Яблоневый цвет

Глава 1. Ближник

«Бесы в чёрном рядом с царским троном, Головы собачьи, мётлы, колчаны. Ты был первым, бесом самым верным, Жизнь другую начал, явью сделал сны»

В подвале у Фёдора душно и тихо. Даже когда кричат. Крики со временем перестают быть звуками, становятся частью тишины, ее изнанкой, ее теплой кровяной подкладкой. Он привык. Он думал, что привык навсегда.

Пахло сыростью, железом, той особенной сладковатой вонью, от которой у нормальных людей желудок сводит. Фёдор этот запах любил.

В тот день пытали кузнеца. Мужик был здоровенный, молчал, только смотрел на Фёдора с такой ненавистью, что хоть в рамку вставляй – картину писать.

– Признаешь? – Лениво спросил он.

Мужик плюнул в его сторону. Кровяным плевком.

Фёдор вздрогнул, поставил кружку, поднялся.

– Зря ты так, – сказал он почти ласково. – Я же не зверь какой. Я помочь хочу. Душу твою хочу увидеть. А душа у тебя, чую, чистая.

Мужик лишь уставился на Фёдора лютыми глазами.

Фёдор деланно вздохнул и вернулся на свое место.

Он сидел на своем табурете и думал о том, что скоро Рождество, а подарков некому дарить. Разве что, государю великому. И чем его порадовать?

Что-то драгоценное, чем потешить батюшку? Крест золотой, панагию? А, может, нож булатный, чтобы знал государь: все в руках его: и добро, и зло?

Али пленника особого на потеху. Государь тут же и допрос учинит и суд свершит.

И тут за дверью что-то грохнуло. Стражники помянули черта, кто-то взвизгнул по-бабьи, а потом дверь распахнулась, и на пороге возникла девка.

Босая. В одной холщовой рубахе. Волосы растрепаны, на скуле кровь – то ли своя, то ли чужая. Она оглядела подвал, пыточные снасти, кузнеца в крови, Фёдора с кружкой сбитня в руках, и вздохнула.

– Кто такая? – Нахмурил брови Фёдор.

– По делу князя Купеческого, Марья Астахова. – Ответил один из стражей.

– Марья… – Простонал кузнец еле слышно. – Он узнал ее. Из одного села были, соседствовали. Но тут же прикусил язык: как бы беды не накликать.

– Ну так в общую ее, видишь, я занят. – Огрызнулся Фёдор.

***

Пол ночи Фёдор лежал у печи на медвежьей шкуре. Сон не шёл. Вот уж двадцать лет ему минуло. Государь его жаловал: ни пытать, ни веселиться без него не мог. И Фёдор за то платил ему преданностью. Но не такой, как Гришка Весняк – верный пес, готовый взять на себя самую черную, грязную работу.

И не такой, как Степан Нечай, что чинил государеву правду на земле.

Фёдор, конечно, первым скакал в седле, коли надо было присмирить врага государева, правды доискивался, ежели кого в заговоре обвиняли.

С тех пор как он двенадцатилетним мальчишкой предстал перед светлыми очами государя, сделался ему отрадой: слушал печали, разгонял тоску. Бывало, учинял веселие, смущавшее больших людей, знатных, что в традициях и нравах погрязли.

За окнами метель мела, завывала так, что стекла дрожали. Фёдор перебирал чётки. Чётки были старыми, деревянными, от матери – единственное, что осталось. Косточки скользили в пальцах гладко и тепло.

Помнил он руки матери, мягкие, тестом пахнущие. Больше ничего.

Помнил сад с яблонями. Фёдор любил по деревьям лазить. Запах яблок вернулся к нему так явственно, что закружилась голова. Кровь пахла так же, как яблоки.

Фёдор вспомнил всех, кого пытал в подвале. Их дрожащие искаженные лица замелькали перед глазами. Заплясало пламя в печи, зашевелились тени на стене. Душно сделалось, ворот рубахи рванул – не помогло!

Фёдор схватил Псалтырь, уперся взглядом в слова святые и губы его сами собой забормотали. Но буквы заплясали, вспомнился мужик давешний, что крепился долго.

«Пощади, по что пытаешь? Не могу больше» – Закричали страницы, засвистел в голове топор, зашептались голоса со всех сторон, завыли.

Юноша зажал уши руками, но гул все нарастал и нарастал. Бешеными глазами Фёдор оглядел светлицу: кровь заполоскалась на полу, стучала в голове набатом.

Собственный крик оглушил. Заскрипела дверь, леденя душу…Что это? Снова тени и призраки? Юноша заозирался по сторонам, не понимая, видится ему али нет. Сон кошмарный или явь дурная?

На пороге появился черный пес. Завилял хвостом заискивая, поскуливая, чуя тоску хозяйскую, застучал когтями по полу, прогоняя шум из головы.

– Ничего, брат. Ничего. Скоро все кончится. – Фёдор слез с печи на пол, обнял теплую шкуру единственного друга. – Они уйдут, все кончится.

Тише стало. Вот уже не голоса – вьюга за окном завывает. Не кровь на полу – отсвет от жаркой печи.

***

В замке для ближников гремел скомороший оркестр. Вдоль стен прогуливалась стража, грея руки над кострами. Мрачные всадники проезжали мимо, раздавались стоны в пыточной. Ярко светили факелы, озаряя отблесками черное зимнее небо. Государь сегодня созвал ближников, устроил пир.

Низкие своды потолков, тёмные, копченые фрески, лавки вдоль стен. Золотые скатерти на столах, государев трон на возвышении.

Тысячи свечей смотрели на пирующих, в тяжелом спертом воздухе пахло жареным мясом, квасом и человеческим потом.

Государь сидел на троне в тяжелой золотой шапке. Она давила на голову, и он морщился. На нем был тяжёлый аксамитовый кафтан, оплечья переливались каменьями, на груди – золотая цепь. Великий и светлейший жарился под тяжестью своих богатых одежд, но символы власти снять не можно. Такова плата за власть.

Столы ломились от угощений: жареные лебеди, медвежатина, осетры, кабаны. Лились рекой заморские вина и ставленые меды. Остывали всеми забытые на золотых блюдах пироги с зайчатиной и медовые пряники.

Ближники давно насытились, топили во хмелю буйные головы, от чего языки развязывались. Стол был залит жиром и винными пятнами, рожи пирующих раскраснелись, глаза заблестели по-звериному. Того и гляди, пойдут в ход поясные ножи.

Давно были скинуты скромные серые рясы, запестрели кафтаны, золото, соболя.

Степан Нечай – чернявый, хитрый, сегодня пьян, но держится, улыбается. Григорий Весняк – молодой, огромный, уже еле ворочает языком. Один Иван Молчан по-прежнему спокоен, он не любит говорить, все слушает, глаза его ни разу не затуманены. Опасный человек.

Визжали на коленях ближников девки в расшитых сарафанах, хихикали с полупьяна от щипков.

Гул стоял такой, что приходилось кричать, коли вздумала охота поговорить с кем-то.

Давно уже отхвастались своими подвигами молодой Васька Нечай, сын Степана, да Мишка Басарга. Один ближник высмеял при всех второго, тот почти кинулся на обидчика, да зацепился за лавку, растянулся всем на потеху. А как очнулся – забыл спьяну, что вообще хотел сделать и для чего вскочил с места.

Гогот стоял такой, что в ушах звенело.

Государь пил сегодня много.

Фёдор наполнял кубок своего повелителя. Сам он не пил. Из головы не выходила бессонная ночь, когда старый пес прогнал страхи. Бессмысленность и обреченность только сейчас начали рассеиваться.

– Отчего ты не весел, Фёдор Борисович? – Голос государя гремел над пирующими, ближники подняли глаза.

Кто с ехидством, кто со злобою: не мало врагов себе нажил красавец-фаворит.

– Провел я ночь молитвою, государь. – Тихо отвечал юноша. – За здоровье твое и за благополучие великой нашей державы.

– Ой ли, Фёдор Борисович! – Ухмыльнулся Степан Нечай. – От чего кручинушка тебя взяла? Государь жив-здоров, отчизна в порядке. Небось, грехи свои в преисподнюю тянули?

– Тяжела была ночка, Фёдор Борисович: свели вчера в баню крапивное семя во дворе Постниковом. Так ведь ты сам вызывался. – Темные бездонные глаза государя пристально всматривались в лицо.

– Не жалуюсь на то, государь. – Холодная улыбка коснулась лица Фёдора. – Троих потрошил, двое языки развязали. Третий… Щенятьев князь, упертый оказался. Долго с ним возился.

– Знаю Щенятьева, гордый был. Ну и как? – Оживился государь.

– Да никак. Стоял на своем до последнего. Пришлось «помягче» с ним. Он и помягче не захотел. Душу богу отдал, так и не признавшись.

– Крепкий, жаль, не наш. Налить тебе, Федя, за усердие? – Рассмеялся государь.

– Налей, государь. Только руки что-то сегодня дрожат. Кричали они больно жалостно. Собаки и те тише воют.

– Жалость не по чину тебе.

– Это так. К слову пришлось. – Фёдор осушил кубок. Вино разлилось огнем по жилам. – О чем кричали – я уже забыл. Здоровье государя!

– То-то же, Федя. – Государь одобрительно кивнул.

Степан Нечай наполнил кубок Фёдора, ухмыляясь, подмигнул.

– Не кисни, Федя. Аль работа тебе не нравится?

– Рожа мне твоя пьяная не нравится. – Скривил красивое лицо Фёдор.

– Давай выпьем за сегодняшних! За смелого кузнеца! Хороший парень, жалко будет, если сломается! – Степан полез целоваться, Фёдор отпихнул его в сторону.

Нечай повалился на пол, смеясь, обливаясь вином.

– Государь, там еще пятеро. Клеветники. – Между делом подал голос Гришка Весняк. – До утра отложим или привести прикажешь?

Государь Михаил Юрьевич встал и ближники притихли. Смолк дьявольский смех, на полуслове застыли спорящие Борька Сивый и Мишка Басарга. Даже девки присмирели, лишь вздрагивали в руках охальников.

Еще не старый, но весь в морщинах, с тенями под глазами, жиденькой бородой, Михаил Тёмный внушал страх одним своим присутствием.

Аксамитовый кафтан, оплечья переливаются каменьями, золотая цепь на груди. Михаил Юрьевич сжал резной посох в руке, взгляд его сделался тяжелым.

– Веди. – Велел он.

Вошел дьяк. Сухой, поджарый, в богатом зеленом кафтане. Скрипучим голосом он заговорил:

– По государеву приказу и слову, обвиняется в измене князь Купеческий Петр Григорьевич: писал письма королю Моравии, на государево здоровье зло умышлял, людишек своих на разбой собирал…

Дьяк читал еще долго, перечисляя все грехи, настоящие и выдуманные. Михаил Юрьевич слушал вполуха, постукивая пальцами по столу.

– Ввести обвиняемого.

В распахнутые двери стража ввела старика лет шестидесяти. С седой окладистой бородой, лицом решительным и уверенным. С ним – его семья: жена, две дочки и сын.

Фёдор равнодушно посмотрел на испуганных женщин, на старика, что пытался держаться. Он видел таких сотни. Сейчас начнется: крики, слезы, мольбы.

Но один взгляд его зацепил.

Сын. Молодой, лет двадцати пяти, красивый. Широкоскулый, с ясными голубыми глазами. И смотрит не в пол, не на государя, а прямо перед собой. Спокойно. Без страха.

«Интересно, – подумал Фёдор, – долго ли продержится?»

Купеческий-отец поклонился в пояс.

– Государь, – глухо проговорил он. – Не виновен я. Дети мои не виновны. Жена не виновна. Не писал я писем, не мыслил злобы. Клянусь Богом и всеми святыми.

Михаил Тёмный долго молчал, затем, наклонился вперед, прищурился:

– А кто же тогда писал? Может, сынок твой?

Молодой человек сделал шаг вперед.

– Я, государь. – Твердо сказал он. – Если кто и писал, то я. Отец тут ни при чем.

Государь усмехнулся:

– Смелый. Люблю таких. И что же ты писал?

– Ничего я не писал, государь, – глядя в глаза Михаилу Юрьевичу, отозвался он. – Но, если тебе нужен виноватый – вот он я. Отца отпусти.

Князь-отец бухнулся на колени.

– Государь, не слушай его! Молодой, глупый, с горячки брякнул! Не писал он ничего! Я виноват, я! Казни меня, государь, но детей не тронь!

Михаил Тёмный обвел ближников глазами.

– Люблю такие развлечения. Когда один за другого лезет. Благородно. По-божески.

Он спустился с трона, подошел к семье Купеческого, остановился возле дочерей. Молодые девки дрожали, чуть вздрагивали. Младшая всхлипнула, спрятала лицо в плечо сестры.

– Красивые. – Заметил государь. – Жалко таких в подвал.

Повисла тишина.

– Федя. – Позвал Михаил Юрьевич.

Фёдор выступил вперед.

– Возьми их всех. Окажи гостеприимство. И этого, смелого, – государь кивнул на молодого княжича, – особенно. Хочу знать, что у них за тайные письма, кто писал, кто не писал и, кто еще в деле.

Князь Купеческий закричал, запричитали женщины, заливаясь слезами и оправдываясь. Только княжич остался спокойным.

***

Голова раскалывалась. Солнечный свет нещадно резал глаза. Яркий от свежевыпавшего снега, он искрился, играл в лучах. И причинял невыносимую боль.

Фёдор пересек двор, направился в горницу. Устал, сил едва хватало ноги передвигать.

Собственная комната казалась душной: то ли истопник перестарался, то ли после свежего воздуха. Уткнулся лицом в подушку, закрыл глаза, не раздеваясь, как был.

Сон не шел опять. Всю ночь он вел допросы. Всю ночь лились из пыточных крики и стоны, на шитом золотом кафтане кровь запеклась. То ли князя Купеческого, то ли женки его, Фёдор не помнил.

Въелась ему в память другая картина. Как дошел списком до свидетелей, принялся по камерам жертву себе выбирать. От семейства благородного он пока ничего не добился, требовался навет, слово стороннее, чтобы уверенность пошатнуть.

Пытки – это что, крепкий духом не испугается. Иное слово бьет крепче плети.

В темной камере сидели трое: старик, юнец и баба. Старик, кажется, туго соображал куда и за что его, качал головой, покашливал. Юнец с ужасом в угол темный юркнул: сломается быстро, с него хватит нескольких минут.

Баба в рваном зипуне смотрела Фёдору в глаза. Лицо круглое, белое, фигура статная, но не худая, в плечах широкая, в талии тонкая, глаза серые и большие, жалостливые.

«Как у иконы, – подумалось Фёдору. – Ишь, смотрит, будто дыру прожечь хочет.»

– Эту. – Заплетающимся от хмеля языком велел Фёдор, развернулся и зашагал в пыточную.

Девка не пискнула даже, не заголосила, безропотно шла следом под присмотром стражника.

– Оставь нас пока, – бросил Фёдор палачу, устроился на табурете, рассматривая девку.

Она стояла прямая как стрела с той же непонятной тоской в глазищах. Не было в ней страха, а бояться было чего: бурые кровоподтеки на столе, инструменты заплечных дел мастера, клок чьих-то волос присох к полу. Воняло потом и каленым, измученным телом, потрескивали дрова в печи.

– Кто я – знаешь? – Протянул Фёдор, приосанившись.

– Знаю. – Тихо, но без дрожи отозвалась девушка. – Палач.

Фёдор расхохотался, запрокинув голову.

– Дура захолустная. – Без злобы произнесли его улыбающиеся губы. – Я Фёдор Плещеев, ближник государя. И по его слову будешь ответ держать. Коли правду скажешь – отпущу.

Фёдор сидел, озаряемый светом факела. Красивый. До дрожи, до боли, до того странного чувства, когда хочется смотреть и глаз не отвести. Глаза светлые, холодные и колючие, губы тонкие, улыбаются, точно насмехаются над чем-то ему одному про собеседника ведомым.

Фёдор откинулся к стене, закинул ногу на ногу, руки положил на колени. Пальцы длинные, холеные и крепкие. Руки – чистые, точно не купаются в крови ежедневно.

У Марьи по спине мурашки прошли, в груди похолодело. Она молчала и ждала. Глаза ее по-прежнему смотрели прямо и открыто, будто она собралась слушать его, а не он ее допрашивать.

– Не смотри так. – Вырвалось у Марьи. – Не надо.

– Как? – Он склонил голову на бок, прядь русых волос упала на лицо. Жест был почти женский, но от чего-то страшный.

– Будто жалеешь.

– А я и жалею. – Просто сказал он. – Всех нас, грешных, жалею. Тебя, себя, каждого, кто порог этот переступает.

Он горько усмехнулся, у Марьи сердце сжалось.

– Ты Ивану Купеческому кем приходишься? – Продолжил юноша и голос его сделался твердым.

– Невеста. Мы должны были пожениться. Я ехала к нему с теткой в сопровождении. А когда на двор заехали, – голос чуть дрогну от воспоминаний, но она сдержалась. – Налетели люди государевы. Все вверх дном было, мы и на порог ступить не успели. Тетку Дарью… – Она закрыла глаза, вздохнула глубоко, – На месте зарубили. А меня за волосы потащил один, да не успел…

Она тяжело задышала. Фёдор внимал каждому слову. Девичий страх завораживал. Однако же, держалась Марья хорошо, в глазах слезы застыли, но волю им она не давала.

– Еще люди приехали, велели всех доставить. – Закончила девушка и вдруг вскинула глаза на собеседника.

Они горели ярче пламени. Смело, требовательно.

– Скажи, за что арестовали Ивана? Жив ли еще?

Фёдор растерянно заморгал. Ишь какая: о себе не спрашивает, за женишка радеет. Два сапога пара. Тот – за отца вступался, головы не жалеючи. Эта – про любимого пытает.

– Не твое то дело. – Лениво отмахнулся он. – Значит, в доме Купеческом не бывала, не жила… Давно ли знаешь семейство родовитое?

– В детстве играли вместе. – Щеки ее покраснели. – Потом Купеческие уехали, а сговорили нас еще детьми. Пришел срок, я и поехала.

«Любовью то тут и не пахнет, выходит? – Размышлял Фёдор, всматриваясь в допросные листы княжича. – Ан, нет. – Брови его взлетели, глаза по строчкам пробежались еще раз. – Навещал любушку, подарки возил, в гости к Астаховым по делам своим заезжал.»

– Что про письма знаешь?

– Какие письма? – Недоуменно заморгала Марья. – Не ведаю о том… Душно у тебя, господин. – Она подошла к маленькому окошечку, ничуть не смущаясь Фёдора.

Ее руки взметнулись к защелке, свежий воздух ударил в лицо, девушка вдохнула его полной грудью. Марья стояла совсем близко. От нее не пахло грязью и страхом, как от других арестованных. От нее пахло яблоками.

Фёдор втянул запах. Впервые яблоки не вызывали в нем ассоциацию с кровью и пытками. Так пахло в саду, где он мальчишкой лазил по деревьям.

Юноша встал с табурета, уставился на Марью дикими глазами. Она не отшатнулась, ответив ему тем же спокойным, все понимающим взглядом и улыбнулась тепло.

– Бледен ты совсем, господин. Тебе бы выспаться, да погулять на воздухе.

Ее рука направилась к его лицу и этого Фёдор уже стерпеть не мог. Сам от себя того не ожидая, он перехватил запястье, сжал больно. На щеках у Марьи тут же выступили слезы обиды.

– Что позволяешь себе, девка захудалая? – Зло и растерянно бросил он. – Забыла, куда попала и кто перед тобой? – Второй рукой Фёдор сжал задрожавший подбородок Марьи. – Говори по существу: что о делах Купеческих знаешь? Кому писали, как государя извести хотели, порчу наводили?

Он оттолкнул ее от себя. Марья пошатнулась, но устояла.

– Не знаю ничего. Не успели мы и словом перемолвиться. Не видела Ивана почти год.

Теперь она смотрела в пол, часто вздымалась и опускалась ее грудь. Еще чуть-чуть и заголосит, заплачет.

Фёдор ждал. Девушка молчала. Она подняла лицо, распрямила плечи, будто приготовилась защищаться, биться на смерть. И вдруг опять потеплел взгляд, робкая улыбка тронула губы.

– Загубишь ты себя, господин. Тяжелую ношу взвалил на себя. Жалко мне тебя.

Юноша зло фыркнул.

– Стража! – Крикнул он.

На зов явился детина, топоча сапогами.

– Гони ее в шею. Ничего она не знает. – Фёдор брезгливо оттер руки полотенцем, что висело тут же на стене. – Следующего давай.

Юродивая девка до сих пор перед глазами стояла. Ненормальная. Кто знает, что в голове у таких людей? Его, ближника царского жалеть вздумала! Лучше бы о своей судьбе плакала.

Так Фёдор в допросных листах и написал: головой тронулась, убогая, к делу Купеческих отношения не имеет.

А что невеста, так оно, может, выдумала все. Впрочем, Ивана он еще не пытал, не дознавался про то.

Глава 2. Колыбельная

Фёдор вышел от государя за полночь. Пир кончился, в ушах стоял хохот ближников, внутри все еще орали скоморохи. Он шел к себе по хрустящему снегу, мечтая лишь о том, чтобы упасть на постель и забыться. Пусто было и муторно.

Сегодня не было сил продолжать допросы, хватило двух отравленных на пиру родовитых. Фёдор сам поднес чашу Ждану Лыкову.

Под сдавленные смешки Лыков поблагодарил государя за милость и сделал глоток. Через минуту родовитый принялся ловить ртом воздух, глаза его закатились, а сам он упал лицом в пирог.

Ближники гоготали, как полчище бесов. Родовитые тряслись от ужаса. И не зря: жена Купеческого такого наговорила под пытками, что следовало бы ее наградить, да не случилось: испустила дух.

А фамилии назвала. И Лыковы были первыми в списке. Этой же ночью ближники ворвутся во двор благородного семейства, чтобы привести к ответу родственничков. Двор этот перейдет во владение Семака Белухи. Это он навел государя на заговор Купеческого. Заслужил.

Поговаривали, в прошлом году сватался он к Младе Лыковой, старшей дочери родовитого. Да отец отказал, еще и прогнал сватов в сердцах обронив:

– Не бывать тому, чтобы Лыковы с грязью смешивались.

Теперь-то жизни Лыковых в руках Семака и строптивой гордой девицы. Будет сговорчива – уцелеет голова оставшихся родичей, а не будет – сгинут всей своей прославленной фамилией.

Явился на пир и Борис Плещеев, отец Фёдора. Между ними разлад давно пошел. С тех пор, как утвердился Фёдор в своем месте подле государя. Михаил Юрьевич подливал весь вечер масла в огонь. То на Фёдора покажет, то на Бориса глянет – и усмехнется.

– Смотри, Борис, – говорил вполголоса, но так, чтобы все слышали. – Каков у тебя сын. Красавец, умница, первый ближник. А заслуги твоей в том нет. Не ты его таким сделал – я. Ты только сломал, а я собрал. Так чей он теперь, Борис? Твой или мой?

Борис дёрнулся, покраснел, только буркнул в бороду:

– Моя заслуга тоже есть. Невелика, а есть.

И замолчал, уставился в кубок.

«Какой ценой! – Зло подумал Фёдор, стискивая кулаки. – Мать в могилу свел, меня государю отдал.»

За оружие Фёдор взялся еще отроком. Отроком же помчался вслед за Михаилом Тёмным воевать кочевников. Тогда в первый раз кровью умылся с ног до головы, пытать научился, жилы рвать из тела, Богом сотворенного.

Рвать души он научится уже потом, в кругу ближников.

Фёдор мучительно икнул.

У крыльца его дома стоял стражник. Не тот, что у ворот всегда службу несет, а из подвальных.

– Ты чего? – Хмуро спросил Фёдор.

– Фёдор Борисович, – шепотом заговорил мужик, – там это… девка та, которую ты велел выгнать. Марья Астахова… Она не ушла.

– Как не ушла? Я велел…

– Она у крыльца сидит. Всю ночь просидела. Колечко мне сунула, последнее, говорит, пусти. Я не пустил, так она у двери легла. Замерзла вся, трясется, а не уходит. Тебя дожидается.

Фёдор замер. Перед глазами предстала давешняя блаженная, в рваной рубахе, босая. Туман в голове рассеялся.

– Где она?

– У черного входа, Фёдор Борисович. Я ее прогнать не смог…пожалел.

Фёдор быстрым шагом, срываясь на бег, помчался, сам не зная, почему. Он обогнул дом, поскользнулся на обледенелых ступенях.

Она сидела на снегу, привалившись к стене, обхватив колени руками. В лунном свете лицо ее казалось бледным и мертвым. Но когда он подбежал, она открыла глаза и посмотрела на него снизу-вверх. Взгляд был тёплый, живой, с затаенной в глубине надеждой.

– Ты… – выдохнул он, а сердце зашлось. – Ты зачем здесь?

Она попыталась встать, но ноги подкосились. Тогда Марья опустилась на колени и подползла к нему по снегу, протягивая руки, поклонилась в ноги.

– Фёдор Борисович, – голос ее дрожал, но был тверд, – помоги. Спаси Ивана, не виноват он. Не за себя прошу, за душу невинную. Возьми меня к себе хоть чернавкой, хоть собакой под дверь. Нет у меня богатства, нечего мне предложить, кроме жизни своей.

Марья уткнулась лбом в его сапоги. Снег падал на ее непокрытую голову, таял на волосах.

– Встань. – Велел он хрипло. – Встань, говорю.

Марья покачала головой, положила ладонь на его сапог, прижалась губами.