Познавание ведьм

— Как? Не открыв секрет необычного вот такого вот вашего типажа? А вдобавок, я отвечаю за иностранца. Не отрицайте, ибо я первый как бы призрел его. Разве нет?

В автобусе он купил билет для себя, для неё и монстра в виде вороны… Дом её был по улице Вильнюсская… или, может, Тарусская?

Дверь в квартиру открылась, и Воротила Финансович не спеша прошагал по комнате, полной книг и пластинок, медленно простучал по полу из ламината снова прихожую, где глазел на стенные красочные афиши, а пролетев на кухню, вспрыгнул на край стола к чашке чая.

— Вот, чай с вареньем. Пейте, пожалуйста, Мистер Во. Пожалуйста… Что хотите ещё? Сыр, круп?

— — Я желайт после ужина лёгкий ванна и душ, сигар в постель… — Мельтеша клювом в чашке, он отхлебнул. — Sortir открыть для мой личные надобность… — Он, опять отхлебнув из чашки, каркнул довольно: — Мисс, в ваш комфортный эти условий я вспоминайт слова превращаться снова, крррах! крахи-кррáхи! Вы, прошу, будет оба мой секретарь пока, двести долларов месяц. Мисс делать письма. Вы — искать негодяй один продавать one ценность… Нет, по пятьсот bucks каждый я вам платить двум в месяц! Доллары! И купите сигар, прошу, мне куръить. — Исклевав сардельку, он прыгнул в ванную и плескался там.

Скептик хмыкнул и выпил чаю.

— Надо прощаться, — произнесла Актриса. — Поздно, скоро автобусы прекратят ходить. — Она грела ладони о тёплую свою чашку, не подымая глаз.

— Ну, останутся двое, разве не всё равно?

— Никого я, однако, не оставляю…

— Разве? Он может вспомнить вдруг заклинания „превращаться снова“… Что вы сказали?

Девушка быстро вскинула взгляд.

— Признать, не продумала таковой вариант… — Взяв нужное, она спешно оделась и, когда Воротила Финансович, волоча на хвосте своём полотенце, выбрел из ванной с карком, враскачку, предупредила: — Мистер Во, оставайтесь, будьте как дома или в отеле. Пища вам — в холодильнике. Завтра после спектакля я к вам приду.

— Сэр, sorry, terribly sorry! Absence сигары, есть сигареты, — выложил Скептик.

Пыхая дымом явовской «Примы», даденной Скептиком, с тихим карком кивая, монстр проводил их. Двери захлопнулись. Интурист пролетел к окну наблюдать за огнями сонного города.

Скептик проехал с девушкой к центру, к серому дому.

— Здесь я останусь, — проговорила та.

Он отправился в снегопад.

Мутации близ экватора

Вику с кермеком долго носило ветром в Сахаре волею Каспия, кто забросил их колдовством в пустыню.

Перед Атлантикой ветер, резко меняясь, гнал их обратно к Красному морю в клубах песка с фантастической скоростью; два ремня её ранца, — Вика на ранце и колесила в этом кермеке, — тёрлись о палку, сильно дымились и раскалялись, так как на палку были накинуты, ну а та была осью центра кермека.

— Эй! — взывал порой Покатун. — Что делать, а, комсомолка?

Вика на ранце бесперечь дёргалась, оттого направление их отчаянных гонок переменялось мало-помалу. Но травяной шар мнил, что она трепыхается, чтобы только позлить его, и пустился с ней препираться. Вика, заметив, что на подъёмах скорость снижается, вознамерилась, дёргаясь, повернуть к горе — и смогла-таки! Ветер их гнал к вершине, ослабевая, ви́хрясь, виляя. И, наконец, он бежал прочь в пыльной завесе.

Небо прозрело, и запылало знойное солнце. Парочка, скрывшись в тень под скалой, уставилась на пустыню.

— Вика, что делать? — ныл Покатун. — Жарища! Здесь от нас рожки-ножки станутся.

Оба мучались и томились.

К вечеру зной уменьшился.

Осторожно скатясь с горы, стали двигаться по пескам да гривам серого щебня, в бок кладя две косые рваные тени. Вскоре послышались голоса. Свернув туда, за грядой обнаружили группу странных людей, галдящих близ пьедестала.

— Мы собрались, — вели они в возбуждении, — толковать-любомудрствовать! Просим, просим, Солон! Ты старший, возговори же первым!

— Я не хочу вещать, потому что есть тот, кто вместил в себя мои знания, я ничтожный должник его.

Все настаивали, однако; старец поддался.

— Я утверждаю: честным, прекрасным, добрым верь более, чем поклявшимся. Заводить друзей не спеши; заведя, не бросай. Не советуй негодное, а советуй благое. Ум — твой вожатый. Души бессмертны.

— Так! — возопили все и венчали оратора золотистым венком, затем они возвели его на большой пьедестал. — Вещай, Солон!

— Я, — изрёк тот, — я воспретил театр, ибо он научает лжи и притворству. Слово должно быть образом дела.

Голый толстяк, меж тем, вылезал из бочки с воблой в руке, которую всем показывал.

— Плюс я вычислил время от солнцестоянья к солнцестоянью, вычислил год, — твердил мудрец.

Но Солона не слушали, вместо этого созерцали воблу, поэтому он умолк смутившись.

— Ха! — веселился голый толстяк из бочки. — Эта грошовая задубевшая вобла сбила солоновы рассуждения! Ну-ка, вспомните: раз он шёл и смотрел на звёзды, кои познал-де, но — рухнул в яму. Дети шутили, что, кто не видит вещи под носом, зря устремляет взоры на небо.

Все, засмеявшись, свергли Солона, громко крича: — Честь, честь тебе, Диоген! Взбирайся! — И указали на пьедестал.

— Зачем? Чтоб меня тоже скинули? — отмахнулся тот. — Состязаетесь, кто кого превзойдёт, — вот в чём вы состязаетесь, но не в истине. Изучаете нрав Эдипа, собственных нравов не разумея, точно арфист, что поладил с арфой, ну а с собой не сладит.

Все отвернулись, но Диоген, вскричав петухом, вновь привлёк интерес к себе.

— Ха, вы истин чураетесь, вас влечёт пустяковина. Это я и хотел сказать на прощанье, жалкие люди… — И Диоген влез в бочку.

Люди рукоплескали.

Их вдруг прервал муж быстрый, резкоречивый, кой ухватился за пьедестал.

— Довольно. Хватит витийствовать и молоть чепуху! — велел он. — Слушать меня. Всем слушать! Первопричина вещей есть Бог. Материя есть аморфная и пассивная масса. Главных стихий четыре, а кроме них есть пятая, заключающая эфирность; движется пятая по спирали, кругообразно.

— Честь, Аристотель! Честь и хвала тебе! — воспоследовал крик.

— Молчите. Я продолжаю. Счастье — общая полнота трёх благ: душевных, плотских и внешних. Всех добродетелей недостанет, чтоб быть счастливым; надобны красота, здоровье знатность, богатство. И, в силу этого, на вопрос: чем милы нам красивые? — я сказал: кто так спрашивает, тот слеп. Я назвал Красу Божьим даром, тем отличаясь от Карнеада, кой трактовал её как алмаз без стражи, и Феокрита, кой заклеймил её как напасть в сверкающей чаше, и Феофраста, коему красота — обман. Я также против Сократа, рекшего, что краса — непрочное царство.

Следовала овация, и послышались возгласы: — Красота — Божий дар, а материя есть пассивная масса… Чудно! Главных стихий четыре, также есть пятая. Изумительно!! Мы постигли, как жить, друзья! Впредь мы ведаем истину!!

Кто-то связывал лавры, кто-то рукоплескал, другой зубрил возглашённые «истины», повторяя:

«Первопричина — это есть Бог… стихий ― четыре… также потребны знатность, богатство, вместе здоровье…»

Сумрачный муж в стороне прервал:

— Фиг! Мыслю иначе.

— Правда? — воскликнули. — Говори, Пиррон, твердокаменный скептик!

— Я ничего не знаю и ни во что не верю. Всё безразлично, — мерно вещал тот. — Всякому слову сыщешь обратное. Нет добра, нет и зла. Ибо будь они — они были бы одинаковы всем и каждому. Но они различные; потому-то их нет. Повар славного Александра грелся в тени, а на солнце мёрз. Диоген не считал Александра благом и попросил его отойти, так как царь застит солнце. А Аристотель — этот мнил благом службу при Александре.

— О, Пиррон! Честь, хвала тебе!

— Благо некий труд и поступок или он зло — не ведаю, ибо нет ни добра и ни зла; плюс по прочим всем основаниям. Ничего не знаю! Даже не знаю, знаю я, что не знаю, либо же знаю. Хоть говорю: не знаю, — но не возьмусь поклясться, что и действительно я не знаю.

— Прочь, Аристотель! На пьедестал, Пиррон!

— Всем вам в разницу, быть царём иль рабом. Мне без разницы, быть царём иль рабом, — восходил Пиррон по ступеням. — Некогда дед мой вязнул в болоте. Я же шёл мимо и не помог. Не ведаю ни благого, ни злого.

— Дивно!

— Раз нет добра со злом либо — кто его знает? — есть они, всё бессмысленно. Для чего, мнил я, помощь или не помощь, если нет смыслов? Смерть, может, — жизнь, а жизнь — смерть как раз. Эпикур научает, смерть есть бесчувствие. Но Сенека зовёт жизнь смертью, коя в преддверии жизни истинной. Он был рад мертвецам, восприявшим блага загробные, настоящие. Я же, — вёл Пиррон, — превзошёл их, так как не знаю, есть я или не есть. Раз чувствовать значит жить, то, вспомните, не Гомер ли нам описал край мёртвых, где чувства много полнее? Чувствую, что я есть; но истинно есть ли я — или я отражаюсь в этой вот жизни уткой в воде, не знаю.

— О, Пиррон!!! — восторгалось собрание.

— Я сейчас, — вёл Пиррон, — буду стукаться обо что-нибудь, потому что не знаю, нужно мне это или не нужно, выгодно это или невыгодно. И вообще, может, я здесь мёртвый и всё без разницы… — И он начал стучать лбом в камень, так что кровь пачкала пьедестал. В овациях, в воплях полного восхищения лишь один, подбежав, подставил под лоб полемиста руку.

— Прочь, Безымянный! — остервенились все. — Лавры, лавры Пиррону!

Глас Безымянного был тихим:

— Остановись, Пиррон! Ты не знаешь, как быть, и ладно, это не главное. Уходи. Накормлю тебя хлебом, фигами. Ну, идём со мной!

— Как мне им угодить? — рыдал Пиррон, позволяя себя увести. — О, боги! Их не насытишь.

Вика, приблизившись, повела его от софистов тоже, слушая, что внушает им Безымянный:

— В каждом есть истина! Исповедуйте дух внутри! Не сжирайте друг друга, но возлюбите каждый другого!

— Дай нам Пиррона, враль! — бесновался люд. — Пусть убьёт себя, и тогда он себя докажет! Прочь от нас! Ха! Болтай свой чувствительный нонсенс женщинам!

— Лучше б вы были дети! — вёл Безымянный дружески, но чем больше он говорил, тем больше всех раздражал.

Последовал стук, и головы повернулись. На пьедестале бил в мрамор камнем очередной оратор, там оказавшийся, пока все занялись Пирроном и Безымянным. Этот оратор Вике кого-то напоминал.

— Учение поверяем делом! Пусть бы разбил себе лоб Пиррон, пусть сдох бы — вот итог философии всех на свете пирронов и философия пустомель. Они бытие чернили и трактовали, путаясь и играясь фразой. Хватит! Мир пора изменять!

— Так, дальше! — все застенали в предощущении новых вычурных смыслов.

— Мы мир изменим! Перефразируя Безымянного: кто не с нами — тот против. Мы повернём мир именно с головной части на ноги! Хватит мудрствовать. Трёпом гору не сдвинуть. Эра дискуссий и краснобайства минула. Достоянием времени стала практика, только практика!

— Чётко! Ясно и лучезарно!! — все исступлялись.

— Мы, исходя из нынешних обстоятельств, идеалистов просим уйти подальше, а реалистов просим сплотиться в кучную массу под пьедесталом! Лозунг момента: мир есть материя и наш долг её изменять. Лейбниц, Кант, вы, Платон и вы, Каутский, ― вон! Размежёвываемся напрочь!

Все разделились на половины; взявшие верх свистели и сквернословили да устраивали овации, угрожая противникам. Тени падали на восток, и по ним кралась тьма.

— Приступаем к борьбе, к выкорчёвыванью софистических домыслов и гностической тарабарщины! Да, товарищи, наши цели ясны, наш путь прям! Переходим к практическим созидательным действиям.

В сумраке раздавались протесты, топоты, стуки, звуки ударов, стоны избитых, выкрики ярости. При закатной заре Пьедестал руководствовал страшной битвой.

— Как же так?— озадачилась Вика. — Как же так?

— Я не знаю, знаю ли, что свершается, но хочу поучаствовать! — прокричал Пиррон и ворвался в драку.

Идеалистов-субъективистов живо побили, в рты им сунули кляпы и обязали их строить рай — рыть песок да возить его тачками. Победители, воздымая плакаты близкого счастья, митинговали и ликовали. «Что за ослы мы были? Спорили, а зачем, а?» — вёл Аристотель, стукнув Платона, вёзшего тачку, древком плаката. «Нынче всё ясно!» — выложил Энгельс, плюнув в Спевсиппа. Раз Диоген, из битых и проигравших, вытащив кляп, воскликнул: «Друг Платон, как, постиг ли ты истину?» — «Да, я вынужден был постичь её под кнутом». — «Прекрасненько. Но тогда спора нет. Silentium!» — Диоген снова вставил в рот кляп и продолжил возку песка, бурча: «Мир, однако, материя! Наше дело материю транспортировать и её изменять, материю!»

Временами то Гоббс, то другой какой из надсмотрщиков восклицал:

— Блаженство! В мыслях прозрачность, чёткость, конкретность, нет проблем и вопросы отсутствуют! Жизнь, меж тем, улучшается! — И смолкал, погружаясь в сладкие думы. Часть победителей догадалась воткнуть древки лозунгов и знамён в барханы, освобождаясь к бóльшим приятностям, после села в кружок, счастливая, и давай пить вино, есть мясо. Анаксагор встал с тостом:

— Вот, я мудрил, терзал интеллект, блуждая во тьме творения, и всего-то додумался, что началом является беспредельное. Много тайн собирался ещё открыть и мучительно думать. Вождь, под началом какого мы победили, нас вразумил, друзья! Надо, то есть, не думать. Надобно действовать. Слава тем, кто нашёл смысл жизни, нас осчастливив! Мы одолели наших противников и сидим, блаженствуем. Наши недруги возят в тачках песок, работают и, по-своему, счастливы, обретая смысл жизни. Всем всё понятно, ясно, лазурно, радужно, чисто! Мы стали счастливы. Так поднимем же кубки!

Пир стих под утро. Слышалась разве что заунывная песнь Конфуция да работали побеждённые. В предрассветных лучах протрезвевший Пиррон сказал:

— О, други! Все меня знают. Я одолел Платона. Я сибаритствую — он работает. Есть, однако, сомнение. Мне взбрело на ум вот что: я его одолел или он меня? Я вообще сомневаюсь, что, дескать, мир — материя. Потому что мы возим песок, а толку? Может, материя — это дух-таки, а не вещи? Ибо зачем тогда мысль о ней существует в нас? Почему без идей и мыслей силой материи мы управиться с ней не можем? Вот и выходит: идеалисты, хоть сочиняют то, чего нет, работают с сей материей. А должны бы работать — мы как раз, те, кто любит материю. Получается — ложь. То есть вождь наш наврал? Я не ведаю, знаю ли, что я прав, но знаю, что сомневаться стал в том, что я знаю.

— Честь и хвала, Пиррон! — завопили все, подбегая и оттесняя правящего вождя. — Вещай, Пиррон! Пьедестал где? Где пьедестал Пиррону?

— Слушайте! — встрял сердитый строгий мудрец. — Твердите, всё суть материя? Нет. Мне кажется, всё из атомов. А Земля видом бубен, Солнце всех далее, Лунный Круг самый ближний, прочие — между ними. Есть склонность к югу; Солнце заимствует свет от звёзд, что вспыхивают в движении, так как трутся в их космосе обо что-то. Поняли?

— Ты давно слез с небес, Левкипп, что всё знаешь про небо? — выложил Диоген из бочки.

Все хохотали.

Вика, взглянув на них, обернулась с ехидством к бывшему близ неё Безымянному.

— Не послушали умного человека, начали болтовню. Зря! Делали правильно, транспортируя и копая этот песок, как вождь им велел. Построили бы хорошую жизнь — и жили бы припеваючи!

Безымянный шёл по пустыне. Вика с кермеком (покатуном, качимом) двигались следом. Пятки у странного Безымянного были светлые, волосы длинные, да и шаг его тоже был очень длинный. Вика, стараясь не отставать, бежала изнемогая. Воздух Сахары, разогреваясь, делался знойным. Девочка рухнула в раскалённый песок, заныв:

— Не могу поспеть! — И, когда Безымянный быстро приблизился, завершила: — Я хочу есть, — подумавши, что в родном краю взрослый сразу бы накормил её и понёс на спине, ― как боец, скажем, раненного товарища. Укоризненно Вика крикнула: — Спорят-спорят, а до людей нет дела!

— Ну, а кому до людей есть дело? — И Безымянный подал ей руку.

— Как кому? У нас Ленин был, он радел за всех.

— Да?

— Вот именно! Ленин знал, как жить. У нас так живут, по-советскому, и друг другу сразу помогут.

— Знаешь, как жить?

— Конечно! — бросила Вика. — Знаю прекрасно.

— Но в том случае для чего тебе голова? Пусть пребудет сама собой. Ты сними её.

— Я?.. Вы скажете!.. Глупость! Головы не снимаются! — млела Вика, взявшись за голову, каковая снялась с неё беспрепятственно да и шлёпнулась на песок.

Безымянный тянул безголовую зá руку, они двинулись далее. Голова же с опешившим, потрясённым кермеком злясь перекатывалась за ними.

Час спустя безголовая девочка непонятно как замурлыкала песенку, а в оазисе с пальмами вдруг распрыгалась, точно малая, явно радуясь. Голова же захныкала: «Я голодная!» В поселении из песчаных домов Безымянный спросил у какого-то жителя подаяние, пожелав прежде мира.

— Мир и тебе, о, путник! — житель ответил, сразу спросив: — Что бродишь и странствуешь?

— Я учу вечной жизни, вот и хожу-брожу по земле, чтоб учить людей.

Безголовая Вика странным манером слышала диалог их всей своей кожей, а Голова с кермеком стали шептаться.

— Доля твоя сурова. — Житель вздохнул кивнув. — Обучать люд сложно, непредсказуемо. Что ты скажешь, ради примера, путник тому, кто устал жить и не имеет сил на жизнь вечную? Сын мой, бедный мой сын, погиб; дочки ищут удач в столице; а самому мне хворь не даёт работать на виноградниках. Коль не выплачу подать, буду бездомный, вроде тебя, ненужный. Что с меня взять, уставшего, неучёного и бессильного, отживающего свой век, скажи? Мне учиться жить вечно недостаёт, увы, ни желаний, ни сил. Значит я пропаду, не ведая вечной жизни?

― Знай, — Безымянный сказал с поклоном, — знай, что тебя, о, трудящийся стойкий дух, наставлять больше нечему. Ты уже заслужил жизнь вечную и идёшь к ней. Станется, как обещано. Ты на смертном одре познаешь рай и блаженство. Смерть будет лёгкой. Радуюсь! Я узрел, с кем увижусь в жизни за гробом. Мир тебе! И прощай. Пойду.

— Стой-ка… — Житель вынес лепёшку. — Путник, в дорогу. Ты заходи ко мне.

Распрощались, и Безымянный двинулся в тень проулка, сел у стены амбара, переломил хлеб натрое и себе взял меньшую часть. Безголовая Вика тоже взяла часть хлеба. А Голова, бурча, отвернулась.

— Хлеб бери.

— Не хочу.

— Ты жаловалась на голод.

— Нет! Мне обманный ваш хлеб не нужен!

— Как так обманный?

— Вы не трудились, а вот едите. Вы… попрошайки вы!

— Вечной жизни учить люд что, не работа?

— Нет, не работа! Нет вечной жизни, нам говорили, — злобно отрезала Голова.

— Вот и я говорю. Кто у вас говорит, тем дают на хлеб?

— Им зарплату дают.

— Награждают за то, выходит, что не желают вечной жизни? Хлеб дают им за то, что они вам советуют жизнь прожить, а затем умереть навек? Я учу вечно жить — а они, напротив, вас убивают. Что, это лучше?

— Лучше, да! Нас там учат истории, математике, биологии и другим настоящим честным вещам. Вы же учите фальши… Фи! Вот придумали! Ишь ты, „вечная жизнь“, скажите!