Узник чужой воли

Тар взял листок. Бумага была тонкой, дорогой, под пальцами чувствовался неровный воск личной печати — не герцогской, а меньшего размера, с каким-то изящным, запутанным вензелем. Это был не пропуск, не охранная грамота. Это была лишь ниточка, брошенная ему в тёмную воду.

— Понимаю, — сказал он. — Осторожность сейчас — не трусость, а единственная возможная мудрость. Благодарю Вас, леди Камилла. За доверие, которого я не заслужил.

Во взгляде Камиллы, помимо усталости и тревоги, вдруг мелькнуло что-то удивительно похожее на жалость. Не к себе, а к нему.

— Вы похожи на человека, — тихо сказала она, — который идёт по тонкому, уже весеннему льду над чёрной бездной. И который отчётливо слышит, как лёд трещит у него под ногами. Знает это и всё равно идёт, не останавливается. Почему?

Тар на мгновение задумался. Не о политике, не о долге. Перед его внутренним взором, ярко и несправедливо живо, всплыло другое лицо — не короля, а мальчика. Амир, каким он был десять лет назад, смотрящий на него с безграничным доверием во время урока фехтования. Потом лицо Горта, простодушное и улыбчивое, уплетающее ужин в кабаке и разглагольствующее о кузнечном деле. И наконец — лицо Елены. Уже почти стёршееся временем, расплывчатое, как старая акварель, но оставившее в душе вечную, ноющую пустоту, холоднее любой тюремной сырости.

— Потому что за спиной, леди Камилла, — ответил он так же тихо, — уже давно нет берега. Его смыло. Осталась только бездна. И единственный способ не упасть в неё прямо сейчас — это не стоять на месте, чувствуя ледокол под ногами, а идти. Вперёд. Потому что назад пути нет.

Через полчаса они уже выезжали. Лесопилка осталась позади, серым, бесформенным призраком в поднимающемся утреннем тумане. Два гонца — один с открытым вызовом судьбе в нагрудном кармане, другой с тайной, упакованной в нелепую легенду о волках, — уже мчались вперёд, разрезая сырой, морозный воздух. А Тар с Леоном двинулись своим, отдельным путём — не по наезженной дороге, а чуть в стороне, держась в тени редкого, голого леса, где снег лежал неровными, не потревоженными пластами. Лошади, данные Хагеном по приказу Камиллы, были неказисты, крестьянской породы, но с крепкими спинами, спокойным нравом и той выносливостью, что ценится выше резвости.

Тар ехал молча, отдаваясь ритму размеренных копыт и вслушиваясь в более тихие, важные звуки — далёкий, одинокий крик вороны, скрип ветки под внезапной тяжестью налипшего инея, собственное, ещё немного хриплое дыхание. Он чувствовал в потайном кармане, прижатом к телу, листок Камиллы. Это был теперь его единственный капитал, его валюта в чужой стране. Вера девушки, купленная дорогой ценой её собственного страха и её долга перед родом. Он отдавал себе отчёт, что их шансы ничтожны. Что гонец в Эхорт, этот безликий наёмник, скорее всего, сгинет в первой же придорожной канаве или сломает шею, спасаясь от подозрительного патруля. Что герцог Тремер, человек осторожный и расчётливый, может счесть письмо дочери женской истерикой, плодом пережитого страха. Что граф Альрик, получив странных, потрёпанных гостей с сомнительной бумажкой от кузины, может просто сдать их местной страже, чтобы не связываться и не нарываться на гнев могущественных врагов в Совете.

Но другого пути не было. Он сделал свою ставку — на холодную логику войны, на цепкую память старых обид, на ледяной, безошибочный ум Георга Моора и на здоровые, прагматичные амбиции лорвикского герцога. Все эти нити были тоньше паутины, тянулись через пропасти старой вражды, взаимного недоверия и слепоты.

Он на мгновение оглянулся через плечо. Лесопилка давно скрылась за поворотом и стеной голых деревьев. Впереди лежал только зимний лес, дорога, каждый поворот которой мог таить засаду, и далёкий город, где решались судьбы. Он не молился. Он просто выдохнул густое облачко пара в морозный воздух и слегка пришпорил лошадь. В их игре единственным правилом было движение. Остановка, задержка, нерешительность — всё это означало гибель.

Дорога к поместью графа Альрика пролегала не по нарисованной на карте линии, а по нервным окончаниям самого Таpa, натянутым как струны. Каждая встречная фигура — крестьянин, бредущий с вязанкой хвороста, одинокий путник в потёртом плаще, даже внезапно взметнувшаяся с опушки стая чёрных, каркающих галок — заставляла его внутренний механизм настороженно взводиться, а пальцы непроизвольно искать рукоять спрятанного кинжала. Леон ехал сзади, на почтительной дистанции, и его нынешнее, непривычно долгое молчание казалось естественной частью угрюмого пейзажа — таким же мрачным и безжизненным, как шум ветра в голых ветвях дубов.

Они избегали постоялых дворов и поселений, ночевали в покинутых охотничьих избушках с проваленными крышами или просто под густыми, мохнатыми елями, разводя жалкий, дымный, едва тёплый костёр из сырых веток. Холод, пронизывающий и влажный, въедался в кости, злобно напоминая о недавней болезни, о десяти годах, которые сделали его тело хрупкой скорлупой, не приспособленной к лишениям. По ночам Тар кашлял — приглушённо, в сжатый кулак или в толстый рукав плаща, чтобы не выдать их укрытие всему спящему лесу. Леон в такие моменты молча подкладывал в тлеющее корявое пламя очередную охапку хвороста и иногда, через какое-то время, протягивал ему флягу с водой. Жест был лишён тепла, сочувствия, даже простой человечности, в нём была какая-то автоматическая, отточенная забота выживальщика о другом выживальщике, необходимом ресурсе в их общем безнадёжном предприятии.

На исходе вторых суток они вышли к развилке. Прямая, укатанная полозьями и копытами дорога, широкая и наезженная, вела к оживлённому торговому тракту и далее — прямиком к столице. Узкая, едва заметная, занесённая свежим снегом тропинка уходила вглубь чащи, в сторону, где, по словам Камиллы, должны были лежать владения графа Альрика. Тар замер, оценивая оба пути. Прямой — быстрее, но он — на виду, как на ладони. Тропа — медленнее, риск заблудиться или угодить в трясину под снегом выше, но она давала шанс остаться невидимками, призраками, о которых не доложат.

— Тропой, — тихо, но чётко сказал он, не оборачиваясь. Леон лишь кивнул в ответ, привыкнув уже не спрашивать.

Именно в этот момент их настиг звук. Не естественный треск ветки или шорох зверя, а далёкий, но отчётливый в хрустальной тишине морозного воздуха — лязг железа о стремя, сдержанный, негромкий окрик и глухие голоса. Доносилось это со стороны большой дороги. Тар резко, почти инстинктивно осадил лошадь, вскинув руку с растопыренными пальцами — немой приказ Леону: «Тишина!».

Секунда на оценку обстановки — развилка, открытое пространство, ни укрытия, ни времени его искать. Решение пришло мгновенно, рождённое опытом и страхом. Не сговариваясь, они спешились, грубо втолкнули взмыленных лошадей в густую, почти непролазную чащу молодых елей у самой обочины и сами прижались к земле, залегли в мокрый снег у могучих корней старой, полу засохшей сосны. Серые плащи, грязная одежда, неподвижность — они слились с пейзажем, стали двумя ещё одним буграми на опушке.

Из-за поворота на большую дорогу, лениво переговариваясь, выехало трое всадников. Не солдаты в ливреях Лорвика, не крестьяне и не разбойники в лохмотьях. Люди в добротных, тёмных, походного кроя плащах, без единого опознавательного знака, но с дорогим, ухоженным оружием у пояса. У одного на седле болтался прямой, латунный посыльный рожок. Они остановились почти на том самом месте, где только что стояли Тар и Леон. Один из них, судя по осанке и тому, как другие замолкали в его присутствии — старший, легко спрыгнул с коня. Не спеша, с видом знатока, осмотрел свежую колею на дороге, потом поднял голову и долго, очень пристально смотрел в сторону той самой узкой тропы, по которой только что собирались свернуть беглецы. Он что-то негромко, отрывисто сказал своим товарищам, те занервничали, заёрзали в сёдлах, оглядываясь по сторонам. Но через минуту, не найдя ничего, всадник вскочил обратно в седло, и все трое рысью двинулись по главной дороге, но не в сторону столицы, а обратно, вглубь территории Лорвика.

Тар не дышал, пока мерный стук копыт не растворился в зимней тишине, не слился с биением собственного сердца, гулко отдававшегося в ушах. Он медленно, преодолевая одеревенение, разжал пальцы, впившиеся в мёрзлую землю.

— Кто это? — прошептал Леон, выбираясь из-под ветвей. В его голосе, впервые за много дней, прозвучал чистый, неприкрытый, животный страх. Не страх перед тяготами пути, а страх перед неведомой, целенаправленной угрозой.

— Не знаю, — честно ответил Тар, с трудом поднимаясь на ноги и отряхивая снег с колен. Голос его был хриплым. — Но они не просто ехали. Они искали. И знали, где искать. Это не случайный патруль и не сборщики податей.

Он подумал о гонце Камиллы, который с официальным письмом должен был скакать этой же большой дорогой к герцогу. Успел ли тот проскочить раньше, до появления этих людей? Или его уже перехватили? А если перехватили и письмо вскрыли… Значит, об инициативе Камиллы, о возможном союзе с Эхортом уже известно неким третьим силам. Силам, которые явно не хотели, чтобы это письмо дошло до адресата. И которые были готовы действовать быстро и решительно, без униформы и гербов.

Струйка страха, холоднее зимнего ветра, пробежала по спине Таpa. Он мысленно, с болезненной чёткостью, представил всю картину: герцог Тремер, получающий письмо от дочери с призывом к союзу с давним соперником, — это политическая буря, способная смести многих. Такую бурю многие захотят упредить в зародыше. Противники самого Тремера в Совете лордов, те, кому выгодна его изоляция или падение, агенты Косого, засланные в Лорвик, которым смертельно выгодна разобщённость двух королевств, или… или кто-то ещё, чьи интересы и мотивы лежали пока в тени. Тот, кому не нужен был сильный, сплочённый, действующий сообща Лорвик.

— Тропой, — повторил Тар уже с новой, металлической нотой в голосе. — И быстро, не жалея лошадей. Мы не должны попасться им на глаза даже случайно. И Альрик… — он замолк, обдумывая следующую мысль. Граф Альрик был человеком Камиллы, её доверенным лицом. Но был ли он человеком, способным устоять перед прямым давлением, перед угрозой, которая уже материализовалась в виде безликих всадников на дороге? Если за Таpом и его миссией уже началась охота, то Альрик, получив на своё имя гостя с личной печатью кузины, окажется между молотом и наковальней. Он вполне мог решить выдать их, чтобы спасти свой собственный дом, свою семью от гнева этих невидимых врагов.

Весь остаток дня они ехали, почти не разговаривая, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу дерева. Лес, прежде бывший просто угрюмым фоном, теперь казался враждебным, населённым невидимыми глазами. Каждое дерево, каждый бугорок превращались в потенциальное укрытие для чужого, враждебного взгляда. Когда стемнело окончательно, они не рискнули развести даже жалкий ночной костёр, съели всухомятку остатки чёрствого, как камень, хлеба и замёрзшей, жирной похлёбки, которую Леон, как запасливая белка, хранил в кожаном мешке. Ночь, проведённая в продуваемой всеми ветрами чащобе, была долгой, тревожной и невероятно холодной.

На рассвете третьего дня, измученные, замёрзшие, с лицами, почерневшими от усталости, они наконец вышли к опушке. Внизу, в широкой, подёрнутой утренним туманом речной долине, стояло поместье графа Альрика. Не дворец, но солидная, укреплённая усадьба из серого, поросшего лишайником камня, с высоким, остроконечным частоколом и тремя каменными трубами, из которых вязко, лениво вился в морозный воздух дым. Дорога, ведущая к массивным, окованным железом воротам, была открыта, укатана… и абсолютно пуста. Слишком пуста для утра в жилом поместье.

Тар остановился в тени последних, самых густых деревьев, долго и пристально вглядываясь в открывшуюся картину. Никакого движения у ворот — ни стражи, ни слуг, выходящих по делам, ни дозорных на угловых площадках частокола, ни даже дымка из конюшен — признака утренней суеты. Тишина над усадьбой была не мирной, а гробовой, настороженной.

— Не похоже на ожидание гостей, — мрачно, констатируя очевидное, заметил Леон, протирая замёрзшие, слезящиеся глаза.

— Или похоже на идеально подготовленную западню, — так же мрачно парировал Тар. Он вытащил из-за пазухи, отогревая дыханием, листок Камиллы, помолчал, размышляя. — Мы не можем просто подъехать и постучаться. Это будет либо самоубийством, либо мгновенным арестом. Нам нужен способ проверить воду, не замочив ног - узнать, какими вестями располагает граф и в каком он настроении.

Тар огляделся. В полумиле от усадьбы, почти у самой кромки леса, виднелась покатая, покрытая снегом крыша небольшой, старой мельницы, притулившейся к замёрзшему, извилистому ручью. От неё к задним, хозяйственным воротам усадьбы вела узкая, но хорошо протоптанная в глубоком снегу тропинка — путь для служек и поставщиков.

— Туда, — решил Тар, указывая на мельницу. — Мельник должен быть в курсе всех усадебных сплетен. Знать, кто приезжал, кто уезжал, в каком настроении хозяин. И у него, в отличие от слуг в доме, меньше причин нас обманывать или сразу бежать с докладом.

Мельница оказалась старой, скрипучей, но явно обитаемой. Из-под низкой, покосившейся двери струился соблазнительный запах тёплого, только что испечённого хлеба и дыма. Когда Тар, оставив Леона с лошадьми в стороне, осторожно постучал костяшками пальцев, дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показалось коренастое, бородатое, испачканное мукой лицо мужчины лет пятидесяти. Его маленькие, проницательные глаза мгновенно оценили незнакомца — потрёпанную, но добротную одежду, усталое, но не крестьянское лицо, отсутствие видимого оружия на виду, но готовность к его применению в позе.

— Мир Вашему дому и жерновам, — сказал Тар, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более обыденно и мирно. — Заблудились в лесу. Не подскажете, как попасть к графу Альрику? И принимает ли он гостей?

Мельник оглядел его ещё раз, медленно, затем сплюнул за порог.

— Граф-то дома, — буркнул он неохотно, голос у него был хриплым, как скрип несмазанных жерновов. — Только гостей нонче не ждёт. С самого утра — ворота на запоре, стража по периметру расставлена, хоть ты что. Сам, слышно, в своей башне сидит, бумаги строчит. И гонцов принимает.

— Гонцов? — не удержался Тар, делая вид, что просто удивлён.

— Ага. Ночью, на заре, прискакал один, из города, надо полагать, в ливрее герцогской почты. Вид у него был, будто сам дьявол за ним гнался, — мельник даже головой покачал, вспоминая. — Лошадь под ним — вся в мыле, дрожит. С тех самых пор в усадьбе — тихо. Тише, чем в гробу. Ни смеха, ни крика, даже собак не слышно. Не к добру это.

Сердце Таpa болезненно ёкнуло, сжавшись в ледяной ком. Гонец из города… Из столицы? Весть от самого герцога Тремера? Или… что страшнее… приказ из Совета или от тайных врагов — задержать, арестовать двух беглецов, которые могут явиться с подложной бумажкой от его дочери? В любом случае, Альрик закрылся, заперся. Он готовился к чему-то. И это что-то явно не было радушным приёмом.

— Спасибо за совет и хлебный дух, — кивнул Тар, делая шаг назад от порога. — Дорогу, я думаю, найду.

— Ищите, — только и буркнул мельник, захлопывая дверь.

Тар вернулся к Леону, стоявшему с лошадьми в глубине деревьев, лицо его было каменным.

— Плохие вести. Гонец из столицы уже здесь и Альрик закрылся наглухо. Будто крепость перед штурмом.

— Значит, ждёт нас? — спросил Леон не с надеждой, а скорее с предчувствием беды.

— Или приказ о нашем немедленном задержании, который уже лежит у него на столе, — парировал Тар. — Нам нужен другой путь. Мы не можем идти в лоб, это самоубийство. Но и уйти, не узнав, что за весть принёс гонец, тоже нельзя. Эта весть определяет всё. Она — ключ.

Он снова посмотрел на усадьбу, его взгляд, привыкший оценивать укрепления даже в полумраке камеры, скользил по частоколу, по стенам, по башне. Частокол был высок, но старые дубовые брёвна кое-где подгнили у земли, а кое-где между ними были непозволительно широкие зазоры. Для человека, который десять лет мысленно прорабатывал побег из Хирм-Доарна, это не была неприступная стена. А башня… в башнях всегда были окна. И часто — потайные ходы для слуг.

— Леон, — тихо сказал Тар, не отрывая взгляда от серого камня вдали. — Останься здесь, с лошадьми. Спрячься получше, у самой мельницы, в той еловой поросли. Если я не вернусь к закату — значит, дело плохо. Плохо по-настоящему. Бери лучшую лошадь и скачи обратно той дорогой, которой пришли к Камилле. Предупреди её. Скажи… — он замялся, подбирая слова, которые не звучали бы как предсмертная записка, — скажи, что я попытался. И что осторожность ей теперь дороже всего.

— Куда ты? — спросил Леон, и в его голосе не было уже ни прежней подобострастности, ни скрытой угрозы. Был лишь усталый, почти обречённый вздох человека, который понимает, что их тропа снова, в который уже раз, ведёт прямиком в пропасть.

— В гости, — усмехнулся Тар беззвучно, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Только войду не через парадную дверь, а через чёрный ход. Как и подобает незваному гостю с сомнительной репутацией.

Он оставил Леону поводья своей лошади, засунул за пазуху, поближе к телу, листок Камиллы и короткий, отточенный до бритвенной остроты нож, и, не оглядываясь, крадучись, используя каждый куст, каждую неровность рельефа как укрытие, двинулся в обход, к задней, самой глухой и запущенной части усадебной ограды, туда, где к стене вплотную подступал старый, заброшенный, заросший колючей декоративной ежевикой сад.

Ему предстояло проникнуть в самое логово потенциального врага, чтобы узнать, друг ли ему граф Альрик или уже назначенный палач. Это был ход отчаяния, ход загнанной в угол пешки, которую вот-вот снимут с доски, но которая, рискуя всем, делает свой последний ход вперёд, не чтобы победить, а чтобы хотя бы увидеть лицо короля противника, прежде чем пасть.