- -
- 100%
- +
— Они. Выстроились вдоль берега. Не нападают — смотрят. И там впереди… тот, с кем ты вчера говорил. Коауак. Он держит белый флаг. Самодельный, из ткани. — И ещё. Грек говорит, там есть женщины и дети. Пришли все.
Соболев оделся за минуту. Натянул куртку, проверил пистолет, сунул запасную обойму в карман. Выбежал на палубу.
Солнце только вставало — низкое, оранжевое, оно висело над джунглями, как раскалённая монета. Воздух влажный, тяжёлый.
На берегу, на песчаной косе, стояли воины. Много. Сотни. Копья блестели на солнце, перья на шлемах колыхались на ветру, как листья. Но оружие было опущено. Впереди — Коауак. Он держал над головой длинное древко с привязанным куском белого хлопка. Флаг перемирия.
— Что он говорит? — спросил Боцман, подошедший сзади.
— Пока ничего. Но я пойду.
— Опять один?
— Нет. Со мной — Виола и Кукла. Миха — тоже. Грек — на вышке, приготовь винтовку. И приготовьте катер — если что, забираете нас и уходите.
— Без тебя не уйдём, — сказал Боцман.
— Уйдёте. Приказ.
Соболев спустился по штормтрапу. Лодка уже была на воде — Конь подготовил её ещё затемно. Виола, Кукла и Миха сидели внутри — молчаливые, сосредоточенные.
Соболев отчалил.
Лодка шла медленно. Три километра до берега. Соболев чувствовал, как колотится сердце — не от страха, от предчувствия. Сейчас что-то начнётся. Что-то, что нельзя будет остановить. Он посмотрел на своих людей. Виола — бледная, но спокойная. Кукла — улыбается, хотя улыбка вымученная. Миха — злой, готовый к бою.
— Ребята, — сказал Соболев. — Если что пойдёт не так — не геройствуйте. Падайте на дно лодки, я прикрою.
— Командир, — сказал Кукла. — Мы все прикроем. Не ты один.
Лодка ткнулась в песок. Соболев вышел первым. Вода была тёплой, почти горячей, залилась в берцы, но он не обратил внимания. Виола и Кукла — следом. Миха замыкал, автомат на ремне, палец на предохранителе.
Коауак стоял в десяти метрах. Белый флаг он уже опустил, прижал древко к земле.
— Великий Тлатоани ждёт тебя, — сказал он на испанском. — Сегодня. Не завтра. Он хочет видеть твоих воинов и твоё оружие. Хватит слов. Покажи дело.
— Мои воины здесь, — Соболев кивнул на Виолу, Куклу и Миха.
Мы покажем. Но не здесь. На открытом месте, где никто не пострадает.
Коауак кивнул. Его взгляд скользнул по автоматам — не с любопытством, с холодной оценкой. Он уже понял, что это не палки.
— Идём. Я проведу.
Они двинулись вглубь берега, к джунглям. За ними — сотни воинов, расступившихся, давая дорогу. Тысячи глаз смотрели на них — чёрные, блестящие, немигающие. Соболев шёл и думал: обратной дороги нет. Он вступил на этот берег чужаком. Теперь он вступал на него командиром. Человеком, за которым стояли три тысячи жизней. Впереди была история, которую ему предстояло переписать.
Он шёл, не оглядываясь. И только один раз, когда тропа нырнула под полог джунглей, он бросил взгляд назад — на полоску воды, на белый силуэт корабля, на солнце, встававшее над чужим миром.
И шагнул в темноту.
Конец третьей главы.
Глава четвёртая. Железо и дым
Раздел 1. Тропа воинов
Джунгли днём оказались хуже, чем ночью. Ночью они были просто чёрными и влажными. Днём стали зелёными, кричащими, липкими. Каждый лист, каждая лиана, каждый ствол — всё покрыто слоем влаги, которая не просыхала никогда. Соболев шёл вторым за Коауаком, и через пять минут чёрная куртка промокла насквозь — не от дождя, от воздуха.
Сзади шли Виола, Кукла и Миха. Он слышал их тяжёлое, сбивчивое дыхание — люди не привыкли к такой влажности и грязи. Виола иногда поскальзывалась на корнях, вскрикивала, но тут же выпрямлялась и продолжала идти. Кукла двигался бесшумно, как всегда — даже в джунглях его шаги не выдавали присутствия. Только иногда шелестела ткань рубахи, когда он перешагивал через поваленный ствол. Миха топал, как лось, ломая сучья и чертыхаясь сквозь зубы. Он злился на себя за это.
Тропа, по которой вёл Коауак, была узкой — два человека в ряд не разминутся. По бокам — стена зелени, из которой торчали колючки, цветы размером с голову ребёнка и жёлтые ягоды, похожие на глаза. Ягоды смотрели на Соболева, и ему становилось не по себе. Коауак обходил их стороной — не касался, не срывал. Значит, ядовиты. Значит, этот лес знает, как убивать.
— Сколько идти? — спросил Соболев на испанском.
Коауак ответил, не оборачиваясь.
— До города — час. До дворца — два.
— А до места, где можно стрелять?
— За городом есть поле. Там тренируются воины. Никто не пострадает.
Соболев кивнул.
Через полчаса тропа расширилась. Джунгли расступились, открывая вид на озеро — слева, метрах в ста, блестела бирюзовая вода, отражавшая облака. Справа потянулись поля. Кукуруза — высокие стебли, почти в рост человека, с тёмно-зелёными листьями, шелестевшими на ветру. Между полями — оросительные каналы, выложенные камнем, с медленно текущей водой. Соболев остановился на секунду, рассматривая. Система продумана до мелочей — вода текла ровно, не застаивалась, не заболачивала почву. Ацтеки умели кормить свой город.
По краям полей работали люди.
— Сев, — сказал вдруг Кукла сзади. Голос тихий, но Соболев услышал в нём напряжение. — Ты чувствуешь?
— Что?
— Запах. Сильнее, чем вчера.
Соболев принюхался. Да. Кровь. Не старая, въевшаяся, как в городе, а свежая, железистая, режущая ноздри. Она тянула с той стороны, где над деревьями поднимался дым — чёрный, жирный, медленный. Дым жертвенников.
— Жертвоприношение, — сказала Виола. Не вопрос — утверждение.
— Утро, — ответил Коауак, не оборачиваясь. — Солнце должно взойти. Боги должны быть сыты.
Миха выругался по-русски. Коротко, зло, одним словом. Виола вздрогнула, но ничего не сказала.
— Не сейчас, — сказал Соболев. — Соберись.
— Я собран, командир. — Миха перехватил автомат поудобнее. — Но если они тронут хоть одного из нас…
— Не тронут. Им нужны мы живыми.
Коауак повернулся. Посмотрел на Миху — долго, спокойно, как смотрят на зверя, которого ещё не решили, стоит ли бояться. Потом перевёл взгляд на Соболева.
— Твой воин зол, — сказал он. — Злой воин плохо слышит. Может наделать ошибок.
— Он услышит, — ответил Соболев. — Когда надо.
Коауак кивнул и пошёл дальше. Его босые ноги ступали по влажной земле бесшумно, и Соболев вдруг понял: этот человек — дома здесь, в этих джунглях, на этой тропе. А они — гости. Непрошенные, опасные, но гости.
Раздел 2. Поле для стрельб
Поле для воинских упражнений находилось за городской стеной, на широкой ровной площадке между двумя дамбами. Земля здесь была утоптана тысячами босых ног и кожаных сандалий, усеяна тёмными пятнами — то ли от пролитой крови, то ли от давно угасших жертвенных костров. По краям поля в неровный ряд стояли деревянные чучела, оклеенные тростником, в человеческий рост. На некоторых были надеты настоящие боевые шлемы — помятые, со следами ударов, с выщербленными краями. Чучела походили на солдат, уже неспособных держать строй, но всё ещё готовых принять смерть.
— Здесь наши воины учатся биться, — сказал Коауак. — Здесь можно показать твоё оружие. Никто не пострадает.
Соболев огляделся. Вокруг, на почтительном расстоянии, собралось около трёхсот ацтеков. Не только воины — женщины, старики, дети. Кто-то забрался на низкие глинобитные крыши ближайших домов, кто-то сидел на корточках прямо на земле, поджав босые ноги, кто-то стоял, опираясь на длинные копья с обсидиановыми наконечниками. Солнце стояло в зените, жгло нещадно; от земли поднималось дрожащее марево.
— Хорошо, — сказал Соболев. Он снял чёрную куртку, повесил её на торчащий из земли обгорелый кол, оставшись в одной футболке. — Виола, скажи им: пусть не подходят ближе ста метров. И пусть закроют уши ладонями.
— Закроют уши? — Виола не поняла, нахмурилась.
— Скажи. Иначе оглохнут. Это не копьё и не стрела. Это гром. Настоящий гром, который мы носим с собой.
Виола повернулась к Коауаку. Заговорила на ломаном науатле — медленно, с ошибками, коверкая окончания, но внятно. Коауак выслушал, нахмурился так, что его шрам на щеке изогнулся, но приказ повторил громко, властно, махнув рукой. Толпа отхлынула к краям поля. Люди зажимали уши ладонями — правда, не все, некоторые смотрели с насмешливым недоверием. Старики качали головой, перешёптывались. Дети, наоборот, тянули шеи, пытаясь разглядеть чужаков.
— Давай, Миха, — сказал Соболев.
Миха Фролов снял автомат с плеча, передёрнул затвор. Резкий металлический щелчок пронёсся над полем, и ближайшие ацтеки вздрогнули. Миха встал в пол-оборота к мишеням, ноги на ширине плеч, приклад плотно в плечо. Соболев отошёл в сторону.
— Огонь.
Миха нажал на спуск. Очередь в три патрона ударила по ушам, как разрыв. Коротко, сухо, резко — звук, которого этот мир не слышал никогда за всю свою историю. Он отскочил от каменных дамб, покатился по полю, ударил в стены ближайших домов и вернулся искажённым, многократным эхом, будто сама земля заговорила чужим голосом. Толпа замерла. Те, кто не закрыл уши, схватились за головы, закричали. Женщины заголосили — высоко, испуганно, перекрывая друг друга. Дети заплакали в голос. Одна древняя старуха, согнутая временем, рухнула на колени и заметалась, отгоняя злых духов иссохшими руками.
Миха выстрелил ещё раз — одиночный, прицельный. Пуля вошла в тростниковое чучело точно в грудь, выбив из него облачко сухой трухи и пыли. Третий выстрел перебил деревянный кол, и мишень рухнула, взметнув фонтан перемешанной земли и щепок.
Наступила тишина. Звон в ушах, тяжесть в груди. И далёкий, затихающий плач ребёнка, которого мать прижимала к себе, закрывая лицо рукой.
Соболев повернулся к Коауаку. Воин стоял неподвижно, как изваяние. Лицо его ничего не выражало — только глаза, широко открытые, смотрели на обломки чучела. В них не было страха. Было холодное, тяжёлое понимание.
— Это железо, — сказал Соболев, и голос его прозвучал твёрдо, как приговор. — Это огонь. Это смерть, которая приходит без стрелы, без копья, без лука. Быстрее ветра. Быстрее мысли. Вы не видели ничего подобного, но вы увидите снова. Если будет нужно.
Коауак молчал долго. Потом шагнул вперёд, подошёл к Миха. Протянул руку к автомату — медленно, без угрозы. Миха вопросительно посмотрел на Соболева. Тот кивнул.
Коауак взял автомат в обе руки. Подержал, взвесил на ладонях — рука не дрогнула. Провёл пальцем по стволу, заглянул в дуло, осмотрел прицел, магазин. Потом вернул, бережно, как хрупкую вещь.
— Дай мне выстрелить, — сказал он. Не попросил — потребовал. Спокойно, без вызова, но твёрдо.
Соболев помедлил секунду. Потом кивнул Миха. Тот поставил оружие на предохранитель, передал Коауаку. Объяснил жестами и короткими словами — куда смотреть, как держать приклад, где находится спусковой крючок, как снимать с предохранителя. Коауак вскинул автомат к плечу. Неправильно — приклад прижал не к плечу, а к ключице, ствол ушёл вверх. Соболев подошёл, поправил, опустил ствол к оставшимся мишеням.
— Смотри на цель. Не на ствол. Выдохни. И плавно нажимай. Не дёргай.
Коауак замер, задержал дыхание, потом медленно выдохнул и нажал спуск. Очередь ушла в землю — пули взрыли чёрную грязь в двадцати метрах от мишеней. Коауак дёрнулся от отдачи, сделал шаг назад, но удержал оружие, не выпустил.
— Смерть, которая летит, — повторил он, опуская автомат. — Ты прав. Это не оружие человека. Это оружие бога.
— Я говорил тебе, я не бог, — ответил Соболев, глядя ему в глаза. — Я человек. Такой же, как ты. Просто у меня есть железо, которого у вас нет.
— Тогда ты пришёл от бога, — не сдавался Коауак.
Соболев не стал спорить. Он повернулся к толпе. Люди молчали. Некоторые плакали, закрыв лица руками. Другие смотрели на него с надеждой — той самой, страшной, жадной надеждой, которая бывает у тех, кто вдруг увидел свет в конце туннеля. Третьи — с ненавистью. Чистой, незамутнённой, как пламя в священном костре.
Ицтли, старый кузнец, стоял в первом ряду, опираясь на молот. Глаза его блестели — не от слёз, от жадного, почти болезненного интереса. Он смотрел не на Соболева — на железо. На автомат, на стреляные гильзы, на дымящиеся стволы.
Соболев подошёл к Коауаку, забрал автомат.
— Запомни этот день, — сказал он. — Сегодня вы впервые увидели настоящее оружие. Не копья и щиты. А железо и порох. И запомните главное: это не колдовство. Это знание. И мы можем поделиться им с вами. Или можем использовать против вас.
— Выбирай слова осторожнее, чужак, — тихо сказал Коауак.
— Я уже выбрал. — Соболев повесил автомат на плечо. — Я выбрал быть с вами. Но это не значит, что я буду терпеть глупость.
Они стояли друг напротив друга — воин древней империи и солдат из будущего. Толпа затаила дыхание.
Потом Коауак медленно кивнул.
— Идём, — сказал он. — Тлатоани ждёт.
Они двинулись к дворцу. За спиной осталось поле для стрельб, разбитые мишени и запах пороха.
Раздел 3. Дворец — второй раз
Во дворец его вели уже не как гостя — как посла. Дорога была другой: не через боковые входы, которыми пользуются слуги и чужаки, а через главные ворота, открывавшиеся только для победителей и послов. По широкой лестнице, выложенной белым камнем, мимо двух рядов воинов в шлемах-ягуарах, скрестивших копья над головой Соболева. Жест, смысла которого он не понял, но запомнил — ритуал, означавший либо «добро пожаловать», либо «ты под нашей защитой», либо «ты наш пленник, но мы пока не говорим».
Внутри дворца было прохладно. Фонтаны работали на полную — вода стекала по каменным желобам, создавая белый шум, заглушавший шаги и шёпот. Соболев шёл по коридорам, за ним — Виола, Кукла, Миха. Коауак вёл, теперь уже не один — с ним были двое жрецов в чёрном, не смотревшие на чужаков, но чьи взгляды Соболев чувствовал затылком. Тяжёлые, как камни.
Их провели в тот же зал, где вчера был Монтесума. Но сегодня там было по-другому. Больше людей. Больше света — горели все жаровни, масло чадило, поднимаясь к потолку густым ароматным дымом. Слуги разносили подносы с едой и питьём, жрецы сидели на циновках вдоль стен, советники перешёптывались. В центре — Монтесума. Но не один. Рядом с ним сидела женщина.
Молодая. Лет восемнадцати — двадцати. Смуглая кожа, гладкая, без единого изъяна. Чёрные волосы, заплетённые в две косы, уложенные вокруг головы, как корона. На ней — голубая накидка с золотой вышивкой: птицы, цветы, звёзды. На шее — нефритовое ожерелье в три ряда, такое тяжёлое, что Соболев удивился, как она держит голову прямо. Сидела прямо, не горбясь, и смотрела на Соболева так же, как он на неё — в упор, без страха, с холодным любопытством.
— Моя дочь, — сказал Монтесума. — Текуичпо. Она хочет видеть человека, который принёс железо.
Соболев поклонился — не в пояс, просто кивнул. Текуичпо не ответила. Только губы чуть дрогнули — то ли улыбка, то ли усмешка. В её глазах, чёрных и блестящих, как обсидиан, не было ни тепла, ни враждебности. Только холодный расчёт.
— Она говорит на языке южных купцов, — добавил Монтесума. — На твоём языке. Говори при ней, она переведёт.
— У меня есть свой переводчик, — Соболев кивнул на Виолу.
— Её оставь. Моя дочь переведёт. — Голос Монтесумы не терпел возражений.
Виола бросила взгляд на Соболева. Он чуть качнул головой: не спорь.
— Хорошо, — сказал он.
Разговор начался.
Раздел 4. Язык жестов и стали
Монтесума говорил долго. Голос ровный, без эмоций, но Соболев чувствовал за каждым словом напряжение. Текуичпо переводила — медленно, с лёгким акцентом, делавшим её речь похожей на пение, но точно. Соболев узнал в её речи испанские слова, вкраплённые в науатль.
— Мой отец спрашивает, — сказала она. — Ты говоришь, что можешь дать железо. Но железо есть и у нас. Мы плавим золото, медь, серебро. Мы можем делать украшения.
— Железо — это не для украшений, — ответил Соболев. — Для мечей, ножей, наконечников. Ваши обсидиановые лезвия остры, но ломаются при ударе о плотные хлопковые панцири. Железо не ломается. Оно гнётся, но не ломается.
— Покажи.
Соболев достал нож «Кизляр-2». Положил на ладонь, протянул. Текуичпо встала, подошла, взяла нож. Её пальцы тонкие, но сильные — она держала оружие не впервые. Коснулась лезвия пальцем — осторожно, но не боязливо. Провела по лезвию — выступила кровь. Тонкая красная линия на смуглой коже. Она посмотрела на каплю, слизнула её.
— Острый, — сказала она. — Острее обсидиана.
— Не только острый. Он не ломается. Ударь им по камню.
Текуичпо подняла нож, ударила плашмя по нефритовой пластине на столе. Звон разнёсся по залу, заставив жрецов вздрогнуть. Нож остался цел. Она поднесла к глазам лезвие — ни царапины, ни зазубрины.
— Хорошо, — сказала она. — Сколько таких ножей ты можешь дать?
— Пока — немного. Наше железо не бесконечно. Но мы можем научить вас делать своё. Плавить руду, ковать, закалять. Сделать вас сильнее.
— Научить? — Монтесума подал голос, не дожидаясь перевода. Он понял слово «научить». — Ты хочешь дать моим кузнецам свои знания?
— Да.
— Зачем? Зачем тебе, чужаку, делать нас сильнее? — В голосе императора прозвучало не недоверие — удивление.
Соболев поднял голову, посмотрел прямо в глаза Монтесуме.
— Потому что через несколько лет с востока придут люди в железных панцирях. У них будут большие лодки, большие пушки, большие звери, каких ты не видел. Они придут не торговать — забирать. Убьют твоих жрецов, разрушат храмы, сожгут город. Я видел, как это бывает. Я хочу, чтобы ты смог их остановить.
Текуичпо переводила. Её лицо не менялось, только голос стал тише. Когда она закончила, Монтесума долго молчал.
— Откуда ты знаешь, что они придут? — спросил он наконец.
— Я — оттуда, — сказал Соболев. — Из времени, где они уже пришли. И всё сожгли. Я видел рисунки в книгах. Я читал, как умирали ваши боги.
В зале стало тихо. Только вода журчала в фонтанах, и где-то далеко пела птица.
Раздел 5. Испытание
Монтесума подозвал к себе пожилого мужчину в кожаном фартуке, с руками, покрытыми шрамами от ожогов — старых, белых, и новых, розовых, ещё не заживших. Кузнец. Соболев понял это по инструментам, висевшим у того на поясе: молоток, клещи, зубило из меди, тусклой и зелёной от времени.
— Он говорит, что может научить тебя делать железо, — сказал Монтесума кузнецу. — Покажи ему нашу плавку.
Кузнец поклонился и жестом пригласил следовать за ним. Его лицо ничего не выражало, только глаза — живые, цепкие — ощупали Соболева с ног до головы.
Они вышли во внутренний двор. Там, под навесом из тростника, стояла печь — невысокая, глинобитная, обмазанная глиной, потрескавшейся от жара. Рядом — куски руды, чёрные, с красноватыми вкраплениями. Гематит. Соболев узнал — он видел такую руду в Африке, где местные кузнецы плавили железо в ямах, и оно получалось плохим, но острым.
— Мы нагреваем камень, — показал кузнец, разводя руками. — Он плавится. Получается медь, золото, серебро. Железо — нет. Железо не плавится.
— Потому что ваша печь слишком холодная, — сказал Соболев. — Нужно больше воздуха. И уголь, не дрова.
Он подошёл к печи, заглянул внутрь. Красноватое свечение, жар — но не тот, который нужен. Температура не выше шестисот градусов. Для железа нужно больше тысячи. Он повернулся к Миха.
— Миша, покажи им наши меха.
Миха Фролов снял с плеча рюкзак, достал маленький электрический вентилятор — тот самый, что они использовали для обдува электроники, чтобы не перегревалась. Кузнец отшатнулся, когда Миха включил его. Вентилятор завыл, закрутил воздух, поднимая пыль.
— Это дует сильнее, чем десять твоих мехов, — сказал Соболев. — С таким воздухом железо плавится.
Кузнец протянул руку, подставил ладонь под поток воздуха. Глаза расширились. Он засмеялся — высоко, по-детски. Соболев понял: этот старик только что увидел чудо.
— Ветер в коробке, — прошептал он.
— Ветер в коробке, — согласился Соболев.
Раздел 6. Ночной разговор
Их снова отвели в ту же комнату — с циновками, кувшином воды, миской фруктов. Соболев отправил Миху и Куклу отдыхать, а сам сел у окна. Виола осталась с ним.
— Устала? — спросил он.
— Нет. На адреналине. — Она потерла виски. — Голова болит от напряжения.
— Ты хорошо переводила.
— Я почти не переводила. Его дочь делала это лучше. — Виола помолчала. — Она умная. И опасная.
— Текуичпо, — Соболев повторил имя, пробуя на вкус. — Что оно значит?
— «Дева-воительница». В некоторых племенах так называют девочек, рождённых под знаком ягуара. Она не просто принцесса. Обучена владеть копьём и атлатлем. Она не боится крови.
— Я видел, как она смотрела на нож.
— Ты заметил? — Она хотела его забрать. — переспросила Виола.
— Заметил. Она хотела его забрать. Пусть забирает. Мы сделаем новые.
Виола помолчала.
— Сев, ты всерьёз думаешь, что сможешь их научить? За несколько лет — выплавлять сталь, делать порох, строить корабли?
— Нет. Но я могу научить их главному — не бояться. Испанцы придут с пушками и лошадьми. Ацтеки побегут, потому что никогда не видели ни того, ни другого. Если я покажу им, что гром и огонь — не магия, а техника, они не побегут. А если не побегут — у них есть шанс.
— Ты веришь в это?
— Должен верить. Иначе зачем мы здесь?
В дверь постучали. Вошёл Коауак, бесшумный, как тень. В руках — поднос с горячими лепёшками и чашкой шоколада. Поставил на пол, сел рядом, скрестив ноги.
— Великий Тлатоани доволен, — сказал он. — Но не все довольны. Жрецы шепчутся. Говорят, ты принёс оружие, которое убивает без крови. Это оскорбляет богов.
— Пусть их боги обидятся на меня. Я не их.
— Ты не боишься?
— Боюсь. — Соболев помолчал. — Но страх не должен мешать. Если он мешает, ты уже мёртв.
В глазах Коауака промелькнуло уважение.
— Ты странный, Сев. Не бог, не человек. Где-то посередине.
— Я просто солдат. Солдат, который устал воевать.
— Солдат, который говорит с духами и носит ветер в коробке.
Коауак поднялся, поклонился и вышел.
Соболев отломил лепёшку, положил в рот. Пресная, горячая, с хрустящей корочкой и сладковатым привкусом кукурузы. Он жевал и смотрел на звёзды.
— Ложись, — сказал он Виоле. — Завтра будет трудный день.
— А ты?
— Я посижу ещё. Подумаю.
Виола легла на циновку, свернулась калачиком. Через минуту её дыхание стало ровным, глубоким — она спала.
Соболев остался один. Смотрел в окно на чужое звёздное небо. Он закрыл глаза и попытался не думать о том, сколько людей умрёт, если он ошибётся. Не получилось.
Раздел 7. Корабль без командира
На «Star of the West» вечер второго дня выдался тревожным. Боцман, оставленный за старшего, ходил по палубам молчаливый, заложив руки за спину. Он проверил оружие, расставил охрану, переговорил с каждым из своих — с Тишей, с Химиком, с Фантомасом, с Алтаем, с Греком. Грек сидел на вышке с винтовкой, всматриваясь в джунгли, и не отвечал на вопросы — только кивал или качал головой.
— Должны были вернуться к вечеру, — сказал Алтай, когда Боцман зашёл в комнату безопасности. — Связи нет уже шесть часов. Я вызываю их каждый час — тишина.
— У них всё нормально, — ответил Боцман. — Если бы что-то случилось, мы бы услышали стрельбу.
— Или не услышали бы.
— Не каркай.
Алтай замолчал, но продолжил крутить колёсико настройки частоты.
На палубе у бассейна собралась толпа. Пассажиры знали, что Соболев ушёл на берег. Знали, что с ним — четверо. Слухи расползались, как круги по воде. Кто-то говорил, что они отправились договариваться с индейцами. Кто-то — что их взяли в плен. Кто-то — что они предали и сбежали в джунгли, бросив всех.
Бамбл разливал ром, не поднимая головы. Он слышал все разговоры, но не вмешивался. Только иногда, когда кто-то из пассажиров подходил слишком близко к краю бассейна и смотрел в тёмную воду слишком долго, Бамбл окликал:
— Эй, мистер. Ром лучше смотреть, чем воду. Вода обманывает.
Сэр Хьюберт сидел в шезлонге с книгой, но не читал. Он смотрел на запад, туда, где за горизонтом скрывался город.
— Всё это очень странно, — сказал он подошедшему дону Эрнесто. — Я думал, что в моём возрасте меня уже ничем не удивить.
— В моём тоже, — ответил дон Эрнесто, садясь рядом.
— Вы верите, что они вернутся?
— Я верю в сеньора Соболева. Он производит впечатление человека, который умеет возвращаться.
Лена, немецкая студентка, сидела на корме, свесив босые ноги за борт. Рядом с ней сидел Фантомас — горбатый, молчаливый.
— Ты не боишься? — спросила она.
— Боюсь, — ответил он. — Но сидеть и ждать — хуже.
— Я хочу научиться стрелять.