Пламя в ее крови

ГЛАВА 5. ПЛЕННИК В СОБСТВЕННОЙ КЛЕТКЕ

Дверь тяжело закрылась за ее спиной, отрезая путь к отступлению.

Элинор стояла на пороге комнаты, и первое, что она почувствовала — жар. Сухой, плотный, он обрушился на нее, как удар, заставив мгновенно вспотеть. Здесь было жарко, как в пекарне, хотя в камине едва тлели дрова.

Она сделала шаг внутрь и огляделась.

Комната оказалась огромной —хозяйская спальня, судя по размерам и остаткам былой роскоши. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке. Тяжелые бархатные портьеры бордового цвета были наглухо задернуты на окнах, не пропуская ни лучика света. Мебель, некогда изящная и дорогая, была сдвинута с мест, словно в приступе ярости кто-то швырял ее о стены. Резной дубовый шкаф стоял под углом, будто его толкнули и не удосужились поправить. Кресла с высокой спинкой валялись на боку. На стенах, там, где когда-то висели картины, остались темные прямоугольники, а кое-где виднелись следы копоти — будто здесь бушевал пожар, который чудом не уничтожил все.

В центре комнаты возвышалась массивная кровать под балдахином. Тяжелые шелковые шторы были наполовину сорваны и свисали лохмотьями. Простыни — дорогие, тонкие, когда-то белые — были сбиты в ком, смяты и перекручены, словно на них боролись, метались в кошмарах или... Элинор отвела взгляд, чувствуя, как краска заливает щеки.

И посреди всего этого хаоса стоял он.

Себастьян Блэквуд стоял у камина, опершись рукой о мраморную полку. Огонь в камине почти погас — только пара углей тлела, рассыпая красные искры, но жар, исходивший от него, был сильнее любого пламени. Он был в той же белой льняной рубашке, что и утром, но теперь она была расстегнута еще сильнее — почти до пояса, открывая взгляду широкую смуглую грудь, поросшую жесткими темными волосами, плоский живот с выступающими мышцами и край страшного шрама, что уходил вниз, к ремню черных брюк, скрываясь под тканью.

Элинор заставила себя смотреть в пол. Пол был каменный, холодный, но босые ступни Себастьяна, казалось, не замечали этого. Он стоял на камне, как на теплом полу, и даже не вздрагивал.

— Ближе, — приказал он.

Голос низкий, с хрипотцой, от которого по спине побежали мурашки. Элинор сделала шаг. Потом еще один. Остановилась в трех футах от него, чувствуя, как жар его тела обжигает кожу даже на таком расстоянии.

Он был огромен рядом с ней. Элинор всегда считала себя среднего роста, но рядом с ним чувствовала себя карлицей — маленькой, хрупкой, беззащитной. Ее макушка едва доставала до его плеча. Широкие плечи, казалось, занимали половину комнаты. И от него исходил жар — сухой, обжигающий, пробирающий до костей. Пахло дымом, мужским телом и чем-то острым, терпким, от чего кружилась голова.

— Подними голову.

Она подняла.

И встретилась с ним взглядом.

В полумраке комнаты его глаза казались почти черными — бездонными провалами, в которых таилась тьма. Но в самой глубине, где-то в зрачках, мерцала синева — электрическая, живая, пульсирующая в такт его дыханию. Он смотрел на нее неотрывно, изучающе, будто видел впервые.

— Ты чувствуешь это? — спросил он тихо. Голос звучал напряженно, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Тот холод, что идет от тебя?

Элинор растерялась.

— Холод, милорд? — переспросила она, не понимая. — Мне кажется, здесь очень жарко.

Он криво усмехнулся.

Этот смех. Тот самый, горький, полный тоски, что она слышала в первый раз, стоя за дверью. Только теперь она видела его лицо — искаженное этой усмешкой, прекрасное и страшное одновременно.

— Это я горю, — сказал он, и в голосе появилась горечь. — Каждый день, каждый час, каждую минуту. Огонь течет в моих жилах вместо крови. Он пожирает меня изнутри, и нет от него спасения. — Он помолчал, глядя на нее. — Но когда ты рядом... когда ты вошла в эту комнату... боль отступила. Впервые за пять лет. — Он сделал шаг к ней. — Кто ты?

Элинор попятилась, но уперлась спиной в дверной косяк. Холодное дерево врезалось в лопатки, но она едва чувствовала его — только жар, исходящий от него, приближающийся, обволакивающий.

— Я не знаю, милорд, — выдохнула она, глядя на него снизу вверх. — Я сирота, из приюта. Меня подобрали на улице, когда я была совсем маленькой. Я не знаю, кто мои родители. Я ничего не знаю.

— Сирота, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Из приюта. — В его голосе не было презрения, только задумчивость. — И ты не чувствуешь холода, когда я рядом? Никогда?

— Нет, милорд. Мне всегда жарко возле вас. Очень жарко.

Он сделал еще шаг. Теперь между ними не было расстояния — только жар, пульсирующий, живой. Он навис над ней, огромный, темный, и Элинор чувствовала, как воздух между ними вибрирует, наполняется электричеством. Волосы на ее затылке снова встали дыбом, по коже побежали мурашки — но не от холода, от предвкушения.

Его рука медленно поднялась. Пальцы — длинные, сильные, с обожженной кожей на подушечках — потянулись к ее лицу.

Элинор зажмурилась, когда они коснулись ее щеки.

Горячие. Обжигающе горячие. Но не больно — только жарко, сладко, до дрожи в коленях. Он гладил ее скулу, линию челюсти, уголок губ, и каждое прикосновение отдавалось пульсацией внизу живота. Его пальцы пахли дымом и чем-то еще — мускусом, сандалом, им самим.

— Ты боишься меня, Элли? — спросил он тихо.

— Д-да, милорд, — выдохнула она. Губы пересохли, язык едва ворочался.

— И правильно делаешь. — В его голосе появилась жесткость.

Он наклонился.

Элинор чувствовала его дыхание на своем виске — жаркое, прерывистое, неровное. Он был так близко, что она слышала биение его сердца — тяжелое, гулкое, слишком быстрое для обычного человека. Она зажмурилась. Ее трясло — мелкой, противной дрожью, которую она не могла контролировать.

— Если ты когда-нибудь кому-нибудь расскажешь о том, что происходит здесь, — шепнул он, и в его голосе появились металлические нотки, холодные, как лезвие ножа, — я сожгу тебя дотла. Не здесь, так во сне. Поняла?

Элинор судорожно кивнула, прижимаясь затылком к косяку. Она не могла вымолвить ни слова — только кивала, как заводная кукла, чувствуя, как слезы выступают на глазах от страха и от этого жара, от его близости, от всего сразу.

Он отстранился.

Жар отступил, и Элинор почувствовала холод — впервые за все время, что была в этой комнате. Она открыла глаза.

Себастьян стоял в двух шагах от нее, тяжело дыша. Рубашка на груди вздымалась, глаза горели синим пламенем, на лбу выступила испарина. Он смотрел на нее так, словно боролся с собой — и борьба эта была мучительной.

— Убирайся, — сказал он хрипло. — Завтра придешь снова.

Элинор не заставила себя ждать.

Она выскочила за дверь, едва не споткнувшись о порог, и побежала по коридору, не разбирая дороги. Каменные плиты мелькали под ногами, темнота сгущалась вокруг, но она бежала, бежала, пока не влетела в свою каморку и не захлопнула за собой дверь.

Она прислонилась к двери спиной и сползла по ней на пол, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, грозя выскочить наружу. В ушах шумела кровь. Перед глазами все плыло.

Только в своей каморке, в темноте и тишине, она позволила себе перевести дух.

Прошло несколько минут, прежде чем она смогла подняться на ноги и подойти к осколку зеркала, что висел на стене — мутному, в трещинах, единственному ее сокровищу.

Она посмотрела на свое отражение и не узнала себя.

Глаза горели — огромные, серые, с расширенными зрачками, они сияли в полумраке, как у кошки. Губы припухли, раскраснелись, словно их целовали, хотя он даже не коснулся их. Щеки пылали алым румянцем. Волосы выбились из-под чепца и падали на плечи темными прядями.

Она коснулась щеки — там, где его пальцы гладили кожу.

След был горячим. Жар все еще пульсировал под кожей, отдаваясь в кончиках пальцев, и Элинор вдруг поняла, что хочет, чтобы он коснулся ее снова. Хочет этого жара, этой близости, этого страха и этого сладкого томления одновременно.

Внизу живота все еще пульсировал тот странный жар, который вспыхнул, когда он был так близко. Она сжала бедра, пытаясь унять его, но стало только хуже — острее, горячее, отчаяннее.

Она боится его. Боже, как она боится! Его глаз, его голоса, его обещания сжечь ее дотла. Она видела, что он способен на это. В его взгляде была такая тьма, такая бездна, что у нее кровь стыла в жилах.

Но она хочет вернуться.

Боже, как она хочет вернуться.

ГЛАВА 6. НОЧНЫЕ КОШМАРЫ И ПРОБУЖДЕНИЕ ПЛОТИ

Теперь каждый вечер, когда часы в холле били семь, Элинор брала тяжелый серебряный поднос и шла в восточное крыло. Каждый вечер ее сердце колотилось где-то в горле, когда она проходила мимо портьеры из черного бархата, ступала на каменные плиты коридора, вдыхала запах озона, становившийся с каждым разом все привычнее.

И каждый вечер дверь открывалась до того, как она успевала поставить поднос на тумбу.

— Зайди.

Это слово стало ритуалом. Она заходила — и мир сужался до размеров этой странной, полуразрушенной комнаты, до его фигуры у камина, до его голоса, низкого и хриплого, от которого по коже бежали мурашки.

Первое время она боялась даже дышать. Стояла у двери, вцепившись в поднос побелевшими пальцами, готовая выскочить в коридор при первом же резком движении. Но он не делал резких движений. Он сажал ее в кресло у камина — тяжелое, дубовое, с высокой спинкой, обитое выцветшим бархатом, — сам садился напротив и начинал задавать вопросы.

— Откуда ты родом?

— Я не знаю, милорд. Меня нашли на ступенях церкви в Эксетере.

— Сколько тебе было?

— Говорят, несколько дней. Я была завернута в старую шаль. Больше ничего.

— Кто дал тебе имя?

— Сестры в приюте. Элинор — в честь святой. А Элли — так меня прозвали.

Он слушал внимательно, не перебивая. Его глаза в свете камина казались то синими, то черными, то алыми — в зависимости от того, как падали тени. Иногда он закрывал их, откидывался на спинку кресла и просто слушал ее голос.

— Читай, — просил он, протягивая книгу в потрепанном кожаном переплете.

И она читала. Сначала запинаясь, стесняясь своего простонародного выговора, но потом осмелела. Он никогда не поправлял, никогда не насмехался. Только слушал — и жар в камине, казалось, становился ровнее, спокойнее, когда она читала вслух стихи или старые баллады.

Между ними постоянно висело напряжение.

Элинор чувствовала его взгляды. Жадные, голодные, они скользили по ее лицу, шее, фигуре, скрытой грубым платьем служанки. Когда он думал, что она не видит, его глаза загорались тем самым алым пламенем, которое она заметила в первую встречу. Он сжимал подлокотники кресла так, что костяшки пальцев белели. Дышал глубоко, неровно, будто боролся с собой.

Иногда он вставал и проходил мимо нее, слишком близко. Случайно — или нарочно? — его рука касалась ее плеча, и между ними проскакивали электрические искры. Маленькие, голубые, они вспыхивали на долю секунды и гасли. Он вздрагивал всем телом, она замирала, не смея дышать. Оба делали вид, что ничего не случилось.

Но красная полоса на ее запястье не проходила. Она стала только ярче — и спустилась ниже, к ладони, будто огненный браслет, который он надел на нее в тот первый день.

***

Однажды ночью Элинор проснулась от жара.

Он был невыносимым — сухим, плотным, обжигающим. Ей показалось, что комната объята пламенем. Она вскочила с тюфяка, хватая ртом воздух, готовая бежать, кричать, звать на помощь...

Но вокруг было темно и тихо.

Луна светила в крошечное окошко, бросая бледную полосу на дощатый пол. Ни огня, ни дыма, ни жара. Только холодный ночной воздух, от которого по коже побежали мурашки.

Сон. Это был сон.

Она опустилась обратно на тюфяк, тяжело дыша, и закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Но едва веки сомкнулись, как жар вернулся.

Только теперь она поняла: этот жар исходил не от огня. Он исходил от рук.

Чьи-то руки скользили по ее телу. Горячие, сильные, они гладили ее грудь сквозь тонкую ткань ночной сорочки, сжимали соски, отчего по телу пробегала сладкая судорога. Пальцы спускались ниже, по животу, к бедрам, гладили внутреннюю сторону бедер, заставляя ее раздвигать ноги в бессознательном приглашении.

— Нет... — прошептала она во сне, но это было не «нет». Это было «да», отчаянное, жадное, голодное.

Губы коснулись ее шеи — горячие, властные, они целовали ключицу, ямочку у горла, спускались к груди. Язык лизнул сосок, и Элинор выгнулась дугой, вцепившись руками в простыни. Она пыталась открыть глаза, пыталась увидеть того, кто делал это с ней, но веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом.

— Кто ты? — простонала она.

Ответа не было. Только жар, только руки, только губы, только пульсация внизу живота, нарастающая, невыносимая, сладкая...

Она проснулась с криком, выгнувшись и вцепившись зубами в подушку, чтобы не разбудить весь дом.

Сидела на тюфяке, тяжело дыша, вся мокрая от пота. Ночная сорочка прилипла к телу, волосы разметались по плечам. Между ног было влажно и горячо — так горячо, что она застонала от одного только ощущения.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

— Господи, — прошептала она, зажимая рот рукой. — Что со мной?

Она подняла глаза.

В углу комнаты мелькнула тень.

Элинор замерла, не смея дышать. Сердце пропустило удар, а потом забилось с новой силой, готовое разорваться.

Там кто-то стоял.

Темный силуэт, мужской, высокий и широкоплечий. Два глаза горели в темноте. Они смотрели на нее неотрывно, и в этом взгляде было все: жадность, голод, отчаяние и что-то еще, чему она не могла подобрать названия.

Элинор моргнула.

Тень исчезла.

Она сидела, вцепившись руками в одеяло, и смотрела в пустой угол. Никого. Только лунный свет на досках и тишина.

— Померещилось, — прошептала она. — Просто померещилось.

Но она не спала до самого утра.

***

Утром Элинор спустилась в кухню с кругами под глазами, трясущимися руками и головной болью. Она взялась за тряпку, но пальцы не слушались, и она трижды уронила ее на пол, прежде чем смогла начать уборку.

Миссис Оглторп окинула ее цепким взглядом и нахмурилась.

— Что с тобой, девочка? — рявкнула она, уперев руки в боки. — Синяки под глазами, руки дрожат, на себя не похожа. Уж не захворала ли ты, как Дженкинс?

— Нет, миссис Оглторп, — пробормотала Элинор, не поднимая глаз. — Я просто... не выспалась.

— Не выспалась она, — фыркнула повариха и вдруг усмехнулась — грубо, понимающе. — Замуж тебе надо, вот что. В твоем возрасте это нормально. Кровь играет, тело требует. Нашла бы себе парня, может, и спала бы лучше.

Элинор вспыхнула до корней волос. Краска залила щеки, шею, даже уши. Она уставилась в пол, не в силах поднять глаз.

— Мне никто не нужен, — выдавила она.

— Ага, как же, — хмыкнула миссис Оглторп. — Вон как покраснела. Ладно, дело твое. Но если ночью не спится, днем работай лучше, а не стой столбом.

Элинор кивнула и уткнулась в свою тряпку, пытаясь справиться с дрожью в руках и с образами, которые настойчиво лезли в голову. Руки на ее теле. Губы на шее.

Она не могла думать ни о чем другом.

***

Вечером она пришла к Себастьяну.

Дверь открылась, как всегда, до того, как она успела поставить поднос. Она вошла, чувствуя, как жар комнаты окутывает ее, проникает под кожу, заставляет сердце биться быстрее.

Себастьян стоял у окна.

Обычно он ждал ее у камина, сидя в кресле или опираясь на каминную полку. Но сегодня он был у окна — заложив руки за спину, глядя на задернутые портьеры, будто мог видеть сквозь них вечернее небо.

Он был в той же белой рубашке, черные волосы падали на плечи, в свете камина отливая синевой.

— Ты плохо спала прошлой ночью, — сказал он, не оборачиваясь.

Элинор замерла. Поднос в ее руках дрогнул, и она торопливо поставила его на столик.

— Откуда вы знаете? — вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать.

Он обернулся медленно, очень медленно. Взгляд его был тяжелым, темным, бездонным. В глубине глаз мерцала синева — и что-то еще, от чего у Элинор подкосились колени.

— Я тоже не спал, — сказал он тихо. — Я чувствую тебя, Элли. Когда тебе снятся... сны.

Воздух в комнате стал плотным, как вода. Элинор не могла пошевелиться, не могла вздохнуть. Только смотрела на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Сны. Он знает о ее снах.

Но как?

Себастьян медленно пошел к ней. Шаг. Еще шаг. Жар от его тела становился невыносимым, обжигающим, но она не отступала. Не могла. Ноги приросли к полу.

Он остановился вплотную. Так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. Так близко, что видела, как алое пламя разгорается в его глазах, заливая синеву.

Его рука поднялась. Пальцы — горячие, обжигающие — коснулись ее щеки.

Но на этот раз это было не жадное, собственническое прикосновение. Он гладил ее почти нежно, кончиками пальцев, едва касаясь.

— Тебе снился огонь, — прошептал он, и его голос обжег ее губы. — И руки. Мои руки.

Элинор смотрела в его глаза и тонула в них. В синей бездне, в алом пламени, в той тьме, что таилась на дне. Она понимала все. Понимала, что это были не просто сны. Понимала, что он был там. Что он приходил к ней. Что он делал с ней это.

Она должна была возмутиться. Закричать. Убежать.

Но вместо этого ее губы сами прошептали:

— Это были вы?

Вместо ответа он наклонился к ней — медленно, давая время отстраниться, если бы она захотела. Но она не хотела. И когда его губы впервые в реальной жизни коснулись ее губ, Элинор поняла, что все сны, все видения, все ночные кошмары были только прелюдией к этому моменту.

Огонь вспыхнул между ними — не метафорический, а настоящий, живой. Голубые искры затанцевали на их коже, осыпаясь фейерверком в полумрак комнаты. Себастьян застонал, прижимая ее к себе так сильно, что она перестала понимать, где заканчивается она и начинается он. Его язык проник в нее, требуя, дразня, обещая. Она вцепилась в его рубашку, чувствуя под пальцами жар его тела, бешеное биение сердца, готового вырваться из груди.

В камине позади них дрова вспыхнули с новой силой, взметнув сноп искр в дымоход. Пламя взревело, осветив комнату золотым светом, но они не заметили этого.

Был только поцелуй. Только жар. Только они. Весь мир взорвался пламенем.

ГЛАВА 7. ВКУС ЛЮБВИ

Поцелуй длился вечность.

Элинор потеряла счет времени, потеряла ощущение реальности, потеряла себя. Остались только его губы — жгучие, требовательные, не отпускающие. Остался его язык, проникающий в ее рот, дразнящий, обещающий. Остался его жар, окутывающий ее с головы до ног, проникающий под кожу, в кровь, в самую душу.

Она таяла. Плавилась, как воск, прижимаясь к нему все теснее, забыв о страхе, забыв о том, кто она и где находится. Ее пальцы вцепились в его рубашку — единственную опору в этом море огня.

Его руки обхватили ее талию, притягивая ближе. Так близко, что она чувствовала каждое биение его сердца, каждый вздох, каждую дрожь, проходящую по его телу. Он был таким сильным, таким огромным, таким пугающе прекрасным — и в то же время таким уязвимым в эту минуту.

Она чувствовала его — всего, целиком. И не боялась. Впервые за все эти недели страх исчез, растворился в этом жаре, оставив только доверие. Между ними словно натянулась невидимая нить — тонкая, но неразрывная, связывающая их души крепче любых цепей.

Он оторвался первым.

Это было мучительно — лишиться его губ. Элинор застонала в пустоту, потянулась за ним, но он держал ее за плечи, не давая приблизиться. Дышал тяжело, рвано, лбом прижимаясь к ее лбу. Их дыхание смешивалось, горячее, влажное, отчаянное.

— Этого не должно быть, — прохрипел он, и голос его сел окончательно, превратившись в низкий, вибрирующий шепот. — Ты не понимаешь. Я опасен. Во мне столько огня, что я могу испепелить тебя одним прикосновением.

— О нет, — прошептала она, глядя в его глаза, в которых бушевало алое пламя. — Ты согрел меня. Всю жизнь я будто жила в темноте, а ты стал моим солнцем.

Он зажмурился, словно ее слова причиняли боль. На шее билась жилка — тонкая, напряженная, готовая лопнуть. Кулаки сжались так, что костяшки побелели.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, Элли. Ты не знаешь, что я такое. Что во мне живет.

— Я знаю только одно, — она подняла руку и коснулась его щеки. Кожа горела под ее пальцами, но она не отдернула ладонь. — Когда ты рядом, я чувствую, что живу. По-настоящему живу. Ты снился мне задолго до того, как я увидела тебя наяву. Моя душа узнала твою раньше, задолго до нашей встречи.