- -
- 100%
- +
— Нет, в ноябрьском номере нет. — На-Горá посмотрел на простыни, в кои пряталась гостья. — Полный шкаф текстов. Есть очерёдность… Может, в июне? Может, я нынче вам ночью звякну. Ладушки?
— Ни прощаюсь в общим, милейший, — томно тянула ведьма, вставая. — В вашем шкафу мне нет конкурентов. Осознаёте?
— Понял, — Он подмигнул. И, пока он подмигивал, Алгаритма втиснулась в скважину от дверного ключа и исчезла в ней, оставляя одну простыню к возбуждению На-Горы, к ней прошедшего и помявшего край руками. — Дура полнейшая. „О по-эзии и искус-стве“… — передразнил он. — Разве, однако, очень смазлива и обитает, курица, рядом… — Волосы у него поднялись в волнении. Он взял папку, ею забытую, чтоб узнать её имя и позвонить. — Цветаева. Из неизданного… — Похмыкав, он потянул тесёмку, начал ворочать пальцем страницы.
Вызвенил телефон: «Ты, Саша? Эт’ Перекриков». — «А-а, заходи, брат, вёрстку сдаём. Слышь, звонко, знаешь, написано, с оптимизмом, как это любят». — «Хоп. Ну, бегу к тебе…» На-Горá, бросив трубку, стал вспоминать, кто б сделал ему фотокопию этой папки, ибо Цветаеву в ту эпоху не издавали в полном объёме.
— Хрю-и! — из форточки обронил Прохиндей.
«Дз-з-з!!» — начал звон телефон.
«Я слушаю». — «Александр Матвеич? Я от Ухерина. Пётр Ильич просил…» — «Да, я понял… Сильная, искренняя поэзия! Весь отдел читал с упоением! Передайте, стало быть, для Петра Ильича: печатаем в новом номере… Да, я сам забегу к вам с вёрсткой… Я изумлён! Министр, поглощённый, можно сказать, масштабами, мощно выразил душу в слове!.. Да, и почтение от меня, редактора На-Горы, Петру Ильичу нижайшее. Всё, ищу вашу вёрстку — и сразу к вам стрелой».
Бросив папку с Цветаевой, На-Горá устремился к шкафу, где и застыл на миг, чтобы вслед извлекать из шкафа папку за папкой и бормотать: — Что?!! Данте, черновики?.. Неизданное Шекспира?.. Блок, вновь неизданное… Бред, сюр сплошной!.. А где Риммы Синичкиной „Слышу душу“? „Радужные дали“ Пенкина? Пётр Ильич где с вёрсткой „Честь коммуниста?“
Он заметался, роясь в шкафах и сдвигая толстые стопки множества рукописей.
— Хрюй-хрю́йи!
— Вы ещё здесь, кретин? — Подскочив, На-Горá потащил Прохиндея грубо из форточки и схватил за грудки. — Стоп хрюкать, сволочь такая!!! Где мои тексты?!!
— Хрю!
— Хрю и я могу, чёрт дери! Что прикажете мне печатать?! Вашего Данте, хлам этот древний?! Имечко ваше не Подсиделов, хрю?! А — в милицию! Разберёмся, что вы тут лазали! — Он повлёк было хрюкавшего мужчину, но, озарённый, кинулся к трубке и, позвонив по номеру ведьмы, выслушав: «Да, але! Комитет безопасности», — чертыхнулся и поволок хрюиста с яростью вон из комнаты.
По причине того, что отделе в милиции и истец и ответчик хрюкали, а порою визжали, точно свиноты, их проверяли на алкотестере раза три; убедившись в их трезвости, просто выгнали. На работе, по этой самой странной болезни частого хрюканья, Прохиндею и На-Горé дали экстренный отпуск. Оба забегали по инстанциям, жалуясь; им мерещилось, что они говорят, но внимавшие слышали только хрюканье. Потому их не поняли, осудили общественно.
Вскоре многие по Москве захрюкали, о сем факте не ведая. От хрюистов шарахались, чтобы их не обидеть смехом либо абьюзом, а отвечали, коль приходилось, очень уклончиво, обтекаемо. Все стремились водиться только с нормальными, чьё число сокращалось день изо дня, увы. Как итог, не затронуты хрюканьем оказались лишь дети да маргиналы. Старые дружбы рушились, телефоны стирались за невозможностью делового общения, ну а новые без конца вносились в память, в блокноты… но постепенно тоже стирались.
Только что в лифте жутко расстроенный Прохиндей спешил от бывшего друга, коему изливал свою, так сказать, «всю душу», вместо участия слыша скотские звуки и наблюдая взоры смущённых, скошенных набок подленьких глаз. «О, Господи! Надо сбыть товар и бежать из свинарника!» — произвёл он видимость мысли, вспомнив: ведьма сочла цирк местом, где, мол, окажется Воротила Финансович.
Верно, дни назад цирк купил говорящую, но с акцентом, птицу, то бишь ворону, звать Corvus corax L. по латинскому, столь, однако, скандальную, что был вынужден, вслед за тем как означенная Corvus corax L. провалила наглым молчаньем номер, сдать саботажника в зоопарк. Прохиндей срочно отбыл туда. Прочь, слоны, бегемоты, львы, крокодилы, гризли и грифы с вечно стоящими подле вас почитателями царей! К сетке, запершей пару чёрных каркуш на клёне!
— Хрюй-ахрю́й!
Воротила Финансович сунулся из пожухлой красной листвы, подумал и подлетел.
— Ай хрю́ пропавший Крым и Black sea, хр-р-р! — вёл Прохиндей с оглядкой.
— О, я вам веррь, друг. Yes, очень верь вам! — каркнула птица. — Но — желайт убеждаться для обсуждайт наш бизнес. Ночью рви сетка, вместе идём к вам, yes?
— Йес, сóхрю, сó-хрю кохрю́ки… — пролопотал гость; на человеческом это значит: да, я согласен, ждите под полночь.
— Ви насмехаться?! — Взмыв, Воротила Финансович полетел вдоль сетки с гнусными криками, привлекая люд. — Отвечайт мне прямо: да или нет. Поньятно. Что это хрю ваш? Это двойной ваш игра, быть может?!
— Хрюннь! — сказал Прохиндей, пускаясь прочь и помыслив, что с чёрной птицей, в кою скукожился Воротила Финансович, дел вести невозможно из-за привычки к самопиару и буржуазных наглых манер богатого интуриста, что привлекают крайне чреватые Магаданом либо тюрьмой последствия.
В полночь он, расхрабрившись, всё же явился, — правда, дрожащий, — нервно порезал сетку щипцами, сунул ворону молча за пазуху и пустился тёмной аллеей к выходу. Но, поскольку на всяческие вопросы от интуриста он отвечал придушенным робким хрюканьем, тот, обидевшись, вырвался, разодрав ему плащ и каркая. Замелькали два фонаря; послышался топот с лаем. Вор скользнул между прутьев старой ограды, влез в «жигули» и яростно газанул, шепча: «Вот психопат, хрю! К чёрту!»
Распространялась страшная эпидемия,
и о встрече Актрисы с некаким Скептиком
Скептик, какому жизнь надоела, начал вечерний путь с Красной площади, прежде выйдя на станции «Пл. Революции», а до этого отработал в Обществе, побуждавшем люд приобщаться книгам. Встав на брусчатке серого цвета около липы, он разлагал нрав встречных чуть не на атомы, благо сумерки и позёмка мало мешали. Он саркастически и скептически думал: к огненным окнам ГУМа рвутся заштатные быдловатые модники в дорогих дублёнках, лбы их в испарине; через час самолёт унесёт их в Ямбург с парой «Столичных» водко-бутылок и с диском шлягеров, каковыми затуркают самоё себя эти модники до того, что спустя сорок лет «Час с песней», буде он быть, вновь вкрадчиво замычит: «Нефтяники из Сургута, м-м-м, Разудалов и Удалоев, просят, м-м-м… вновь поставить им песню прошлых лет „Позвони“, что напомнит им молодость и поездку в отпуск в столицу, м-м-м… нашей Родины». Растолстевшие, седовласые Разудалов и Удалоев выдавят слёзы…
Скептик двинулся крупным шагом к метро, отметив: близ спешат размалёванные красотки, занятые чириканьем; в баре шлёпнутся на седалища и, воткнув в пищеводы трубочки, обводнят себя в предвкушении судьбоносных, явно что с принцами, очень фирменных встреч… А всходя на ул. Горького (нынче то есть Тверскую), Скептик упёрся в стройные ножки юной девицы, манкой настолько, что, поглупевши, двинулся следом. Та вошла в дверь отеля; он образумился, усмехнулся и притворился, что — наплевать ему.
У театра Ермоловой он столкнулся с давним знакомцем, модным хлыщом, работавшим в Продинторге. Этот знакомец с бодрым уверенным громким хрюканьем потащил его в «Марс», кафе-бар, где долго, оптимистично хрюкал о чём-то.
— Да ничего живу, — брякнул Скептик в конце концов, чтобы что-то ответить на маловнятное от знакомца хрюканье. — Я работаю там же, те же заботы.
— Хрю́ся? — ткнул его в бок Хлыщ, хихикая.
По ужимкам и тону предположив интимное, Скептик начал размыто и отвлечённо: — Радуюсь редко. Видишь ли, для меня все точно повапленные гробы; и редко встретится человек. Я сам есть, в принципе, гроб повапленный. Ты прислушайся: все-все хрюкают!
Оглядев снобистски столики рядом, Хлыщ бодро хрюкнул, что, мол, реально, все недоделки; модники редки, то есть у этого ткань на брюках отстой, из Сранова и Засранова, а у той причесон не фирменный, из Уссынска-Жопозадротска, хрю! Сам он — Хлыщ — заглядение: туфли, брюки, носки брендóвые, чумовой прикид! А ремень? воротник?.. Ты мо-жешь назвать в нём недофирмý? Он хрюкнул официанту, и принесли коктейли.
Следовали признания в форме хрюканья, вроде тех, что тоска пошла, все визжат: на работе вроде приличный люд, презентабельный, но язык — поросячий, хрю! у начальника уточняешь план — он бурчит, как хряк. Или дома с женой общаешься — только хрю в ответ.
Скептик долго внимал приятелю, — правда, уши сдавив ладонями, чтобы хрюк не тиранил слух; наконец, подскочив, прервал:
— Стоп! Хватит! Мне надоело. Это всё ваше. Я подчиняюсь личным законам и не желаю вляпаться в ваш свинячий навоз, хрюи́… — Он умолк и, взглянув на Хлыща, побледнел, как смерть, после выбежал из кафе.
В проулке густо снежило. Горестный Скептик так был сражён случившимся, то бишь собственным хрюканьем, что забыл свой обычай взглядывать в окна и подвергать увиденное анализу.
Чёрт, он хрюкает! Он такой же, как все! Усмехнись он вдруг с превосходством, как бы скептически, но его аргументами будет разве что «хрю»?
Проклятие! Он снял шапку и участил шаги, чтобы холод сдерживал пламя, коим он сделался. В сквере пять хрюкачей, танцуя под маг, визжали. Скептик заплакал, мысля: он теперь как они и различия нет. «Я свинотища, хряк!» — он понял. Тополь поодаль, сдвинувшись с места, дал ему оскорбительного пинка по заду.
Ошеломлённый, Скептик пришёл домой и свалил философские книги в угол: Лейбница, Н. Кузанского, Лиотара, Ницше, Бердяева, Бергсона да Пиррона, а после этого стал читать детективы, двигаясь к свинскому состоянию.
Он, на службу придя всех раньше, сел за стол и поёжился от того, кем стал. Затем пришла и Трещи Какпредписовна, журналистка, бодро писавшая для правления Общества тексты громких докладов, постановлений и резолюций. Прямо с порога дама расхрюкалась оживлённо. Скептик встречал её молчаливой скорбной улыбкой.
— Хрюй? — вела она вопросительно.
Он сыграл, что не слышит.
— Хрюй! — суёт ему текст: наверно, просит проверить, прежде чем сдать начальству.
«Встретим славную дату», — было в заглавии. Дальше следовало: «В преддвéхрю этой знамéхрю, дáхрю Великой сохряй октяхрю нáхрю…» — на протяжении сорока страниц, исключая пассажи циферных данных. Вытерев выступившую испарину у себя на лбу, Скептик вымарал всю бессмыслицу. Журналистка, обидевшись, стёрла цензорский карандаш и пошла в кабинет заведующего отделом. Скептик, услышав звон телефона, взял трубку, кашлянул, опасаясь, что вместо «слушаю» скажет свинскую чушь.
— Хрёй-óу?
— Хруáх!!! — он выпалил, брякнув трубку на место и заключив немедленно, что, раз осознаёт, что хрюкнул, может не хрюкать? Вновь звонок, прежний голос. Он произнёс слова, повторяемые вседневно: — Общество, адрес Звонкая, дом пятнадцать.
Вроде не хрюкает, но, возможно, так ему мнится?
Из кабинета, что по-соседству, слышался визг Трещи Какпредписавны. Скептика пригласили. Хрюкая боровом, завотделом тряс принесённый доклад, внушая, что, коль сотрудники и в дальнейшем будут носить ему свинский бред, последует, хрю, оргвывод. Так что доклад низвергся в мусорную корзину. То бишь, точнее, он, завотделом, мыслил, что объяснился ясно и внятно, ну, а на деле хрюкал.
— Хэ́хрики?! — вскинулась журналистка, что означало: мало, терплю от вас, хрё, хрюканье, сочиняю бессмысленные отчёты, вы возмущаетесь?! Хряй, уволюсь — после посмотрим, как вы отхрюкаетесь в парткоме, боров вы этакий! — И она унеслась в слезах.
Завотделом, глядя в окно, профукал, что, мол, хорошего отношения кое-кто, чёрт возьми, не ценит, не понимает. Вместо чтобы отправить её в психушку с этой вот свиноманией, с нею возятся; но теперь хворь сказалась, фы-р-р-р, на работе; вы не откажетесь подтвердить скандал у шефа, я к нему понесу сейчас поросячую компиляцию этой чушки; вы же займитесь, храйю, докладом; вот вам начало, — и Завотделом в старых бумагах ткнул в зачин одного из бесчисленных выступлений канувших пятилеток.
Скептик представил, что надо делать.
Он, возвратясь за стол, взял лист, взял ручку и ознакомился с образцом:
«В преддверии знаменательной даты, в свете постановлений последнего пленума Общества, наш отдел, вдохновлённый партией, принял вновь повышенные обязательства, а вдобавок активизировал и повысил… невероятный энтузиазм…» пр.
Хмыкнув скептически, он списал первый слог и второй, но едва потянулся к третьему, как рука изогнулась непроизвольно, выписав «хрю́лики». Лист немедля был смят, и на новом листе он опять черканул стремительно, что «в преддвéхрю знамéхрю…»
Он, вскочив, побежал в коридор, а потом — от десятка дверей, за которыми хрюкали и несли околесицу заражённые хрюканьем, плюс гремели машинки и телефоны. Вдруг Активистка из местпрофкома кинулась встречу и завизжала, чтобы он к вечеру написал ей «типа, призывхрю и вдохновляхрю; типа: повысим, активизи-хрю и хрюй улуч-хрю…» — «Лáхрю», — сказал он и ужаснулся этому «лáхрю» вместо обычного «Ясно, ладненько». Он нырнул в туалетную комнату, где, умывшись холодной водой, стал и долго курил. Заразился, понял он, хрюканьем, но курьёзно: осознаёт болезнь… Резко хлопнула дверь, тут как тут Балабол: ещё тычется с сигареткой с маху прикуривать, а уже бодро хрюкает и подмигивает проказливо: дескать, что, загнала работёнка в чёртов сортир, хы? это терпихрю! а вот сюда ещё стол поставят, чтоб и нужду справлять и бумаги строчить храй! он умотался хрень им выдумывать, лично он им не конь, хрю! сбагрю текст — и адью, хрю! сивку уездили! на носу годовые отчёты, хр-р! жизнь у нас — мертвецу позавидухрю! надо сматывать из дурацкого Общества, так сизить, блин! пусть пишут сами! хрюй, а концовочку не подскажешь? чтоб, значит, звонко: активизихю и вдохновляхрю!..
Скептик не выдержал и бежал на холодную улицу, чувствуя, что безумеет.
С ветром сыпался снег на трассу, на тротуары. Транспорт полз в пробках, часто сигналя, так как на крышках канализаций грелись собаки, коих обкаркивала взъерошенная ворона с древнего тополя. За забором плыл кран, верещали лебёдки, часто постукивал мастерок.
— Мать моя, ты раствор подашь? — матерились со строившегося дома. — Ивлев приехал!
— Что мне твой Ивлев? Хрен он, твой Ивлев! — вскрикивал кто-то. — Мне надо семь машин, а он две дал.
Скептик через ворота выбрел к группе строителей — попросить покурить, ведь свои сигареты он где-то выронил в бегстве от Балабола.
— Корреспондент ли? — кто-то спросил.
— Нет, с Общества, — стал прикуривать Скептик.
— А, хрюкачи? Понятно… Ну, сколько в Обществе платят вам?
— Под сто семьдесят в месяц.
— Тю, Москва, ты больной, да?
— Связи не вижу.
— Сéмью содержишь?
— Я не женат.
— Ты к нам давай, коль не пьяница. Я дам двести сначала, дальше — как выйдет. Я тут прорабом. В людях нужда. Бывают командировки: Север, Кавказ, Дэ Вэ. С полевыми! Интеллигент у нас в мастерах. Пришёл покурить ― остался. Что я болтать, грит, буду, с ними хрюкáчить? Лучше работать. Трудится чётко.
— Хрюкают здесь?
— Нет! Хрюкнешь — кран тебе блок на голову. Слово — дело, хрюкать опасно, ёш. — И Прораб почесал лоб. — Дома бывает. У телевизора иль в газете хрюканье видишь — ну и сам хрюкнешь на автомате… Спрашивали начальство, что, мол, творится. Нам директиву с этими… с хрюе-глифами… Сам Ухерин — слышал такого? — был к нам проветривать нам мозги. Это, мол, эпидемия, говорит, прёт с тлетворного запада… А потом как обычно: типа, в преддвехрю, значит, знамéхрю… Ивлев, стой!! Паразит такой… — и Прораб умчался.
Скептик, взглянув, как каменщики работают, взял курс к Обществу.
Между тем подле крышек канализаций длилось сражение. Псы гоняли ворону, что, опустившись в тёплый оазис греться, громко скандалила:
— Зверь вы!!! Я обдирайт вас шкуры как человек стань! Дай мой хвост и крыло из зубов, проклятые!
Скептик палкой прогнал собак, и ворона, сев ему на плечо, замахала драным крылом.
— Друг, ехай! Быстро! В „Насиональ-отель“!
Перья птицы были встопорщены, и она толклась на плече его сизоватыми лапами, до когтей почти скрытых чёрными перьевыми штанишками. Рассмеявшись, Скептик пошёл с ней. Но, правда, прежде двинулись в Общество, где, пока он писал, спеша, заявление на расчёт в связи с увольнением, птица нервно расхаживала взад-вперёд по столу, ворча:
— Этот русский традишн есть волокитство, бюрократизм! Как можно с ваш вялый темп стать сильный финансовый, политический и промышленный лидер? — Пóходя, птица скидывала бумаги, бывшие на столе в избытке. — Кой чёрт бумаги?! Бизнес не надо много доказывайт; он доказывайт сам себя!
— Ты, кажется, из кремлёвского, зоопарка? — Скептик язвил. — Подкована в политчасти.
— Не понимайт ваш этот ироний! И не желайт шутить!
— Хрюй? — влетела в дверь журналистка, ― та Трещи Какпредписавна, ― спрашивая бог весть что.
— Хряки! — выпалил Скептик, встал и услужливо указал вороне, каркавшей на столе, на выход. — Please, пардон.
Обозначились сумерки, когда вырвались из метро и двинулись на Неглинную. Так как птица за пазухой у него рельефилась, подле Лавки писателей проходящего Скептика обстреляли вопросами:
— У вас что? Продаёте что?
— Всю «Историю государства Русского» в двух десятках томов, — сзубоскалил Скептик и продолжал путь, но близ троллейбусной остановки был окружён барыгами. Он шагнул к милицейской паре, бывшей поблизости. Спекулянты рассеялись.
За Садовыми Скептик шёл по бульвару вдоль фонарей обочь. Из-за пазухи птица вылезла вновь ему на плечо.
— Знакомитъся: Воротила Финансович по фамилия Бакс, миллиардер.
— Я Скептик.
— Русский философ? Первый вопрос вам: с вами куда идъём? И второй вопрос: у вас нет история, ибо люди бежали вслед, так как вы им сказал, что у вас история?
— У нас есть история, но политико-династийная. Потому-то история не страны как есть, а история повелителей от варягов, немцев, татар и прочая. Вскоре будет история от Америки, будем вам подражать во всём. Мы всегда подражатели, кроме сталинской эры.
— Я понимайт вас, кажется… — Воротила Финансович сунул клюв к его уху. — Битва идеологий? Западный дух токсичен, yes? Но мой фирм поставляет джин, ром, виски. Горький, Калинин-стрит — есть в любой магазин! То ест я повышайт ваш дух, вам содействуй помощью виски с крепостью духа в сорок процентов. Как Солофьёф писал, что вино укрепляет нервный энергий, психику тоже; приумножает дух. Очень сильно полъезно, помню страница семьдесят восемь, том помнъю восемь из сочэнений тот Солофьёф, цитировал я на лэйблы для винный экспорт в ваша Россия, в ваш СэСэСэР, крррахх! — и Воротила Финансович засмеялся, но замолчал потом. — Чъёрт, знакомый ландшафт, простъите… Это не путь к отель!! — Он сорвался с плеч Скептика, громко каркая, и уселся на ветку старого клёна. — Требовайт правды: мы есть куда идъём?
— Мы идём в цирк-театр, к дрессировщику Дурову.
Птица, вспрыгнув метром повыше, стала скандалить:
— Shit, но я был там! Продан как в рабство парой злодеев! Был потом в зоопарк! Я не есть натуральный птица ворóн! Я есть дружеский гость, позабыв слова превращения в хомо-сапиенс. Крраххи, крраххи!!! — Птица бузила, каркала нервенно.
Весь бульвар взгомонил воронами, налетевшими тучею. Воротила Финансович, сверзясь сверху в кусты, по земле прыгнул к Скептику. Но враги-перехватчики устремились извсюду наперерез ему. С жалким карканьем он, взяв в сторону, пересёк неширокий газон и влетел в сумку девушки, что шагала откуда-то и куда-то. Та задержалась, спешно раскрыла сумку и кшыкнула. Птица, бусинкой глаза зыркнув на каркавших над бульваром врагов, влезла глубже в одежды близ целлофана с пачкою масла, сыра в бумаге и овощей в пакете. Девушка, фыркнув, сумку встряхнула, и превратившийся, дабы часом не выпасть, впился в изнанку сумки когтями, начал бить крыльями, а затем, так как девушка тщилась взять его за трепещущий хвост, он клюнул её в перчатку, каркнув истошно:
— Русский проклятый гостеприимств? Не трогайт меня, мисс, для-ради Бога!
— Птица учёная, — выдал Скептик, приблизившись. — Я её транспортировал к Дурову, приключилась размолвка, птица и вырвалась.
— Ноу птиц я! — опротестовывал Воротила Финансович. — Я есть друг из Америка, терпевающий сложный временный трудность, shit!
Банда местных птиц рода врановых, углядев его, разлеталась воинственно, ибо он был не «cornix», нет, он был «сorvax», да плюс чужак.
Подумав, девушка, выпрямясь, предложила: — Please, полезайте, где находились… — Снова наполнив ёмкую сумку, но осторожно, чтобы не стиснуть в ней иностранца, девушка кончила: — Объяснимся в пути. Идёмте. Здесь нам мешают.
Скептик кивнул ей и присмотрелся. Девушка стройная, как стилет, косы чёрные, говорит и не хрюкает. Снег, посыпав, странно заи́скрился на пальто её и на шапке красного цвета, на оперении Воротилы Финансовича, высунувшегося из сумки, также на Скептике. Оба двинулись. Шли в молчании
— У вас тень под глазами, — проговорил он. — Как вы? В порядке ли?
— У мисс тени, да? Я весь-весь black! — куксился сorvax, то есть, выходит, ворон породой, а не ворона. — Я как здъесь чуствую, вы не спрашивайт?! — И он выкаркал повесть бедствий, главное утаив: — Иду гулять по Калинин, там сильный ветер, я полетел вороной. Долго ворона, месяцев пара! Финт кагабе! Я жалуйся Белый дом, yes!
— Птицу учили, — съёрничал Скептик, — в качестве, видим, агитплаката против оскала капитализма.
— Некто, не помню кто, повторял: если вам говорят, услышьте, что говорится, — молвила девушка.
— Потому у нас всюду хрю и хрюисты. — Скептик похмыкал. — Вы, слава богу, умная. А вдобавок красивая.
— Гм… не надо нам отвлекаться. В данный миг, — подытожила девушка, — важно просто помочь несчастному.
— Странны ваши заботы, — ёрничал Скептик. — Верите дрессированной твари в перьях, так? — Скептик в силу скептической философии был обязан в факты не верить.
— После давайте этот ваш русский нудный дискуссий! Yes? Я доказывайт! Вы иди телефон — а оттуда звонить секретарь мой. Вы убеждайся… — И иностранец, взвившись из сумки, перелетел в далёкую телефонную будку перед фасадом мрачного здания.
Скептик с девушкой побежал к нему через снежный газон, и она так легко перелезла через оградку, что окаймляла сквер, что он задал вопрос:
— Спортсменка?
— Нет, я актриса. Лучше танцовщица.
Минув узкий проезд, оба выбрались к телефонной, в ржавчине, будке перед фасадом мрачного здания. Воротила Финансович сообщил им номер и, на английском, вскаркивал в трубку.
«Кррах, это я, Смит!»
«Вы?!.. Что случилось, сэр!! Ваше это исчезновение… Где вы, что вы? Может, в больнице?»
«Shit, Смит! Оповестите наше посольство и убедите не подымать шум… Да, без политики; ни на йоту политики… Намекните им, что коммерческие, но и личные интересы вынудили так сделать… Не беспокойтесь. Да… До связи…»
— Кончъено. Едем к мисс тепъерь, — предложил интурист сердито. — Я живайт буду с мисс пока.
— Почему же, — встрял Скептик, — с мисс? не в цирке?
— Кррррах!! — огрызнулся, дёрнувшись, ворон.
— Ладно уж, — поддалась Актриса и распахнула сумку. Птица в неё скакнула, мстительно клюнув Скептика. — Я живу, но неблизко, в Бутово, — уточнила она.
— Плевайт! Так как главное — жить с персон, уважающий твой персон. Отчень нужно крепкий подмоги для отчень важный выгодный бизнес! — кончил он и уснул, ткнув голову в связку зелени.
Скептик нёс тяжеленную сумку и близ метро заметил: — Он ведь мужчина.
— Он для вас с неких пор не птица?
— Мне безразличен мир… почти, — вёл Скептик в тряском вагоне, где они были. — Мир зауряден…
Поезд затормозил. Он шлёпнулся на Актрису. — Ох, извините.
Та промолчала, после спросила:
— Ваш идеал что, скептик Пиррон? Тот самый, что минул тонущего наставника, демонстрируя скептицизм, равнодушие и бесстрастие?
— В чём-то — да… У вас странный тип; затрудняюсь с этнической принадлежностью.
— Вы вовне диалога, точно не слышите, — отвернулась Актриса. — Люди вам только вещи, только объекты?
— Нет, хрюкачи.
— Тем паче, — произнесла она.
Он придумал немедля ряд ходов по развитию её чувств и мыслей, благоприятствующих отношениям.
На автобусной остановке девушка, принимая ёмкую сумку, кою он нёс, простилась. — Дальше сама. Спасибо.