Узник чужой воли
- -
- 100%
- +
Также пришла весть о Вальдесе — правда, донесение было старым. Задержка беспокоила, но Георг списал её на сложности пути. Главное — граф был жив и, судя по всему, уже находился среди лорвикских гарнизонов, ища пути для контакта с их управленческой верхушкой. Фактор времени работал против них, но план, хоть и с отставанием, всё же двигался.
Всё шло как должно. Именно это и было самым тревожным. На бумаге и при дневном свете — картина была безупречной. За каждым пунктом отчёта, под каждым аккуратным росчерком пера, скрывались сломанные судьбы, подавленный ропот, горы изворотливой лжи, которые ему пришлось разгребать голыми руками. Стены крепостей чинили, рвы копали, молодые коменданты отдавали чёткие приказы. Но за этой видимой броней порядков бушевала своя, подпольная война.
Он сместил старого коменданта Восточного хребта — и в ответ получил не просто вакансию, а настоящую войну в миниатюре: формально всё работало, но в его кабинет полетели, словно галки, десятки анонимных доносов, написанных неумелой рукой, но бивших точно в цель — в репутацию новых офицеров. На лесных дорогах, будто в насмешку над строгими маршрутами, утверждёнными в штабе, начали пропадать ключевые обозы со снаряжением — не грабежом, а тихим исчезновением, будто их поглощала сама земля. А в казармах, где теперь по уставу царила чистота, стоило только стихнуть командирскому окрику, заводили под нос похабную, нарочито гнусавую песенку.
Георг ужесточил контроль за поставками — и на складах воцарилась образцовая, мёртвая тишина. Но именно поэтому его люди теперь тратили львиную долю времени не на организацию, а на расследование бесконечного саботажа: то бочки с солониной с безупречными печатями оказывались набитыми гнилой капустой и камнями, то крепления рассыпались в руках от явного брака, а ключевые кладовщики и счетоводы дружно хватались за животы и валились в «лихорадке» всякий раз, когда в их ведомство наведывалась ревизия.
Война начиналась уже сейчас, на двух этажах сразу. На верхнем — ясные приказы, графики, клинок обороны, который он ковал из всего королевства. И на нижнем — тихая, беспощадная война в тенях, где первой жертвой падал смысл его собственных приказов, растворяясь в ядовитом тумане саботажа и лжи.
И самое горькое заключалось в том, что это сопротивление было... естественным. Людское сознание — не фортификационная карта, которую можно перечертить за неделю. Это вековая почва, пропитанная привычкой, страхом и мелкой выгодой. Его новые коменданты были лишь тонким слоем свежего гравия, насыпанным поверх трясины. Они могли командовать, но не могли изменить сам воздух, которым дышали казармы. Доверие, инициатива, ответственность — на это нужны годы мира и упрямой, последовательной работы. А у него были недели. И на пороге стоял не мир, а война.
Недовольные будут всегда. Даже если дать им золотые слитки и тёплые постели — найдут повод роптать на тяжесть золота и жёсткость перин. С этим ничего нельзя было поделать. Можно было лишь учитывать, как учитывают направление ветра или свойства грунта. Нельзя изменить природу людей до сражения. Можно лишь так расставить их и так запугать, чтобы их природа работала на тебя, а не против.
Он вычерпывал последнее из колодца ненависти, чтобы залить пожар. И знал - скоро на дне останется один ил.
Георг глубоко вдохнул, позволив себе на миг не холодную уверенность, а просто передышку. Советник потянулся к глиняному кувшину, налил в простую оловянную чашу воды. Вода была комнатной температуры, безвкусная, но он выпил залпом, чувствуя, как она неприятно растягивает пустой желудок. Всё, что можно было сделать за отведённое ему время, было сделано. Эхорт готовился дать отпор. Не с блеском и славой, но с железной, неумолимой необходимостью. И его, Георга Моора, уже вовсю ненавидели те, кого он спасал.
Взгляд советника упал на небольшую стопку второстепенных донесений с отдалённых застав. Мелкая рябь на периферии войны. Ум, перегруженный стратегиями, логистикой и ядовитыми интригами двора, отказывался фокусироваться на чём-то столь ничтожном. Георг пробежался по ним, ставя резолюции почти машинально. Застава «Каменная» — просит дополнительно десять арбалетов. Выделить. Пост «Перекрёсток» — докладывает о подозрительных бродягах. Проверить, усилить патруль.
И вот донесение с самой дальней южной точки — застава «Туманная».
«...отмечаем повышенную активность частных рыболовецких судов у побережья. Не местные. Корпуса некоторых выглядят усиленными. В шторм не выходят. Цели не ясны.»
Георг прочёл. На долю секунды в глубине сознания, там, где обычно щёлкала безупречная логика, что-то дрогнуло. Слишком уж бессмысленно для рыбаков. Слишком... тактично. Но тут же, поверх этого слабого сигнала, накатила волна усталости и раздражения. Глупость. Паранойя. У тебя Косой строит понтонные мосты на востоке, а ты будешь рыскать взглядом по болотам, где даже дорог нет?
Он уже было потянулся, чтобы переложить листок в папку «Проверить», но рука замерла. А что проверять? Выделить драгоценных соглядатаев — лучших из тех, что следят за знатью и купцами — чтобы они неделями наблюдали за рыбаками? В то время как каждый час уходил на подготовку к войне?
Это была не ошибка невнимания. Это был вынужденный выбор командующего, жертвующий малозначительным участком фронта ради главного удара. Только этим участком был не клочок земли, а целое направление.
«Несущественно», — решил он.
С лёгким, почти презрительным движением он махнул рукой и бросил листок в стопку «В архив». Зацепив край стопки, лист с шуршанием соскользнул на пол. Георг вздохнул, слишком усталый, чтобы наклониться и поднять его. Его профессионализм одобрил это решение. Его инстинкт, загнанный в самый дальний угол усталостью, едва слышно прошептал: «Проверь...»
Он не услышал.
Ошибка. Роковая, слепая ошибка, которую он не ощутил даже спасительным покалыванием интуиции. Его ум, заточенный на большую игру, на движение армий и интриги двора, отфильтровал «шум» — и вместе с шумом отбросил тончайшую, смертоносную нить, тянувшуюся прямо к горлу королевства.
Он перешёл к последнему, самому неприятному досье — финансовому расследованию по герцогине Мийлемской. Тонкая папка лежала на столе, словно заряженное устройство. В ней был итог тех самых двух недель. Не отчёты о победах, а приговор его расчёту. Он открыл папку. Отчёт его людей, бухгалтеров-кровососов, был безупречен по форме и убийствен по содержанию. Они копались в бумагах Фаро и сетях «благотворительности» герцогини все четырнадцать дней. И нашли... мастерски выстроенную пустоту.
Аккуратно подчищенные следы. Контракты, оформленные через цепочку подставных лиц, которые вели в никуда. Счета в гильдейских банках, закрытые за день до запроса официальной печати. Свидетели — мелкие клерки и управляющие — либо внезапно уехали «к родственникам в глубинку», либо нашли внезапную смелость и отказывались от прежних показаний, данных под страхом пыток Фаро.
Деньги уходили рекой, грузы якобы отгружались, но доказательств, что они не дошли до расформированных гарнизонов, не было. Остались лишь косвенные улики: нестыковки в датах, слишком крупные, «неэкономичные» суммы на транспортировку. Цепочка была разорвана, ядро преступления — изъято.
Георг читал и видел не слова, а отражение собственной недооценки. Он давил её бухгалтерией, а она действовала как полководец на поле боя — быстрыми, решительными ударами по коммуникациям и живой силе. Она не просто успела. Она показала ему мастерский спектакль о том, как можно, будучи загнанной в угол, вырвать у противника инициативу. И противником был он. В горле встал знакомый, едкий привкус — тот самый, что бывал после редких поражений в шахматах, когда ты уже видишь мат в три хода, но отменить свой только что сделанный, самоуверенный ход уже нельзя.
Георг с силой захлопнул папку. От резкого движения опрокинулась стоявшая рядом малая песочница, заменявшая пресс-папье. Мелкий светлый песок рассыпался по столу, смешиваясь с пятнами воска. Он смотрел на этот беспорядок с каким-то отстранённым любопытством, будто это была не его вещь, не его стол, не его ошибка. Звук был сухим и окончательным.
Без железных, неопровержимых доказательств прийти к королю и обвинить его тётку, первую в очереди на престол, в государственной измене — теперь это было не просто рискованно. Это было самоубийственно. Это выглядело бы как отчаянная попытка очернить кровного родственника монарха из-за проваленного расследования. Как личная месть.
Амир и так был на нервах. Ему нужна была стабильность, уверенность. Не смутные подозрения.
Решение пришло холодное и тяжёлое, как глыба льда в груди: придержать. Не докладывать. Продолжить тихое, уже почти безнадёжное расследование в новой плоскости — искать не бумаги, а людей, которые их уничтожали. Найти слабое звено в новой, экстренно выстроенной обороне герцогини. Это был расчётливый, безжалостный к себе ход, признание тактического поражения в одной битве, чтобы не проиграть войну за доверие короля.
Он не знал, что время, которое он выигрывал для сбора улик, его враги использовали для контратаки на другом, куда более уязвимом поле.
Потому что в этот самый момент, в солнечных покоях короля, где воздух был сладок от мёда и парфюма, Лориза Пэтэн, хрупкая и бледная, как фарфоровая кукла, сидела с Амиром за чашкой душистого чая. Она не говорила о политике. О, нет. Она говорила о тепле очага, о семейных традициях, о том, как тяжело, наверное, его первому советнику — такому одинокому, такому закрытому — нести всю тяжесть власти. Её тонкие, почти прозрачные пальчики поправляли кружевной воротничок, а голосок был тихим, полным наивного, трогательного сочувствия.
«...иногда мне кажется, Георг всех держит на расстоянии, даже Вас, Ваше величество. Всё сам, всё в тайне... Две недели назад он говорил о каких-то важных доказательствах, которые вот-вот будут готовы. А теперь молчит. Наверное, ничего не нашлось... Бедный господин Моор, как он, наверное, переживает свою ошибку. Но как тяжело Вам, должно быть, когда Ваш первый советник... ошибается в таких важных вещах.»
Амир не ответил. Он лишь смотрел в потухающие угли камина, и в его глазах, уставших от бессонных ночей и тихого ужаса ожидания, плавало то самое сомнение, которое она так заботливо выращивала. Ему отчаянно хотелось, чтобы Георг был непогрешимым камнем, на котором можно стоять. А камень, давший трещину, страшил больше, чем открытый враг.
Капли яда были мелкими, почти невидимыми. Но они капали методично. И доверие молодого короля, это хрупкое, трепетное создание, уже начало покрываться первой, едва заметной ржавчиной сомнения.
Георг сложил все отчёты в аккуратную папку для утреннего доклада королю. В ней была одна правда — сухая, железная правда войны, которую он выигрывал. И одна ложь — его молчание о пустом досье, проигранной партии. Только факты, цифры, сухая, обнадёживающая уверенность.
Георг Моор потушил свечу. В кабинете воцарилась тьма, нарушаемая лишь серебристым отблеском луны на полированной поверхности той самой шкатулки с сигарами — непроверенного подарка от Глиба, который слуга, видимо, счёл достойным украшением стола первого советника. Завтра, — беззвучно пообещал себе Георг, отводя взгляд. — Завтра разберусь и с этим.
Он был уверен, что контролирует всё, что важно. Но он не учёл, что война ведётся на нескольких этажах реальности одновременно.Фундамент его власти дал три глубокие трещины: одна — в архиве, как памятник его просчёту; вторая — в болотах, как насмешка над его стратегическим гением; третья и самая опасная — в сердце короля, где тихий голос дочери герцогини уже поливал ядом корни, которые он сам же и обнажил своим молчанием.
Битва за Эхорт вступала в новую, тихую фазу.
Глава 28
Заброшенная лесопилка встретила их не сыростью развала, а сухим пыльным холодом, застывшим в луче света, разрезающего полумрак сквозь щель в ставне. Камилла не обманула — крыша действительно была цела, сложенная из толстых еловых плах, а стены из плотно подогнанных брёвен надёжно защищали от ветра. Здесь ещё витал дух старой работы: смолистый аромат сосны, горьковатая пыль дубовой стружки и сладковатый запах яблок, оставленных кем-то в углу на широкой лавке, теперь уже подвяленных.
Тар прошёлся по большому, просторному помещению. В луче света кружились золотые пылинки, в углу массивная, покрытая паутиной пила с широким полотном, рядом — грубо сколоченный верстак, на котором валялись забытые столярные карандаши и ржавый рубанок. У противоположной стены Леон уже раздувал огонь в добротной кирпичной печи — той, что когда-то отапливала мастерскую. Первые языки пламени весело лизнули сухие сосновые щепки, и сразу стало яснее: здесь было не убежище, а временный дом.
— Не хуже иных постоялых дворов, — проворчал Леон, поправляя поленья кочергой, найденной тут же. — И печь топится, и крыша не течёт.
Тар кивнул, сбрасывая с плеч промокший плащ. Смахнув рукавом пыль с верстака, граф развернул свой единственный козырь — изрисованный углём пергамент. Рядом аккуратно положил чистый лист, добытый с трудом, и горсть угольков. Рука на миг замерла в воздухе. В ушах звучала просьба Камиллы, чёткая и требовательная: «План без иллюзий. Только реальность».
Он закрыл глаза, отсекая всё лишнее: ноющую усталость в костях, тяжёлый взгляд Леона, сомнения, ползавшие холодными мурашками по спине. Он не Моор со своими тенями и архивами. Он Тар Вальдес, человек, вынувший из тюремного мрака лишь два сокровища — ясный ум и волю. Этого должно хватить.
«Что я могу предложить им? — думал он, прислушиваясь к потрескиванию огня. — Не страх перед Эхортом. Страх — ненадёжный союзник, он обращается в панику или предательство. Нужна выгода. Железная, весомая, которую можно взвесить на ладони, как золотую монету».
Он открыл глаза. Взгляд скользнул по грубым линиям на пергаменте, обозначавшим восточные границы Лорвика — такие же уязвимые, как и эхортские.
— Леон.
— Слушаю, — тот отозвался, не отрываясь от печи, где уже начинал шипеть на сковороде кусок солонины. Жирный, аппетитный запах смешался с древесными ароматами.
— Отложи ненадолго кулинарию. Дай мне причины. Конкретные. Почему герцогу Лорвика выгоден союз с Эхортом не «когда-нибудь», а прямо сейчас, пока Клим ещё не обрушился на нас всей силой?
Леон нахмурился, вытер руки о штаны и подошёл к верстаку. Его глаза, привыкшие видеть детали, скользили по карте.
— Ну... общий враг. Косой. Это очевидно.
— Слишком очевидно и потому — слабо, — покачал головой Тар. — Клим бьёт пока по Эхорту. У Лорвика есть соблазн выждать, посмотреть, ослабнем ли мы друг о друга. Нужен крючок покрепче. — Его палец лёг на условную границу. — Допустим, Клим раздробит Эхорт. Что дальше? Его армия, закалённая в боях, опьянённая победой, обернётся на Лорвик. И что тогда встретит эту лавину? Разрозненные, не доверяющие друг другу королевства, уже истекающие кровью? Нет. Лавину останавливают только единой, монолитной стеной, выстроенной до первого удара. Объединиться после — значит опоздать.
Он взял уголёк. Шершавый, оставляющий на пергаменте жирный, чёрный след. И начал писать — не для себя, не для Леона, а для невидимого, сурового герцога Трамера, чей портрет он когда-то видел на дипломатическом приёме: мужчина с железной сединой в бороде и холодными, оценивающими глазами.
«Первое. Глубина обороны, которая становится угрозой. Армии Эхорта и Лорвика, действуя раздельно, — это две стены, каждую из которых враг может бить поодиночке. Действуя вместе — они становятся системой укрепрайонов. Противник, прорвав первую линию, упрётся во вторую, пока первая перегруппируется. Он будет вынужден дробить силы. Мы же сможем бить его сосредоточенным кулаком, перебрасывая резервы по внутренним линиям.»
Уголь скрипел, выводя вторую мысль. В печи весело потрескивали дрова, освещая помещение тёплым, живым светом.
«Второе. Экономика победы. Эхорт богат железом и углём, его кузницы и оружие лучшие на континенте. Наши крепости стоят на не преступных перевалах. Но наши долины скудны, хлеб мы покупаем. Лорвик же житница. Эти поля кормят половину соседних земель. Ваши стада и овцы – это шерсть и мясо. Но лорвикская сталь уступает в качестве, а дороги годятся лишь для телег в сухое лето. Объединив ресурсы и пути снабжения, союз сможет вести кампанию сколь угодно долго. Клим же живёт грабежом. Его сила — в скорости и ярости первого натиска. Затяни войну — и его армия, лишённая своего тыла, начнёт таять быстрее весеннего снега.»
— Третье, — Тар проговорил вслух то, что выводил углём, и голос его окреп, обрёл ту самую сталь, что звучала когда-то на военных советах. - Тот, кто возглавит этот союз и внесёт решающий вклад в разгром общей угрозы, станет арбитром на всём пространстве от Восточных гор до Западного моря. Лорвик получит не просто спокойную границу. Он получит влияние, соизмеримое с королевским. Его слово будет определять новые торговые пути, будущие границы и договоры. Из сильного, уважаемого герцогства он превратится в державу, с которой вынуждены будут считаться все соседи. Это шанс изменить свою судьбу и судьбу своих детей.
Граф отложил уголёк, окрасивший пальцы сажей, и откинулся на спинку грубого табурета. Взгляд его был пристальным, оценивающим. Это был не детальный план сражений с диспозициями и манёврами. Это была карта выгод, начертанная для человека, мыслившего категориями власти, наследия и силы. Он апеллировал не к страху герцога перед Климом, а к его амбициям, к дальновидности правителя, думающего на поколения вперёд.
— Мы предлагаем ему не просто помощь соседу в беде, — резюмировал Тар, переводя взгляд на Леона. — Мы предлагаем ему исторический шанс. Перестать быть просто «сильным герцогом на границе» и стать архитектором нового порядка в регионе. От защитника своих стен — к строителю будущего, в котором его дом — краеугольный камень.
Леон молча смотрел то на пергамент, покрытый чёткими, уверенными строками, то на Вальдеса. В его глазах, обычно скрывавших все чувства, читалось неподдельное, глубокое уважение, смешанное с горечью старой вины. Он видел перед собой не измождённого узника, выброшенного на обочину истории, а государственного мужа и стратега, мыслящего на шаг вперёд.
— Это... железные доводы, — наконец произнёс он непривычно тихо. — От таких не отмахнёшься за обедом.
— Это единственные доводы, которые могут сработать, — поправил его Тар. — Страх мимолётен. Алчность слепа. А вот холодный расчёт на усиление своей власти — вечен.
Он снова посмотрел на свою старую, скудную схему, проверяя логику цепочки. Взгляд упёрся в условную пометку «восток», туда, где, как он предполагал, Моор сейчас лихорадочно укреплял границу, готовясь встретить главный удар Косого в лоб, на самом ожидаемом направлении.
«Моор умён. Он готовится к сильнейшему удару в самое укреплённое место. Он мыслит логично, как шахматист...»
Мысль замерла на полуслове. И вдруг, с ледяной, пронизывающей до мурашек ясностью, его сознание пронзила не тактика из учебника, а хриплый голос в дымной палатке, звучавший так отчётливо, будто Клим стоял здесь, рядом. Воспоминание всплыло, яркое, как вчерашний день: горная застава «Ястребиный Коготь», молодой капитан Тар Вальдес и его собрат по оружию, рубака с горящими глазами — Клим. Они разбирали карту после удачной операции, и Клим, разгорячённый победой, жестикулировал над картой Эхорта: «Смотри, Тар. Все эти лорды, сам король — они мыслят полями. Где армия стоит, там и ждут удара. А нужно мыслить тропами. По каким тропам никто не ходит? Где все давно забыли, что там может пройти человек? Вот там и надо бить. Не там, где стена, а там, где все уверены, что стены быть не может».
Тар тогда усмехнулся, назвав это красивой метафорой разбойника. «Мы солдаты, Клим, а не бандиты. Есть правила войны, долг, честь». Клим посмотрел на него с тем странным, проницательным взглядом, который Тар запомнил навсегда: «Правила пишут те, кто побеждает, старина. А долг и честь — для тех, кому есть что терять».
Они разошлись не в том, как вести бой. Они разошлись в том, ради чего. Тар верил в порядок, долг, короля. Клим — только в победу любой ценой. Но сейчас, глядя на карту, Тар понимал: Клим не изменился. Его принцип остался прежним. И Моор, со всеми своими укреплениями на востоке, играл по старым, «полевым» правилам. А Клим... Клим уже искал тропу.
Тар резко поднял голову. Его взгляд, уже не видящий линий на пергаменте, устремился в пустоту перед собой, будто пробиваясь сквозь стены лесопилки, через сотни миль заснеженных дорог и спящих лесов, прямо к мысленному лику старого товарища-врага — к хитрому, испещрённому шрамами лицу Клима.
— Он не пойдёт на восток, — тихо, но с абсолютной, не оставляющей места сомнениям уверенностью произнёс Тар. Слова повисли в тёплом воздухе мастерской, заглушив на миг даже треск поленьев.
— Что? — не понял Леон, оторвавшись от сковороды, где солонина уже зарумянивалась.
— Клим. Он знает, что в Эхорте появился не просто новый король, а новая сила — умная, жёсткая, методичная. Он ждёт, что Моор укрепит восточную границу до состояния неприступной крепости. Для него это — данность, как восход солнца. И он этой данностью воспользуется.
Тар схватил новый уголёк. Рука его теперь двигалась быстро, решительно, но не по чистому листу с планом союза, а по старому изрисованному пергаменту, в стороне от схем Лорвика. Он начертил грубый, неровный овал — Эхорт. С востока, откуда все ждали удара, поставил жирный, давящий крест. А затем его рука повела угольную линию — плавную, извилистую — не с востока, а с юга. С той стороны, где у Эхорта лежали бескрайние, считавшиеся непроходимыми болота, длинная, извилистая береговая линия с десятками тихих бухт и.. старая, вековая уверенность в неприступности с моря.
— Он ударит именно там, где его не ждут, — прошептал Тар, не с предположением разведчика, а с глубоким, выстраданным знанием человека, который когда-то сражался плечом к плечу с тем, кого теперь должен был остановить, и потому знал изъяны его мышления лучше, чем свои собственные. — Он найдёт слабое место. Не там, где стена выше и толще всего. А там, где она прогнила у основания, и все давно забыли, что её нужно охранять.
Граф бросил уголёк, который рассыпался чёрной пылью по верстаку. Он не знал деталей. Не знал про тайный флот, строящийся в чужих бухтах, про подкупленных лоцманов или про тропы через трясины, известные лишь контрабандистам. Но он знал Клима. Знал его упрямство, его дерзость, его презрение к «правильной» войне. И этой догадки, этого внезапного, ослепительного прозрения, ударившего, как молния в ясный день, было более чем достаточно.
В тишине лесопилки, нарушаемой лишь уютным потрескиванием огня в печи и шипением жарящегося мяса, повисло откровение, пахнущее порохом и кровью. План для герцога Лорвика был готов. Но теперь у Таpa в руках оказалось нечто куда более страшное и ценное: ключ к замыслу самого страшного врага. Он, возможно, только что разгадал, куда Клим Косой направит свой главный, сокрушительный удар. И если он прав — то каждое написанное им слово о союзе и выгодах было уже не просьбой о помощи, а первым и единственным криком тревоги, который мог спасти оба королевства от неминуемого, стремительного краха.
Леон подошёл ближе, смахнул со лба каплю пота от жара печи и уставился на карту, на эту жирную, зловещую линию. Его лицо, обветренное и грубое, медленно побелело.
— Побережье... — его голос сорвался, стал сиплым. — Оно же болотистое, топкое. Для регулярной армии с обозами — верная смерть. Да и откуда у него флот, Тар? Откуда? Хоть одну лазейку оставь в этой логике, ради всего святого!
— Для регулярной армии — да, — согласился Тар, не отрывая взгляда от начерченной им линии. — Для небольших, мобильных отрядов в пятьсот-семьсот человек, знающих скрытые тропы, которыми десятилетиями пользовались контрабандисты? Для отрядов на лёгких плоскодонках, способных пройти по мелководью, куда не сунется ни один королевский корабль? Для них это — широкая дорога. Он может высадиться в двух-трёх, в десяти местах сразу, малыми группами. Ударить не по крепостям, а по мягкому брюху — по деревням у дорог, по поместьям, по складским дворам в тыловых городках, по переправам. Перерезать дороги, посеять панику, посеять огонь. И прежде, чем Эхорт опомнится и соберёт силы, чтобы вышибать эти занозы, его сердце уже будет истекать кровью, а армия на востоке окажется отрезанной от снабжения.
Он замолчал, собирая страшную мозаику в единую, ясную картину.
— Моор слеп на этом направлении. Все его ресурсы, вся его энергия, всё внимание двора — на востоке. Юг охраняют старые, давно разложившиеся гарнизоны, которые не видели врага со времён прадедов. Их коменданты давно превратились в помещиков, их солдаты — в батраков. Если Клим прорвётся там... он разрежет Эхорт пополам, как тухлую рыбу. И тогда уже ни о каком союзе с Лорвиком речи не будет. Потому что спасать будет некого. Останется лишь делёж добычи над ещё тёплым трупом.