец, — сказала она. — Тот, большой, с рыжей бородой, угрожает убить стражу, если не пустят. Он кричит, что ты должен быть жив, иначе он сожжёт этот дворец вместе со всеми.

— Миха. Пусти их.

— Я уже сказала. Они сейчас будут здесь.

Дверь распахнулась. Ворвалась Виола — растрёпанная, бледная, с красными глазами. За ней — Миха с автоматом наперевес, с лицом, перекошенным от ярости, и Химик с медицинской сумкой, полной бинтов и склянок. А в руках у Виолы — вязаный розовый бегемот. Тот самый. С дырой в животе. Она прижимала его к груди, как ребёнка. Соболев перевёл взгляд на игрушку — Кукла продолжал говорить с ним даже мёртвый.

— Сев! — Виола бросилась к нему, схватила за плечи, осмотрела с головы до ног. — Тебя порезали.

— Зашили уже. Всё в порядке.

— В порядке? — Голос сорвался на шёпот: — Ты надрал задницу их лучшему воину, а потом свалился без сознания, и мы о тебе ничего не знали шесть часов! Шесть часов, Сев! Я считала минуты.

— Я не свалился. Я заснул.

— Ты горел! — Миха подошёл, тронул его лоб тыльной стороной ладони. — Температура.

— Уже спала.

Химик молча сел рядом, отодвинул Виолу в сторону, взял Соболева за запястье. Два пальца на пульс, третий — на край циновки.

— Частота в норме, — сказал он. — Давление низковато. Потеря крови. Пара литров, не меньше. Восстанавливаться будешь неделю. — Он осмотрел швы, приподнял край бинта, понюхал. — Рыбья кость, сухожильная нить. Могучий антисептик — лист кактуса, кажется. Такие раны не гноятся.

— Ты что, разбираешься? — спросил Миха.

— В медицинских травах — да. А швы и сам умею накладывать, но эта старуха — мастерица.

Виола повернулась к Яолли. Заговорила на ломаном науатле — медленно, с ошибками, но внятно:

— Спасибо. Ты ему жизнь спасла.