ИЗМЕНЫ

ОЛЕСЯ КЕЛЕ

ИЗМЕНЫ

Как пережить предательство и вернуться к себе

Книга психолога о боли, причинах измены и пути к исцелению

Содержание

От автора

Глава 1. Слово «измена»: почему о ней так трудно говорить

Глава 2. Что такое измена: где проходит граница

Глава 3. Почему люди изменяют: мотивы и условия

Глава 4. Семейные кризисы: почва, на которой растёт измена

Глава 5. Портреты тех, кто изменяет

Глава 6. Нарциссизм и измена

Глава 7. Другие психологические причины измены

Глава 8. Психологическая травма предательства

Глава 9. Открытие: первые дни после

Глава 10. Почему человек не видел

Глава 11. Тревога и телесные реакции после измены

Глава 12. Депрессия и мысли о смерти: когда нужна помощь

Глава 13. Стыд и самообвинение

Глава 14. Третий человек: образ соперника и его место в истории

Глава 15. Ревность после измены

Глава 16. Горе утраты: почему оно не идёт по порядку

Глава 17. Время и смысл: как жить с пережитым

Глава 18. Право на гнев

Глава 19. Почему некоторые остаются с тем, кто изменяет снова

Глава 20. От чего зависит исцеление

Глава 21. Нужно ли прощать

Глава 22. Когда за изменой следует уход

Глава 23. Если решено остаться

Глава 24. Если решено уйти

Глава 25. Как жили наши матери

Глава 26. Дети в этой истории

Глава 27. Тело помнит: близость после измены

Глава 28. Люди вокруг: кому рассказывать

Глава 29. По ту сторону кабинета

Глава 30. Кинцуги: жизнь после пережитого

Глава 31. Снова доверять

Глава 32. Любовь после измены

Глава 33. Практикум самопомощи

Заключение

От автора

«Понять – не значит оправдать; понять – значит перестать носить в себе чужой вопрос».

Из рабочих записей автора

Эта книга не учит ловить неверных супругов за руку и не помогает задним числом оправдывать собственную неверность. Она о скрытом устройстве психики, из-за которого люди, искренне любящие одного человека, желают при этом кого-то ещё, – и о том, что происходит с человеком, который однажды обнаруживает, что его жизнь всё это время делили на двоих без его ведома. Измена – одно из самых древних и самых плохо понятых событий в человеческих отношениях: о ней написаны тысячи романов, её высмеивают в анекдотах и разбирают в ток-шоу, но человек, которого она коснулась лично, почти всегда стоит перед ней так же беспомощно, как если бы до него через это не проходил никто.

В своей практике я слышала историю измены столько раз, что могла бы, кажется, рассказать её за клиента ещё до того, как он откроет рот, и каждый раз убеждалась в одном и том же: чем более уникальной кажется человеку его драма, тем она типичнее, и чем твёрже он уверен в исключительности своего случая, тем яснее в нём проступает один из десятка-другого сюжетов, которые люди разыгрывают друг перед другом уже несколько тысячелетий. Говорю это не затем, чтобы обесценить чью-то боль: она у каждого своя, и никто не перенесёт её за другого. Но в типичности есть облегчение: если твоя история похожа на тысячи других, ты не сломан и не проклят, и реагируешь ты так, как реагирует всякий, у кого мир внезапно ушёл из-под ног.

Я не стану изображать измену трагедией, которая требует крестового похода против неверного супруга, и не стану выдавать её за пустяк, о котором не стоит говорить всерьёз. Мне хочется рассмотреть её так, как врач рассматривает сложный организм, – внимательно, без брезгливости и, где это уместно, с долей иронии: человеческая природа, если вглядеться в неё пристально, устроена куда забавнее, чем нам кажется в минуты собственной боли. Над страданием того, кого предали, в книге не смеются; ирония касается лишь изощрённых построений, которые люди возводят, чтобы не называть вещи своими именами.

* * *

О чём эта книга. Прежде всего – о том, что такое измена и где проходит её граница: почему для одного человека изменой считается только физическая близость, а для другого достаточно тайной переписки, почему тайна оказывается признаком более надёжным, чем любое определение из учебника, и почему эмоциональный роман без единой встречи может ранить сильнее случайной ночи. Затем – о том, почему измена случается: о двадцати мотивах и условиях, которые чаще всего встречаются в практике, от привыкания и страха старения до унаследованного родительского сценария; о семейных кризисах – рождении детей, болезни, переезде, опустевшем гнезде, – которые становятся почвой для неверности, хотя сами её не порождают; о тех, кто изменяет, и о том, насколько они разные, потому что человек, оступившийся однажды в тяжёлый год, и человек, годами живущий двойной жизнью, – это две непохожие истории с совершенно разным прогнозом.

Отдельное место в книге занимают психологические трудности, которые стоят за многими изменами и о которых полезно знать каждому, кто столкнулся с предательством: нарциссизм с его голодом по восхищению и неспособностью видеть в партнёре отдельного человека, зависимости, избегающая привязанность, пограничная нестабильность, внутренняя пустота, которую человек пытается заполнить чужим вниманием. Эти главы написаны не для того, чтобы ставить диагнозы по переписке, – такие диагнозы ставить невозможно и бессмысленно. Они помогут читателю отличить кризис, из которого пара способна выйти, от устойчивого свойства личности, рядом с которым он будет снова и снова оказываться в одной и той же точке.

Затем книга обращается к человеку, узнавшему об измене: к вопросу, почему предательство ранит иначе, чем потеря, и почему его последствия так часто больше похожи на травму, чем на печаль; к первым дням после открытия; к мучительному вопросу «как я мог не видеть»; к тревоге, которая поселяется в теле, к бессоннице, к навязчивым картинам, которые встают перед глазами против воли; к желанию не жить, о котором многие не решаются сказать даже самым близким; к стыду, который почему-то достаётся не тому, кто изменил, а тому, кому изменили; к третьему человеку, который прочно обосновывается в мыслях и становится мерилом собственной ценности; к ревности, горю и гневу. Потом – к вопросу, который, пожалуй, главный во всей книге: от чего зависит исцеление. Время само по себе не лечит. Встречаются люди, которые и через десять лет болеют так же остро, как в первую неделю, и люди, которые через год живут полной и глубокой жизнью, и разницу между ними определяют вещи, которые можно назвать и на многие из которых можно повлиять, – сила характера и «тяжесть» измены значат здесь куда меньше, чем принято думать.

Книга говорит и о прощении – и о том, нужно ли оно вообще. Вокруг этого слова скопилось столько давления, чужих ожиданий и благочестивых советов, что многие приходят ко мне на приём с двойной болью: им изменили, и они ещё и «не умеют простить», а значит, плохие. Прощение – один из путей, причём не единственный и не обязательный, и в книге разобрано, какие ещё пути существуют и чем они отличаются друг от друга. Дальше – о том, как жить, если решено остаться, и как жить, если решено уйти; о том, как переносили измену наши матери и бабушки и что из их опыта мы, сами того не замечая, уносим в собственные семьи; о детях; о теле и близости после измены; о людях вокруг и о том, кому рассказывать, а кому не стоит; о том, как снова доверять и какой становится любовь у человека, однажды прошедшего через предательство; о росте после травмы, который никогда не бывает наградой за страдание, но иногда пробивается рядом с болью, не отменяя её. Завершает книгу практикум: упражнения для тех дней, когда голова уже не справляется и нужно опереться на что-то более простое и надёжное, чем мысли.

* * *

Для кого эта книга. Она написана для того, кого предали, и этот выбор я сделала сознательно. Существует множество книг о том, как паре «пережить кризис», как изменившему «вернуть доверие», как понять и поддержать «запутавшегося»; некоторые из них хороши, но эта книга устроена иначе. В ней нет советов изменившему, нет глав о том, как ему справиться со своей виной, и нет просьб войти в его положение раньше, чем к этому будет готов тот, кого ранили. Мне хочется, чтобы хотя бы в одном месте человеку, которому причинили боль, не приходилось делиться вниманием с причинившим её.

При этом в книге много глав о том, почему люди изменяют, о портретах тех, кто изменяет, и о расстройствах личности, и это может показаться противоречием. На деле одна из самых мучительных частей этой боли – неизвестность: как он мог, почему, что я упустила, где ошиблась. Вопрос «почему» психика задаёт бесконечно, по ночам, а не найдя ответа, назначает виноватым ближайшего человека – самого себя. Знание о том, как измена устроена изнутри, позволяет разомкнуть этот круг и вернуть случившемуся его адрес. Объяснить чужой поступок не значит его оправдать; объяснение избавляет от необходимости годами носить в себе вопрос, на который обманувший всё равно не даст исчерпывающего ответа.

Чего в книге не будет – так это утешений, которых человек после измены, скорее всего, уже наслушался. «Время лечит», «всё, что ни делается, – к лучшему», «отпусти и живи», «полюби себя» – эти слова обычно произносят с любовью, но в них слышится скрытое требование поскорее перестать болеть, чтобы окружающим было не так тяжело смотреть на чужую боль. Если эти фразы и появятся на страницах, то лишь затем, чтобы разобрать, почему они не помогают и что за ними стоит. Тому, кого предали, не нужно, чтобы его торопили. Ему нужно, чтобы кто-то описал его состояние точнее, чем он сам сумел бы описать его подруге, объяснил, отчего всё происходит так, а не иначе, и показал направление, в котором можно двигаться, даже если пока не видно, куда оно ведёт. Это направление я называю вектором исцеления; у него нет расписания и обещанного числа шагов, и каждый проходит его в своём темпе.

* * *

Как устроена книга. Каждая глава посвящена одному явлению – состоянию, переживанию, вопросу. Главы можно читать по порядку, а можно открыть сразу ту, название которой отозвалось: человеку, который сейчас не спит по ночам от тревоги или стыда, не стоит ждать, пока он доберётся до нужной страницы. Некоторые главы окажутся слишком близко к коже, и их можно откладывать – на день, на неделю, на месяц; в этом нет ничего неправильного: для какой-то главы ещё не пришло время.

В книге много живой речи – сцен с консультаций, где люди своими словами рассказывают о том, что с ними происходит, а я задаю вопросы, иногда молчу, иногда объясняю. Мне хотелось оставить эти голоса такими, какими они звучат в кабинете, – неровными, разговорными, порой сбивчивыми, – потому что в живой фразе человек узнаёт себя быстрее, чем в самом точном определении.

И здесь я должна сказать главное о героях этих сцен. Все имена в книге изменены, как изменены возраст, профессии, города, семейные обстоятельства и любые подробности, по которым человека можно было бы узнать: то, что звучит в кабинете психолога, остаётся тайной тех, кто доверил мне свои истории, и сохранить эту тайну – мой профессиональный и человеческий долг. Диалоги в книге – не записи конкретных встреч. Они собирательные, воссозданные по многим разговорам с разными людьми: иногда одна история сложена из нескольких, иногда одна жизнь разложена на несколько историй, а слова, которые произносит героиня одной главы, в разное время и в разных городах звучали из уст многих женщин и мужчин. Поэтому, встречая на этих страницах Веронику, Инну или Глеба, читатель встречает не реального человека, а голос, в котором сошлись голоса многих. Если же кто-то узнает в них себя, книга написана не о нём; мы лишь снова столкнулись с той самой типичностью, о которой шла речь в начале.

Я пользуюсь в книге разными словами – «измена», «предательство», «неверность», «связь» – и разными обозначениями участников: «тот, кого предали», «пострадавший», «изменивший», «партнёр». Некоторые звучат суховато, и эта сухость намеренная: событие легче рассмотреть, отступив от него на шаг. За всеми этими словами стоит одна и та же реальность – боль, которая не становится меньше от того, каким словом её назвали. Измена случается и с мужчинами, и с женщинами, по обе её стороны оказываются люди любого пола, и хотя в тексте иногда приходится выбирать грамматический род, книга обращена к каждому, кого предали.

И последнее. Книга написана психологом и о психологии, а не о её авторе. Лишь в одной главе, двадцать девятой, «По ту сторону кабинета», я позволяю себе говорить о собственном опыте: мне показалось честным однажды выйти из-за стола, за которым я обычно сижу, и та глава тоже написана для читателя. Во всех остальных речь пойдёт о том, ради чего эта книга существует: как устроена измена, что она делает с человеком и как из неё выходят – вместе или врозь, но уже иначе, чем прежде.

Глава 1

Слово «измена»: почему о ней так трудно говорить

«Назвать вещь – значит наполовину избавиться от неё; не назвать – значит впустить её в дом без стука».

Из рабочих записей автора

Ни одно явление в человеческих отношениях не обросло таким количеством имён, эвфемизмов, полупрозрачных намёков и откровенно комических иносказаний, как супружеская неверность; это само по себе диагноз – не человеку, а культуре, которая одновременно осуждает измену и придумывает для неё сотню ласковых прозвищ, не решаясь назвать вещь своим именем из суеверного страха, что от одного лишь слова она случится с каждым, кто его произносит.

Начнём с нейтрального полюса, того, что можно произнести за семейным столом, не вызвав немедленной паузы в разговоре: неверность, супружеская неверность, адюльтер – слово настолько старое и книжное, что давно утратило жало, – измена, внебрачная связь, интрижка на стороне. Это язык протоколов, адвокатских контор и учебников по семейной психологии; он честен, но стерилен, как хирургическая перчатка.

Дальше начинается язык быта, тот, которым соседки шепчутся через забор, а подруги – на кухне за третьим бокалом вина: «сходил налево», «загулял», «у него кто-то есть», «завёл роман на стороне», «закрутил», «спутался», «наставил рога» – выражение настолько древнее и настолько заряженное животным стыдом, что до сих пор работает безотказно, хотя рогатый символ восходит ещё к охотничьим культам, где рога означали не позор, а силу; унизительным этот образ сделали те, кто больше всего боялся обнаружить его на себе.

Существует и язык оправдания, который используют не свидетели, а сами участники драмы, и он заслуживает отдельного внимания, потому что в нём прячется психология точнее, чем в любом научном термине: «это было не всерьёз», «это ничего не значило», «выпустил пар», «мы просто общались», «между нами не было ничего такого», «это была случайность» – человек в этих формулах оказывается не участником события, а его случайной жертвой, застигнутой врасплох собственным же телом.

На противоположном полюсе от протокольной сухости лежит язык откровенно ироничный, порой издевательский, порой абсурдный до карикатурности, и в нём современность превзошла все предыдущие эпохи: «производственная необходимость», «дегустация меню», «повышение квалификации на выезде», «командировка в номера», «расширение горизонтов», «аудит на стороне», «утечка внимания», «техническое обслуживание эго чужими руками», «поход за витамином D, которого не хватало дома». Абсурд здесь работает как защитный клапан – чем страшнее и стыднее содержание, тем более нелепой должна быть обёртка, чтобы это содержание вообще можно было произнести вслух.

Отдельного разговора заслуживают термины, которые ввела в оборот современная психология и которые незаметно перекочевали из кабинетов психологов в бытовую речь: эмоциональная измена – привязанность, не подкреплённая физической близостью, но по глубине предательства порой превосходящая её; микроизмена – флирт, переписка, внимание, вложенное не туда; виртуальная измена – территория, которую супружеская этика ещё толком не освоила, хотя разводов из-за переписки в мессенджере сегодня едва ли меньше, чем из-за визитов в гостиницу; и, наконец, любовный треугольник – геометрическая метафора, обманчиво симметричная, потому что в реальности из трёх вершин этой фигуры две всегда несут неравный вес боли.

Я привожу этот словарь не для развлечения, хотя развлечение в нём, безусловно, есть, а для того, чтобы с самого начала обозначить главный тезис книги: то, как мы называем явление, определяет то, как мы его переживаем и как позволяем себе с ним обращаться. Назвавший свою историю «интрижкой» разрешает себе не чувствовать веса содеянного; назвавший её «предательством» рискует утонуть в стыде раньше, чем успеет разобраться в причинах; и где-то между этими двумя полюсами – между легкомыслием языка и его беспощадностью – нам предстоит найти точку, из которой вообще возможен честный разговор.

* * *

У этого словаря есть ещё одно измерение, которое видно только изнутри кабинета: одни и те же слова звучат совершенно по-разному в зависимости от того, кто их произносит и кто слышит. Для изменившего «это ничего не значило» – попытка уменьшить случившееся до размеров, которые можно вынести, не разрушив собственного представления о себе как о человеке порядочном. Для того, кого предали, та же фраза нередко становится вторым ударом, едва ли менее болезненным, чем первый, потому что психика мгновенно и безошибочно достраивает из неё целое умозаключение: если это ничего не значило, то ради этого «ничего» можно было лгать, прятать телефон, выдумывать совещания и смотреть в глаза за ужином, – а значит, годы, доверие и общий дом весили ещё меньше, чем «ничего», раз их оказалось так легко поставить на кон. Говорящий её чаще всего искренне хочет успокоить; но утешение, которое обесценивает событие, неизбежно обесценивает и боль того, кому это событие досталось, и вместо «тебе не о чем волноваться» человек слышит «тебе не о чем так сильно страдать».

Остальной язык оправдания действует так же, только тоньше: «мы общались» превращает многомесячную тайную близость в безобидную болтовню, а потрясение супруга – в преувеличение; «так получилось» аккуратно вынимает из истории человека, принимавшего решения; «я запутался» предлагает посочувствовать заблудившемуся, хотя заблудился он не в лесу, а в собственных желаниях, и дорогу к чужому дому, судя по всему, находил вполне уверенно. Расчёта в этих словах обычно меньше, чем кажется; чаще за ними стоят стыд, растерянность и страх увидеть себя в истинном свете. Но для слушающего это различие мало что меняет. Каждое из них чуть-чуть сдвигает реальность, и если слышать их достаточно долго, сомнение постепенно переселяется с изменившего на того, кто слушает: может быть, я действительно раздуваю, может быть, это и правда «ничего», – и тогда совсем непонятно, почему от этого «ничего» по утрам трудно встать с постели.

Вероника пришла ко мне через два месяца после того, как обнаружила у мужа переписку с давней знакомой. Первые двадцать минут она говорила даже не о переписке – о словах, которыми эту историю с тех пор описывали все вокруг.

– Он говорит «увлечение». Ну, увлёкся, с кем не бывает, он же не ушёл. Мама говорит: «Мужик – перебесится, ты, главное, не руби сгоряча». Подруга говорит «предательство» и уже нашла мне юриста. А свекровь вообще ничего не говорит, только звонит каждый вечер и спрашивает, поела ли я.

– Какое из этих слов вам ближе всего?

– Никакое. Я дура, наверное. Нет, не так… Мне каждый выдаёт пальто. Чужое. Одно велико, в другом не вздохнуть. И я хожу то в одном, то в другом и всем объясняю, что мне удобно.

– А если бы ни с кем не нужно было соглашаться, – спрашиваю я, – как бы вы назвали это сами?

– Не знаю. Я об этом даже не думала. Мне всё время объясняют, как надо.

– Можно не думать. Скажите первое, что есть.

Вероника молчит долго. В такие минуты мне хочется подсказать, и подсказывать, как правило, не стоит.

– Там была одна фраза, – говорит она наконец. – В переписке. Та ему пишет: «Как твои?» А он: «Да как обычно. Живём». И смайлик. Такой, знаете… усталый.

– «Живём».

– Да. Это было в вечер нашей годовщины. Пятнадцать лет. Мы сидели в ресторане, я заказала утку, он сказал, что я красивая. И выходил в туалет. Минут на десять. Я потом по времени сверила.

– То есть пока вы сидели над уткой…

– Пока я сидела и думала, что у нас всё хорошо, он там писал, что мы «живём». Как будто… Я где-то была в его жизни, а он сам – в какой-то другой. Это была вторая жизнь. Он жил второй жизнью, а я жила в первой и думала, что она единственная.

– Вы сказали «вторая жизнь». Это слово тоже чужое?

– Нет. Это моё. Странно. Больно, но как-то… ровнее. Как будто перестало расползаться.

– Перестало расползаться, – повторяю я.

– Да. Раньше было везде. В машине, на работе, в магазине, когда йогурт выбираю, – везде. А сейчас оно вот тут, под ключицей. Болит, но хотя бы понятно где.

– А «увлечение»?

– Нет. Увлечение – это когда марки собирают.

Это «перестало расползаться» точнее любого термина описывает то, что происходит, когда переживание получает собственное имя. Пока у боли нет названия, у неё нет и краёв: она просачивается в каждую мысль и каждое утро, и человек живёт в ощущении, что затоплено всё. С названием появляются очертания, а то, у чего есть очертания, можно рассматривать, переносить и со временем уменьшать. Слово Вероники не совпало ни с одним из предложенных ей вариантов, и потому сработало: «увлечение» защищало мужа, «перебесится» защищало привычный порядок, «предательство» защищало подругу от её собственного страха, и только «вторая жизнь» описывала то, что пережила сама Вероника, – открытие, что в её браке существовал целый этаж, о котором она не знала. Заметим и другое: к этому слову она пришла не рассуждением, а через одну-единственную мелочь – усталый смайлик, отправленный из ресторанного коридора в вечер их годовщины. Своё слово, как правило, рождается из такой детали, которую человек носит в себе, не решаясь никому показать.

Я думаю и о том, чем Вероника платила за чужие «пальто». Каждое из них давало ей роль: утешаемой, разумной, мстительной. Пока она примеряла роли, ей не нужно было оставаться наедине с единственным вопросом, который она боялась задать: что мне самой известно о собственном браке? Мне хотелось, чтобы она нашла ответ сама, поэтому я не предлагала своих слов. Если бы я сказала «это предательство», она получила бы ещё одно пальто, только с более красивой подкладкой.

Слова при этом находятся самые неожиданные: кто-то называет случившееся «ложью», потому что больнее постели и соперницы оказались годы обмана; кто-то – «кражей», потому что украли время и будущее, которое строили вдвоём; кто-то – «подменой», потому что рядом жил один человек, а обнаружился другой; кто-то, напротив, после месяцев поиска возвращается к короткому старому слову «измена» и понимает, что оно, без смягчений и украшений, и есть правда. Неважно, совпадёт ли это слово со словарём, с мнением психолога или с тем, что пишут на форумах; гораздо существеннее, что оно приходит изнутри, а не выдаётся напрокат. И оно не обязано быть окончательным: в первые недели человек называет случившееся так, как диктует острая боль, – «катастрофа», «конец», «меня уничтожили», – и это честные слова для своего времени; через полгода слово может стать тише, точнее, иногда горше, иногда спокойнее, и по этой смене слов, как по следам на снегу, потом бывает видно пройденное расстояние, которого изнутри человек не замечает.

Поэтому поиск собственного слова я считаю первым шагом к восстановлению, без которого остальные шаги некуда поставить. Почти все, кто пережил измену, описывают одно и то же странное состояние: у них отняли способность разбираться в происходящем, окружающие знают, как к этому относиться, а они сами – нет, их чувства неправильны, чрезмерны, неуместны. Это состояние во многом создают чужие слова, которые раз за разом объясняют человеку, что он видит не то, что видит, – и выход из него тоже начинается со слова, произнесённого сначала шёпотом, в дневнике или одному-единственному собеседнику: со мной случилось вот это, это было вот так, и мне от этого вот настолько больно. Человек, который нашёл своё слово, перестаёт быть персонажем чужой версии событий и снова становится автором собственной истории; а всё, о чём пойдёт речь дальше в этой книге, – причины, кризисы, горе, гнев, решение остаться или уйти, – по силам лишь автору, но никогда персонажу.

Глава 2

Что такое измена: где проходит граница

«Верность – не факт, а договор; беда в том, что договор редко подписывают вслух».