- -
- 100%
- +
— Зачем?
— Если они придут — индейцы — я не хочу быть беспомощной. Не хочу, чтобы меня… — она не договорила.
Фантомас посмотрел на неё. Впервые за вечер в его глазах появилось что-то похожее на уважение.
— Приходи завтра в спортзал. В шесть утра. Скажешь Боцману, что я послал.
— Спасибо.
— Не за что.
Раздел 8. Тишина перед бурей
Соболев проснулся от того, что в комнату ворвался утренний. Он не заметил, как заснул — сидя у окна, прислонившись головой к стене, так что шея затекла и ныла. Виола уже проснулась, сидела на циновке, расчёсывая волосы деревянным гребнем. Миха и Кукла пили воду из кувшина, передавая его друг другу.
— Доброе утро, командир, — сказал Кукла.
— Доброе. — Соболев потёр лицо, прогоняя остатки сна.
Дверь открылась. Вошёл Коауак. Лицо напряжённое, сведённое желваками. Шрам на щеке казался белее обычного.
— Тлатоани зовёт тебя. Сейчас.
— Что случилось?
— Жрецы требуют твоей крови. Они говорят, что ты лжец. Что железо, которое ты принёс, — колдовство. Что боги разгневаны, и если не принести жертву, солнце не взойдёт.
Соболев встал. Поправил кобуру, проверил пистолет — передёрнул затвор, дослал патрон, поставил на предохранитель. Пальцы действовали автоматически, но в груди неприятно заныло. Не страх — предчувствие.
— Кто требует? Назови имена.
— Главный жрец Уицилопочтли. Его зовут Тлакаэлель. Он стар, но голос его громок. За ним — все жрецы и половина воинов храмового гарнизона.
— А что говорит Монтесума?
— Молчит. Ждёт тебя.
Соболев повернулся к своим. Виола уже натянула куртку. Кукла положил вязание в карман. Миха проверил автомат.
— Виола, ты со мной. Кукла, Миха — остаётесь здесь. Если через час меня не будет — прорывайтесь к лодке и на корабль. Без меня.
— Сев, — начал Миха, сжимая автомат так, что побелели костяшки.
— Без меня! — Соболев повысил голос. — Это приказ. Ты понял?
— Понял.
Они вышли. Коридоры дворца казались длиннее, чем вчера. Жрецы в чёрном стояли вдоль стен, не шевелясь, как статуи. От них пахло дымом и только что пролитой кровью. Соболев шёл быстро, за ним — Виола. Коауак вёл, не оглядываясь.
В главном зале было темно. Жаровни не горели — только свет из открытых дверей падал на базальтовый пол жёлтыми прямоугольниками. Монтесума сидел на троне. Его пальцы перебирали нефритовые бусы быстро, нервно, с сухим треском.
Рядом стоял жрец — высокий, худой, с лицом, похожим на череп, обтянутый пергаментной кожей. Чёрная накидка, на груди — подвеска из человеческих зубов, поблёскивавших в полумраке. Тлакаэлель.
— Ты, — сказал жрец на ломаном испанском. — Ты пришёл.
— Я пришёл.
— Твоё оружие — ложь. Твои слова — ложь. Ты не от богов. Ты от тьмы. — Жрец поднял посох, и Соболев заметил, что навершие — обсидиановый нож.
— Может быть. Но оружие работает.
Жрец шагнул вперёд. Виола напряглась, подалась вперёд, но Соболев поднял руку: стой.
— Докажи, — сказал жрец. — Докажи, что твой огонь сильнее нашего копья. Пусть твой воин сразится с нашим. Один на один. Без твоей железной палки. Только копьё и щит.
Соболев посмотрел на Монтесуму. Тот молчал.
— Хорошо, — сказал Соболев. — Пусть сразится. Но не сегодня. Через три дня. И не с моим воином — с другим. Я сам выйду.
Виола дёрнулась, схватила его за локоть.
— Ты с ума сошёл, — прошептала она по-русски. — Они убьют тебя.
— Заткнись, — так же тихо ответил он. Внутри всё похолодело — он только что подписал себе приговор, но выбора не было.
Жрец усмехнулся.
— Ты умрёшь. Боги получат твоё сердце.
— Посмотрим, — ответил Соболев, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — У твоих богов ещё будет время подождать.
Он развернулся и вышел, не дожидаясь разрешения. Виола побежала за ним. Коауак остался в зале.
Конец четвёртой главы
Глава пятая. Кровь и камень
Раздел 1. Коридор
Соболев вышел из зала быстрым шагом, не оглядываясь. За спиной остались жрецы — зашептались, зашуршали, — и Монтесума, который так и не поднял глаз. Сидел, перебирая нефритовые бусы, глядя в пол, в чёрный базальт, в котором отражались его собственные страхи.
В коридоре Виола догнала его, схватила за локоть — пальцы впились в предплечье.
— Стой. — Её голос был тихим, но в нём звенело, как в натянутой струне. — Ты понимаешь, что ты сделал?
Он остановился. Повернулся. В полутьме её лицо было бледным, глаза блестели — не от слёз, от ярости и страха.
— Я сделал единственное, что мог.
— Единственное? — Она почти засмеялась, но смех застрял в горле. — Ты подписал себе смертный приговор. Они выставят лучшего воина. Не одного — десятерых, если захотят. Жрецы плюют на правила, когда хотят крови.
— Будет один. — Соболев говорил спокойно. — Жрецы не дураки. Десять против одного — это признание слабости. Им нужна чистая победа. Один на один, копьё и щит.
— Ты уверен?
— Нет. Но это единственный шанс.
Она отпустила его локоть. Отступила к стене, прижалась спиной к холодному камню, закрыла глаза на секунду. Когда открыла — в них была уже не ярость, а усталость.
— Ты идиот, — сказала она. — Я пойду с тобой.
— Не нужно.
— Не нужна? А кто будет переводить, когда ты будешь лежать на земле с пробитым лёгким? Кто скажет им, чтобы не добивали?
Он почти улыбнулся. Почти — уголок рта дёрнулся вверх.
— Идём.
Раздел 2. Уроки
Они вернулись в комнату. Миха чистил автомат. Кукла вязал. Розовый бегемот с голубыми глазами уже обрёл форму; теперь он вывязывал ему хвост. Соболев сел на циновку, прислонился к стене.
— Ну что, командир? — спросил Миха, не поднимая головы. — Нас казнят или отпустят?
— Ни то, ни другое. Я вызвал их главного воина. Через три дня. Сам выхожу.
Миха присвистнул. Протяжно, с уважением. Кукла поднял бровь — единственное движение, которое выдавало его удивление.
— Без оружия? — спросил Кукла.
— Нож возьму. Но покажу только в крайнем случае.
— А если крайний случай наступит сразу?
— Тогда будет плохо. Но я постараюсь.
Кукла отложил вязание. Положил бегемота на циновку, встал, подошёл вплотную.
— Ты хочешь, чтобы я тебя подготовил?
— Да.
— За три дня я не сделаю из тебя бойца. Но я напомню тебе то, что ты забыл. Твоя техника — армейская, жёсткая. Она работает, когда у тебя есть оружие. Копьё бьёт иначе.
— Напоминай.
Три дня превратились в ад. Кукла гонял его без остановки. Соболев падал, вставал, снова падал. Его лицо покрылось синяками — под левым глазом, на скуле, на подбородке. Рёбра ныли от ударов Куклы. Ладони стёрлись в кровь о каменный пол; Виола перевязывала их каждое утро, и бинты пропитывались алой влагой.
Миха помогал — изображал противника с копьём. Сначала медленно, объясняя каждый замах. Потом всё быстрее, почти в полную силу. Палка от швабры ломалась дважды. Вместо неё поставили черенок от метлы.
— Твоя проблема, — сказал Кукла на второй день, когда Соболев в очередной раз не смог уйти от выпада, — ты думаешь, что противник будет бить так, как ты привык. А он будет бить иначе. У него другой угол, другой ритм, другое дыхание. Копьё — это длинный рычаг. Он может ударить с трёх метров — ты даже не успеешь шагнуть. И может ударить с трёх сантиметров — тогда копьё бесполезно, как палка.
— Как не дать ему выбрать дистанцию?
— Входить в клинч. Как только он заносит копьё — шаг вперёд, под руку. Там копьё становится просто деревяшкой. А у тебя — нож, локти, голова. И зубы.
— Зубы?
— Тоже оружие. Не брезгуй. В драке на выживание нет грязных приёмов.
Кукла взял у Миха палку. Встал в стойку. Соболев шагнул вперёд — и снова пропустил удар коленом в живот, согнулся, выдохнул со свистом.
— Ещё раз, — сказал Кукла.
И Соболев делал ещё раз. Сто первый. Двести первый. Пока тело не запомнило движения, пока мышцы не начали реагировать быстрее мыслей.
Раздел 3. Гость в темноте
На вторую ночь, когда Соболев сидел у окна, разминая затёкшую шею, дверь открылась без стука.
Текуичпо вошла одна. В одной руке — копьё, длиной почти в её рост, с обсидиановым наконечником, поблёскивавшим в свете масляной лампы. В другой — щит, обтянутый кожей ягуара, с перьями по краям. Поставила их у двери, прислонив к косяку, и села напротив, скрестив ноги. Её лицо в полумраке казалось вырезанным из тёмного дерева — гладкое, непроницаемое, только глаза живые.
— Ты глупый, — сказала она на испанском. — Жрецы смеются во всех храмах. Ставят на твою кровь.
— Посмотрим.
— Твой бой будет против Койотля. Лучший воин моего отца. Убил сорок врагов в бою и двадцать — на ритуале. Он не знает пощады. Он разрывал людей голыми руками. Я видела.
— Я не прошу пощады.
— Ты не боишься смерти?
— Боюсь. — Соболев помолчал. — Но я боюсь не её. Я боюсь умереть бесполезно. Если я умру, мои люди останутся без командира. Их убьют или сделают рабами. Вот чего я боюсь.
Она помолчала. Потом протянула руку и коснулась его предплечья — там, где под закатанным рукавом виднелся старый шрам.
— Это сделало железо? — спросила она.
— Да. В Африке. Снаряд разорвался рядом.
— Больно было?
— Сначала нет. Я не понял, что задело. Потом, когда побежал, нога подогнулась.
— Ты лечил сам?
— Меня лечил товарищ. Химик. Извлёк осколок, зашил кожу. Сказал, повезло — могло попасть в артерию.
Текуичпо убрала руку. Но не отвела взгляда.
— У вас много странных слов. Химик. Кукла. Грек.
— Это не имена. Клички. Позывные.
— Зачем вам клички?
— Чтобы враг не знал настоящих имён. Если враг знает твоё имя, он знает твою слабость.
Она усмехнулась. Не колко — грустно, с ноткой усталости, которая не вязалась с её молодым лицом.
— Моё настоящее имя не Текуичпо. Так меня называют при чужих. Настоящее знает только отец и главные жрецы.
— А мне не скажешь?
— Зачем?
— Чтобы знать. Если я умру завтра на поле, я умру, зная твоё имя.
Она долго смотрела на него.
Потом Текуичпо встала.
— Если победишь, скажу. Если нет — не узнаешь никогда.
Она взяла копьё и щит и вышла. Дверь закрылась с глухим стуком.
Виола кашлянула из угла.
— Она в тебя влюбляется.
— Не говори ерунды.
— Я серьёзно. Она смотрит на тебя как на новое оружие, которое нельзя отдать врагу.
Соболев лёг на циновку, закрыл глаза.
На рассвете третьего дня пришёл Коауак. Вошёл без стука — дверь открылась, и он заполнил проём своим широким телом. Шлем-ягуар был зажат под мышкой, волосы растрёпаны, под глазами залегли тени — он тоже не спал эту ночь.
— Тлатоани хочет видеть тебя одного.
Соболев поднялся с циновки, разминая затёкшую спину. Три дня тренировок с Куклой давали о себе знать — каждое движение отзывалось болью в мышцах, но он старался не показывать этого.
— Кто ещё будет во дворце? — спросил он.
— Жрецы. Воины. Советники. Многие. — Коауак говорил без обычной усмешки, только усталость сквозила в его голосе. — Тлакаэлель привёл всех, кого смог собрать. Хочет устроить показательный суд.
— Показательный?
— Чтобы народ видел, как император выбирает чужака вместо богов. Или как боги отвергают чужака. Ему всё равно. Лишь бы кровь пролилась.
Соболев кивнул. Он уже понял: жрецам нужна не справедливость, не истина — им нужен спектакль. И он собирался сыграть в нём главную роль.
— Тогда мои люди идут со мной.
— Тлатоани сказал — один.
Соболев повернулся к своим. Виола сидела на циновке, поджав ноги, и смотрела на него с тревогой. Она не спрашивала, всё ли хорошо — по лицу и так было видно. Она только сжимала край циновки так, что побелели костяшки.
Миха перестал чистить автомат. Замер с ветошью в руке, не донеся до ствола. Его рыжая борода топорщилась, челюсть была сжата так, что на скулах ходили желваки.
Кукла отложил вязание — бегемот был почти готов, не хватало только глаза. Одна пуговица лежала рядом на циновке — чёрная, блестящая, как зрачок. Кукла взял её, примерил к бегемоту, потом убрал в карман. Жест был будничным, почти ленивым, но Соболев знал: так Кукла прощается.
— Если через час меня не будет, — сказал Соболев, глядя на Виолу, — прорывайтесь к лодке.
— Прорываемся, — ответила она. — И на корабль.
— Без меня.
— Без тебя. — Её голос не дрогнул, но в глазах что-то переломилось, как сухая ветка.
Миха хотел что-то сказать, но передумал. Только сжал автомат крепче и кивнул. Один раз, резко.
Кукла не сказал ничего. Кукла не сказал ничего. Он просто поднял вязаного бегемота и сунул Соболеву в карман куртки.
— Вернёшь, — сказал Кукла. — Я не закончил.
Соболев вышел. С каждым шагом стены будто сужались, давили на плечи. Узкие бойницы пропускали мало света, и факелы горели редко — экономили масло, хотя дворец тонул в золоте. Пахло старой смолой, сыростью и чем-то сладковатым — ладаном, которым жрецы окуривали себя перед ритуалами.
Жрецы в чёрном стояли вдоль стен, не шевелясь. Они не смотрели на Соболева, но он чувствовал их взгляды. От них пахло дымом и кровью — свежей, только что пролитой. Кто-то встретил рассвет на жертвеннике. Соболев старался не думать о том, чьё сердце вырезали, пока он заканчивал последнюю тренировку.
Он шёл ровно, не ускоряясь и не замедляясь. Он знал: если сейчас побежать или, наоборот, замешкаться, жрецы почувствуют слабость. А слабость здесь — смертный приговор.
В конце коридора, перед дверями в главный зал, Коауак остановился и обернулся. Его лицо ничего не выражало, но шрам на щеке пульсировал — едва заметно, в такт сердцу.
— Ты готов? — спросил он тихо, так, чтобы не слышала стража.
— Нет, — ответил Соболев. — Но это не отменяет приказа.
Коауак кивнул. Что-то мелькнуло в его глазах — может быть, уважение, может быть, страх. Он толкнул дверь.
— Тогда идём. Они ждут.
Раздел 5. Суд
В большом зале было тесно — жрецы, воины, советники. Они стояли плотно, плечом к плечу, и воздух дрожал от напряжения. Даже масляные лампы, казалось, горели ярче обычного, выхватывая из полумрака потные лица, блестящие наконечники копий, чёрные капюшоны жрецов.
Монтесума сидел на троне, выпрямившись, как струна. Сегодня он не перебирал бусы. Руки неподвижно лежали на подлокотниках, и только пальцы изредка вздрагивали — как будто он сдерживал себя, чтобы не начать привычную нервную игру.
Рядом, на низкой скамеечке, — Текуичпо. Её лицо было непроницаемым, но пальцы перебирали бахрому накидки — быстро, нервно. Она не смотрела на отца. Она смотрела на Соболева. Взгляд тяжёлый, испытывающий.
Соболев стоял в центре зала, окружённый чужими людьми с чужими богами. За его спиной — тишина. Виолу, Миху и Куклу не пустили. Он был один.
— Завтра твой бой, — сказал Монтесума. Голос звучал ровно, без дрожи, но в нём слышалась усталость — та самая, что бывает у человека, который слишком долго носит корону. — Ты готов?
— Да.
— Ты знаешь, что если умрёшь — твои люди останутся без командира?
— Знаю.
— Ты всё равно выйдешь?
— Выйду.
В зале зашептались. Жрецы переглянулись. Воины замерли, вжимая копья в каменный пол. Кто-то тихо засмеялся — нервно, истерично. Тлакаэлель, стоявший в первом ряду чёрных накидок, сжал посох так, что побелели костяшки.
Монтесума встал. Подошёл к Соболеву вплотную — на расстояние удара. Соболев не отступил. Они стояли лицом к лицу — два человека, разделённых пятью веками. Один — император величайшей империи Нового Света. Второй — солдат из мира, которого ещё не существовало.
— Ты не боишься меня, — сказал Монтесума. Это был не вопрос, скорее утверждение.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты умный. Умные не убивают тех, кто может пригодиться.
Монтесума усмехнулся — одними глазами, едва заметно. Уголки его губ дрогнули, и на секунду в них мелькнуло что-то человеческое, не императорское.
— Ты прав. Я не убью тебя. Но Койотль убьёт. Он не подчиняется мне в бою. Он служит богам.
— Не нужно его останавливать.
— Ты уверен?
Соболев выдержал паузу. В зале стало тихо настолько, что слышно было, как потрескивают угли в жаровнях.
— Я уверен только в одном: после завтрашнего дня этот дворец уже не будет прежним.
Он поклонился — коротко, по-военному, одним кивком, — развернулся и вышел. Не оглядываясь. За спиной — тишина. Только шорох чёрных накидок, только тяжёлое дыхание воинов, только взгляд Текуичпо, который скользнул по его спине, как лезвие.
Она смотрела ему вслед. Пальцы её наконец замерли.
Раздел 6. Ночь перед боем — смерть Куклы
Он не спал. Лежал на циновке, смотрел в потолок из кедровых брёвен.
В дверь постучали. Не условно — громко, настойчиво.
Соболев вскочил. На пороге стоял Коауак, бледный, с перекошенным лицом.
— Жрецы пришли за твоим оружием. Говорят, что если ты выйдешь с ножом — бой будет нечестным. Они хотят обыскать комнату.
— Пусть ищут.
— Они уже идут.
Соболев повернулся к своим. Достал «Кизляр-2» из-за пояса, сунул под циновку. Пистолет оставил в кобуре — под курткой.
— Спрячь нож, — сказал он Кукле.
Кукла кивнул. Взял нож, ловко засунул его в вязаного бегемота — в живот, между розовых петель. Ничего не выдавало. Соболев знал: Кукла мог бы спрятать нож в рукаве, в голенище, в сотне мест. Но он выбрал бегемота. Игрушку, которую вязал для детей, которых никогда не увидит.
Дверь распахнулась. Вошли трое жрецов в чёрном, за ними — четверо воинов. Обыскали комнату. Перевернули циновки, заглянули под них, проверили кувшин с водой, миски. Один из жрецов подошёл к Кукле, выхватил из его рук бегемота. Тело игрушки хрустнуло под его пальцами.
— Что это?
— Игрушка, — сказал Кукла.
Жрец сжал игрушку сильнее. Нож внутри пропорол ткань, и лезвие блеснуло в свете факела.
Жрец закричал. Воины схватили Куклу. Он не сопротивлялся — только посмотрел на Соболева. В его глазах не было страха. Было спокойствие. Облегчение.
— Прости, командир, — сказал он. — Не уберёг.
— Ты… — Соболев шагнул вперёд, но Коауак перехватил его, прижал к стене.
— Не сейчас. — Голос был тихим, почти умоляющим. — Если ты вмешаешься — они убьют вас всех. А так — только одного.
— Отпусти! — Соболев рванулся, но Коауак держал крепко, как скала.
Кукла уже стоял в дверях. Обернулся на секунду — в последний раз. Его губы шевельнулись, и Соболев прочитал по ним: «Не вини себя. Я знал, на что шёл».
Жрецы выволокли его в коридор. Соболев смотрел, как он уходит. Бегемот упал на пол — там, где его выронил жрец. Розовый, с вылезшими нитками, с дырой в животе. Соболев поднял его, сунул в карман. Ткань была ещё тёплой от рук Куклы.
В коридоре раздался крик. Короткий. Потом звук падающего тела. Потом тишина.
Виола заплакала. Молча — слёзы текли по щекам, она не вытирала их, не издавала ни звука. Миха сжал кулаки так, что побелели костяшки, и ударил ими в стену — раз, другой. Кровь выступила на сбитых костяшках.
— Они убили его, — сказал он. Голос был чужим, незнакомым.
— Знаю.
— Мы должны… — начал Миха.
— Ничего мы не должны. —Завтра бой. Завтра я выйду на поле. И если я умру — вы уходите. Кукла умер, чтобы мы жили. Не дайте ему умереть зря.
Он сел на циновку, достал из кармана розового бегемота, посмотрел на него долгим взглядом. Соболев провёл пальцем по вылезшим ниткам, потом сунул игрушку обратно — туда, где билось его собственное сердце.
Виола подошла, села рядом, положила голову ему на плечо. Он не обнял её — просто не отодвинулся.
— Он вязал их для детей, — прошептала Виола. — Для чужих детей. Которых никогда не видел.
— Я знаю.
— Он хотел, чтобы они не боялись. Чтобы у них были игрушки.
— Я знаю, — повторил Соболев.
Они сидели так почти всю ночь. В комнате было тихо. Миха в углу застыл, уставившись в одну точку. Кровь на его костяшках запеклась, стала чёрной.
Перед глазами стояло лицо Куклы — спокойное, почти счастливое в последнюю секунду. «Не вини себя. Я знал, на что шёл». Кукла знал. Все они знали. Но знать и принять — разные вещи.
Он сжал в кармане бегемота и закрыл глаза.
Раздел 7. Утро
Он проснулся за час до рассвета. Тело болело — каждая мышца, каждый сустав. Плечо саднило после вчерашних тренировок, рёбра ныли от ударов Куклы, ладони горели от сбитых мозолей. Но он встал. Умылся холодной водой из кувшина — она обожгла лицо, прогнала остатки сна. Надел чистую футболку — последнюю. Берцы оставил в углу — выйдет босиком. Босые ступни коснулись холодного каменного пола. Он пошевелил пальцами — пол был шершавым, тёплым от солнца, которое уже не здесь.
Ножа не было. Только пистолет под курткой, но пистолет он не мог взять — это будет не бой, а расстрел. И он не хотел, чтобы Куклу убили зря.
Он достал из кармана бегемота, посмотрел на него. Зашитая дыра смотрела чёрным пятном. Соболев поцеловал игрушку — странно, нелепо, но иначе он не мог. Сунул обратно.
— Пора, — сказал он.
Виола и Миха вышли с ним. Виола держалась прямо, но в глазах — пустота. Миха нёс автомат на плече, лицо каменное, сжатая челюсть выдавала единственную эмоцию — жажду крови. Соболев знал: если бой пойдёт не по плану, Миха не остановится ни перед чем.
Поле для боя было тем же. Сейчас оно выглядело иначе — огороженное верёвками из агавы, с деревянными трибунами для знати. Тысячи людей собрались — женщины, дети, старики, воины. Заполнили всё пространство от дамб до джунглей. Они стояли плотно, плечом к плечу, затаив дыхание. Даже дети не плакали — только смотрели широко раскрытыми глазами.
В центре поля ждал Койотль.
Он был огромен. Под два метра, плечи шире дверного проёма. Кожа блестела от масла, мышцы перекатывались под ней. Лицо раскрашено чёрным и красным — полосы через глаза, губы выкрашены в синий. Шлем в виде ягуара, пасть разинута, зубы из раковин. Щит из шкуры ягуара — голова зверя смотрела прямо на Соболева. Копьё с обсидиановым наконечником — длиной почти в два человеческих роста, древко толщиной с руку. Наконечник был выщерблен — не от времени, от ударов. Койотль дрался этим копьём не один год.
Койотль стоял неподвижно. Только глаза двигались — чёрные, маслянистые, следили за каждым движением Соболева. Он не моргал. Он улыбался — той страшной, хищной улыбкой, от которой у нормальных людей подкашиваются колени.
Соболев остановился в двадцати шагах. Снял куртку, бросил на землю. Остался в чёрной футболке, брюках, босиком. Ветер потянул холодком по голым ступням.
Толпа загудела, засвистела:
— Где твоё оружие? — Смотрите, с голыми руками идёт!— Безумец!
Койотль хохотнул — глухо, раскатисто, как камнепад. Он перехватил копьё поудобнее, сделал пробный выпад в воздух — свист рассек тишину, и несколько женщин на трибунах вскрикнули.
Коауак, распорядитель боя, поднял руку. Толпа затихла.
— Начинайте!
Койотль не бросился сразу. Он посмотрел на Соболева — так смотрят на добычу, которая уже попала в ловушку, но ещё не поняла этого. А потом улыбнулся снова. Кровь из разбитой губы потекла по подбородку, но он не вытер. Он наслаждался моментом.
Койотль шагнул вперёд. Не побежал — пошёл, тяжело, как бык, вбивая босые пятки в утоптанную землю. Каждый шаг отдавался глухим стуком. Копьё свистнуло в воздухе — рубящий удар сверху, наискось, от правого плеча к левому бедру. С такой силой, что воздух загудел. Соболев ушёл в сторону — в последний момент, когда древко уже свистело над ухом. Копьё вонзилось в землю, выбив фонтан грязи и мелких камней. Один камень ударил Соболева в щёку, но он не моргнул.
Койотль выдернул копьё одной рукой — с такой силой, что комья земли полетели в трибуны. Женщины взвизгнули. Он замахнулся снова — колющий в живот, короткий, без замаха, страшный своей скоростью. Остриё неслось прямо в солнечное сплетение.
Соболев не ждал. Вместо того чтобы отпрыгнуть, он шагнул внутрь дистанции — под левую руку, туда, где копьё теряет силу. Прямо навстречу удару. Ударил локтем в челюсть — вложив весь вес, всю ярость, всё отчаяние последних дней. Кость хрустнула. Громко, отчётливо.
Койотль качнулся, но не упал — и ударил щитом, плоской стороной, как тараном. Соболев не успел уйти. Щит вмазал в грудь — в то самое место, куда целился Койотль секунду назад. Соболева отбросило на три метра. Он упал на спину, выбило дыхание, в глазах потемнело, лёгкие будто залили свинцом.
— Вставай! — крикнула Виола. — Сев, вставай!
Он встал. На четвереньки, потом на одно колено, выпрямился, шатаясь. В глазах ещё плыли чёрные пятна, но он заставил себя смотреть вперёд — на Койотля, на копьё, на смерть, которая ждала в трёх метрах. Во рту — кровь, солёная, тёплая. Выплюнул на землю.