- -
- 100%
- +
Он открыл глаза и посмотрел на нее. В этом взгляде было столько боли, столько тоски, столько неверия, что у нее сжалось сердце.
— Уходи, — сказал он глухо. — Пока я могу тебя отпустить.
Она не двигалась.
— Уходи, Элли. — В его голосе появились умоляющие нотки. — Или я не смогу остановиться.
Элинор смотрела на него. На его губы — припухшие от поцелуя, влажные, раскрасневшиеся. На его грудь, вздымающуюся под расстегнутой рубашкой, на темные волосы, влажные от пота. На руки, сжатые в кулаки, дрожащие от напряжения, с которым он сдерживал себя.
Она должна была уйти. Разум кричал: «Беги! Он опасен! Он не человек! Он сожжет тебя!»
Но сердце... сердце билось в унисон с его. И тело помнило его руки во сне, его губы, его жар.
— А если я не хочу, чтобы ты останавливался? — услышала она свой голос.
— Элли... — Его голос сорвался.
— Не прогоняй меня.
Она смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как слезы защипали глаза. Не от страха. От отчаянной, всепоглощающей нежности к этому огромному, сильному, страшному мужчине, который боялся причинить ей боль.
Элинор вскрикнула от неожиданности и вцепилась ему в шею. Он был огромным, сильным, как дикий зверь, и нес ее к кровати, не глядя под ноги, не сводя с нее глаз. Она чувствовала, как его тело дрожит от напряжения — каждый мускул, каждая жилка были натянуты до предела. Чувствовала, как его пальцы впиваются в ее тело, оставляя синяки, которые она будет находить на себе завтра и благословлять каждый из них.
Он опустил ее на смятые простыни.
Кровать была огромной, с балдахином, с шелковыми простынями, сбитыми в ком от его бессонных ночей. Элинор утонула в ней, маленькая, хрупкая, беззащитная. А он навис сверху, закрывая собой свет, заполняя собой весь мир.
В его глазах горел голод. Дикий, первобытный, нечеловеческий голод. И последний проблеск разума — тоненькая ниточка, которая могла порваться в любую секунду.
— Если я сделаю это, — прошептал он, и голос его звучал, как рычание, — пути назад не будет. Я не смогу тебя отпустить. Никогда.
Элинор смотрела в его глаза и видела в них свое будущее. Огненное, страшное, прекрасное. Она обвила руками его шею, притягивая ближе, чувствуя жар его кожи, запах дыма и озона, бешеный ритм его сердца.
— Я не хочу назад, — прошептала она.
Он со стоном впился в ее губы.
— Какая же ты красивая, — выдохнул он. — Я думал, ты мне снилась. Но ты прекраснее любого сна.
Она никогда не считала себя красивой. Слишком худая, слишком бледная, слишком робкая, слишком бесцветная. Но в его глазах она была богиней — и это пьянило сильнее любого вина.
Он потянул сорочку вниз, обнажая грудь. Холодный воздух коснулся сосков, и они затвердели, превратившись в тугие горошины. Себастьян застонал — низко, протяжно, почти по-звериному. Она коснулась его лица, провела пальцами по резкой линии скулы, по жесткой щетине на подбородке, по губам, все еще хранящим вкус их поцелуя.
— А ты красивее, чем в моих снах, — прошептала она. — Там ты был только тенью. А здесь ты еще и свет.
Он улыбнулся — впервые за все время настоящей, теплой улыбкой, от которой у нее перехватило дыхание.
— Ты заставляешь меня чувствовать себя человеком, — сказал он тихо. — Впервые за эти годы. Когда ты рядом, огонь внутри меня затихает. Не гаснет, нет. Но перестает жечь. Ты словно... прохладный ветер в пустыне. Глоток воды для умирающего от жажды.
— Так испей, — прошептала она, притягивая его ближе. — Я здесь. Я твоя.
Он целовал ее снова и снова — медленно, глубоко, смакуя каждый миг. Ее губы, ее глаза, ее шею, ключицы.
— Ты пахнешь медом и летними травами, — шептал он между поцелуями. — Твоя кожа будто светится в темноте.
Она смеялась и плакала одновременно, потому что никогда в жизни не чувствовала себя такой любимой, такой желанной, такой прекрасной.
— А ты пахнешь грозой и дымом, — отвечала она, гладя его по спине, чувствуя под пальцами шрамы, которые он получил неизвестно где и когда. — Ты словно сама буря, которая решила стать тише ради меня.
Он замер, поднял на нее глаза — синие-синие, без единой красной искры.
— Ты правда не боишься меня? — спросил он серьезно.
— Нет, — ответила она, глядя ему в глаза. — Я боюсь только одного — что это сон и я проснусь одна в своей каморке.
— Это не сон, — пообещал он. — Я докажу тебе.
Он наклонился и взял ее сосок в рот.
Элинор вскрикнула.
Это было невыносимо — жар его языка, жадность его губ, легкое покусывание зубов. Волны наслаждения расходились от груди по всему телу, концентрируясь внизу живота пульсирующим, сладким узлом. Она выгнулась, вцепившись в его волосы, прижимая его ближе, умоляя не останавливаться.
Он не останавливался. Он целовал ее грудь, живот, спускаясь все ниже. Его язык оставлял огненный след на коже, его руки гладили бедра, раздвигая их, открывая его взгляду самое сокровенное.
Когда его пальцы коснулись ее там, где было влажно и горячо, Элинор задохнулась. Это было слишком. Слишком остро. Слишком сладко. Слишком...
— Смотри на меня, — приказал он, и она открыла глаза, встретилась с его горящим взглядом. — Я хочу видеть твое лицо.
Его пальцы вошли в нее — медленно, мучительно медленно. Она была такой тесной, такой узкой, что он зашипел сквозь зубы, сдерживаясь из последних сил.
— Боже, какая ты тесная, — выдохнул он. — Как ты примешь меня?
Вместо ответа она подалась бедрами навстречу, насаживаясь глубже. И закричала от первого в своей жизни оргазма, который обрушился на нее, как цунами, разрывая на части и собирая заново.
Она застонала, судорожно, выгибаясь и вцепившись в его руку, которая все еще была внутри. Слезы текли по щекам, но она улыбалась — блаженно, пьяно, счастливо.
Себастьян смотрел на нее с таким обожанием, с такой жадностью, что у нее перехватило дыхание.
Она почувствовала, как он раздвигает ее бедра своими коленями. Как головка его члена касается входа — горячая, твердая, пульсирующая. Как он сдерживается, давая ей привыкнуть.
— Если будет больно, скажи, — прошептал он ей в губы. — Я остановлюсь.
— Не останавливайся, — попросила она. — Никогда не останавливайся.
Он вошел.
Рывком, на всю глубину, разрывая преграду, заполняя ее целиком. Элинор закричала — от боли, от полноты, от того, что он наконец внутри, там, где был во всех ее снах.
Себастьян замер, давая ей привыкнуть. На лбу выступила испарина, глаза горели алым, кулаки сжимали простыни по бокам от ее головы.
— Элли... — выдохнул он. — Элли, моя Элли...
Она обвила его ногами, притягивая ближе.
— Двигайся, — прошептала она. — Пожалуйста.
И он начал двигаться.
Сначала медленно, давая ей почувствовать каждое движение, каждое биение своего сердца внутри нее. Потом быстрее, глубже, отчаяннее. Комната наполнилась звуками — влажными, сладкими, первобытными. Треском искр, которые сыпались с их тел при каждом соприкосновении. Ее стонами, его рычанием, скрипом кровати.
Она достигла наслаждения снова — неожиданно для себя, вскрикнув и выгнувшись. Он последовал за ней, уткнувшись лицом в ее шею, с глухим стоном изливаясь в нее горячей, пульсирующей струей.
Тишина.
Только их дыхание, тяжелое, прерывистое. Только потрескивание догорающих дров в камине. Только биение двух сердец, пытающихся синхронизироваться.
Себастьян поднял голову и посмотрел на нее. В его глазах больше не было алого пламени. Только синева — глубокая, бездонная, наполненная чем-то, на что он не имел права.
— Я пропал, — прошептал он. — Ты сделала меня своим пленником.
Она улыбнулась и коснулась его щеки.
— Мы оба пленники, — сказала она. — Только клетка у нас теперь одна на двоих.
— Откуда это? — спросила она тихо, касаясь пальцами самого большого шрама на его груди.
Он перехватил ее руку и поцеловал в ладонь.
— Это долгая история, — сказал он. — Темная история. Ты уверена, что хочешь ее слышать? Сегодня? Сейчас?
— Я хочу знать о тебе все, — ответила она. — Хорошее и плохое. Светлое и темное. Все, что сделало тебя таким, какой ты есть.
Он помолчал, глядя куда-то в сторону, в темноту комнаты. А потом начал рассказывать.
— Ночь дышала вереском, — сказал он тихо, и голос его звучал отстраненно, словно он говорил не о себе, а о ком-то другом. — Этот густой, терпкий аромат — сладкий, медовый, почти удушливый — всегда был для меня запахом дома. Запахом свободы. Но в ту ночь все было иначе. В медовую горечь вплелась тошнотворная, металлическая сладость моей собственной крови.
Он замолчал, и Элинор видела, как тяжело ему говорить об этом. Она погладила его по щеке, прикоснулась губами к виску.
— Ты не обязан, — прошептала она. — Если больно...
— Ты должна знать, — перебил он. — Если ты останешься со мной, ты должна знать, кто я.
И он продолжил. Рассказал о той ночи несколько лет назад, когда стоял на коленях на холодных камнях, а двенадцать магов в тяжелых мантиях вырезали на его спине ритуальные знаки. Рассказал о своем даре, который вышел из-под контроля, о Башне Совета, обращенной в пепел одним лишь мгновением его гнева. О двенадцати магах, которые чудом выжили под защитным куполом.
— Я не хотел никому навредить, — сказал он, и в голосе его была такая мука, что у Элинор сжалось сердце. Он сжал кулаки, и в глазах его снова вспыхнуло алое пламя.
— Они не могли меня убить, — продолжил он. — Моя семья слишком сильна, моя кровь слишком стара. Если бы они пролили мою кровь, началась бы война, которая уничтожила бы всех. Но они смогли меня запереть.
Она слушала, затаив дыхание. Слушала о заклинании Сдерживания, которое сорвалось с губ двенадцати магов, о том, как из него вырывали дар, скручивали и вплавляли обратно грубой силой. О крике, который вырвался из его груди, когда цепи обвили его душу.
Элинор представила это — молодого Себастьяна, истекающего кровью, с душой, скованной цепями, и черный круг выжженной земли вокруг него. Представила и заплакала.
— Они заперли чудовище, — закончил он горько. — Так они сказали. И все эти годы я жил с этим. Горел изнутри, не в силах умереть, не в силах освободиться. Ненавидел себя за то, что сделал, и за то, кем стал.
Она прижалась к нему, обняла изо всех сил, словно пытаясь защитить от той давней боли.
— Ты не чудовище, — прошептала она. — Ты человек, которого предали. Которого испугались, вместо того чтобы помочь. Которого заперли, вместо того чтобы научить.
— Я сжег Башню Совета, Элли. Там были люди.
— Которые выжили. А ты... ты все эти годы горел заживо. Разве это справедливо?
Он посмотрел на нее долгим взглядом, и в глазах его больше не было алого пламени. Только синева — глубокая, бездонная, наполненная чем-то, чему она не могла подобрать названия.
— Ты первая, кто сказал мне это, — прошептал он. — Первая, кто увидел во мне не монстра. Ты даже не представляешь, что это для меня значит.
— Я вижу тебя, — ответила она. — Настоящего. И мне не страшно.
Он поцеловал ее — благоговейно, словно она была святыней.
— Я люблю тебя, — сказал он просто, глядя ей в глаза. — Я не имею права, я не должен, но я люблю тебя, Элли.
Она заплакала — от счастья, от нежности, от того, что эти слова кто-то говорит ей впервые в жизни.
— И я люблю тебя, — ответила она. — Люблю так сильно, что это больно. Люблю так, что готова гореть с тобой в одном огне.
— Я не дам тебе сгореть, — пообещал он. — Ты мое спасение.
Он целовал ее слезы, соленые, горячие, и любил ее — медленно, бережно, словно боясь разбить. Каждое его движение было наполнено такой нежностью, такой благодарностью, что она таяла в его руках, как воск.
— Ты как будто создана для меня, — прошептал он, глядя ей в глаза. — Как будто сама судьба воплотила в тебе все мои мечты.
— А я словно всю жизнь ждала тебя, — ответила она, обвивая его ногами. —Все эти годы я ждала тебя, сама того не зная.
Он двигался медленно, ритмично, и каждый толчок отзывался в ней сладкой пульсацией. Между ними сыпались голубые искры, но они не жгли — они ласкали, словно подтверждая, что эта связь настоящая, что она глубже, чем просто плоть. Она смотрела в его глаза и видела в них свое отражение — любимую, желанную, счастливую.
Когда волна наслаждения накрыла их обоих, она вскрикнула — не от боли, от полноты ощущений, от того, что они наконец стали одним целым. Он застонал, уткнувшись лицом в ее шею, и она чувствовала, как бьется его сердце в унисон с ее собственным.
Они лежали в темноте, переплетенные, как два дерева, выросшие из одного корня. Он гладил ее волосы, она водила пальцем по его груди, изучая каждый шрам.
— Спасибо, — прошептал он вдруг.
— За что?
— За то, что не испугалась. За то, что пришла. За то, что есть.
Она улыбнулась и поцеловала его в губы.
— Спасибо, что позвал.
За окном занимался рассвет, но они не замечали этого. Им было достаточно друг друга. Впервые за долгие годы Себастьян Блэквуд не чувствовал огня в своей груди. Только тепло — ровное, спокойное, живое. Тепло ее тела, прижавшегося к нему. Тепло ее сердца, бьющегося в унисон с его собственным.
Он закрыл глаза и позволил себе поверить, что это навсегда.
ГЛАВА 8. ПЛАМЯ, КОТОРОЕ НЕ ОБЖИГАЕТ
Они лежали в темноте, переплетенные, мокрые от пота, и Элинор впервые в жизни чувствовала, что находится именно там, где должна быть.
Себастьян гладил ее волосы — медленно, задумчиво, словно боялся, что она исчезнет, стоит ему отвлечься. В его глазах, синих-синих в полумраке комнаты, больше не было боли. Не было того постоянного, грызущего страдания, которое она видела в них все эти две недели. Только покой. Только удивление. Только благоговение.
— Ты чудо, — прошептал он, касаясь губами ее виска. — Мое личное чудо.
Элинор улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по телу — не жар, а именно тепло, ровное и спокойное.
— Я всего лишь служанка, — ответила она тихо. — Служанкам чудес не положено.
— Теперь мы вместе, — поправил он, и в голосе его прозвучала такая собственническая, такая непререкаемая нотка, что у нее перехватило дыхание. — И никто не посмеет тебя тронуть. Никогда. Ни за что.
Она повернулась к нему, чтобы поцеловать, и вдруг заметила, что вокруг них в воздухе все еще танцуют искры.
Голубые — ее. Золотые — его. Они кружились в медленном, завораживающем вальсе, окутывая их защитным коконом, и в этом танце не было ничего пугающего. Только красота и гармония.
— Себастьян, — прошептала она, глядя на искры завороженно. — Что это?
Он проследил за ее взглядом и замер.
— Я не знаю, — ответил он тихо. — Я никогда... никогда раньше мой огонь не вел себя так. Он всегда жжет. Всегда разрушает. А сейчас... — Он поднял руку, и золотое пламя послушно перетекло на ладонь, не обжигая даже его собственную кожу. — Сейчас он словно... играет.
Она протянула руку навстречу, и голубые молнии встретились с золотым пламенем. Вспышка — и они переплелись, закружились в новом танце, создавая причудливые узоры прямо у них над головами.
— Ты маг, — выдохнул Себастьян, глядя на нее с новым, потрясенным выражением лица. — Ты маг, Элли. Разве ты не чувствовала этого раньше?
— Я… ничего такого не чувствовала, — прошептала она, глядя на свои руки, с которых все еще срывались голубые искры. — Я думала, это просто сны. Просто... не знаю. Я никогда не умела ничего такого. Ничего необычного.
— Твоя сила спала, — сказал он уверенно. — Ждала своего часа. Ждала... меня. — Он посмотрел на переплетенные искры, и в глазах его зажглось понимание. — Наша магия совместима, Элли. Идеально совместима. Видишь? Мой огонь не жжет тебя. А твои молнии... они гасят разрушение. Превращают его в созидание.
Она смотрела, как золото и голубизна сплетаются в причудливый узор, и чувствовала, как по коже бегут мурашки — не от холода, от восторга.
— Что это значит? — спросила она.
— Это значит, — он взял ее лицо в ладони и посмотрел в глаза, — что мы созданы друг для друга. Не только телами. Не только душами. Магией. Самим мирозданием.
Она хотела ответить, но он поцеловал ее — нежно, благодарно, обещающе. Искры вокруг них вспыхнули ярче, осыпаясь золото-голубым дождем, и Элинор почувствовала, как сила течет по ее венам — не чужая, не пугающая, а своя, родная, проснувшаяся наконец после долгой спячки.
— Ты научишь меня? — спросила она, когда он оторвался от ее губ.
— Обязательно, — ответил он. — Ты будешь учиться. Каждый день. Твоя сила слишком велика, чтобы оставлять ее без присмотра. И слишком прекрасна, чтобы прятать.
Она улыбнулась и прижалась к нему, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым, но сладким грузом. Глаза слипались, тело требовало отдыха.
— Спи, — прошептал он, укутывая ее одеялом. — спи, чудо мое.
Она закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. Впервые за много недель ей ничего не снилось. Только тепло. Только покой. Только его руки, обнимающие ее, и сердце, бьющееся в унисон с ее собственным.
***
Проснулась она уже одна.
Солнце только вставало, золотые лучи пробивались сквозь щели в задернутых портьерах, рисуя на полу светящиеся полосы. Элинор села на кровати, кутаясь в сбившееся одеяло, и огляделась.
Комната была пуста.
На подушке рядом с ней лежала записка — тонкий листок бумаги, сложенный пополам. Она развернула его дрожащими пальцами.
«Приходи ночью. Жду».
И рядом — цветок вереска. Бледно-лиловый, почти прозрачный, он хранил в себе запах свободы и дома. Тот самый запах, о котором он рассказывал ей прошлой ночью.
Элинор прижала записку к груди и улыбнулась.
Мир вокруг стал как будто ярче. Воздух — слаще. Краски — насыщеннее. Она чувствовала, как внутри разливается тепло, как губы сами тянутся в улыбке, как сердце поет от счастья.
Она оделась быстро, наскоро привела себя в порядок и выскользнула из восточного крыла. Коридор встретил ее привычной тишиной, но теперь эта тишина не пугала. Она была частью его мира, а значит — и ее тоже. В своей каморке она сполоснулась, переоделась и побежала на кухню.
На кухне уже кипела работа. Миссис Оглторп гремела кастрюлями, поваренок таскал воду, пахло свежим хлебом и травами. Элинор взялась за тряпку, пытаясь делать вид, что ничего не случилось, что ночь была обычной, что она просто выспалась лучше обычного.
Но миссис Оглторп не была бы миссис Оглторп, если бы не заметила.
— Ишь, сияешь, — проворчала повариха, окинув ее подозрительным взглядом. — Случилось что? Или просто сон хороший приснился?
Элинор мотнула головой, пряча улыбку в тряпку.
— Нет, миссис Оглторп. Просто... утро хорошее.
— Утро как утро, — фыркнула та. — Солнце светит, петухи орут.
Но Элинор только пожала плечами и уткнулась в работу. Она не могла объяснить. Не могла рассказать. Это было их тайной, их чудом, их маленьким миром, в который никто не имел права вторгаться.
Только в обед, когда она закатала рукава, чтобы вымыть посуду после трапезы прислуги, взгляд ее упал на запястье.
И сердце пропустило удар.
Там, где в первую встречу остался красный след от пальцев Себастьяна, теперь красовался тонкий золотой узор. Похожий на татуировку, но более живой — он словно светился изнутри, переливаясь в солнечных лучах. Переплетение пламени и молний, застывшее в вечном танце, точно таком же, какой она видела ночью над их головами.
Элинор замерла, уставившись на свое запястье. Потом принялась тереть его — сначала легонько, потом сильнее, потом изо всех сил, пытаясь стереть.
Узор не сходил.
Он был частью ее кожи. Частью ее самой.
— Что это? — прошептала она, глядя на золотое кружево, оплетающее запястье. — Что это значит?
Ответа не было. Только звуки кухни, только ворчание миссис Оглторп за спиной, только бешеный стук сердца в груди.
ГЛАВА 9. УЗОР НА КОЖЕ
Остаток дня превратился в пытку.
Элинор терла запястье снова и снова — холодной водой, жесткой тряпкой, даже песком, когда никто не видел. Но золотой узор не исчезал. Он словно въелся в кожу, стал частью ее, пульсировал в такт сердцу, переливался в свете кухонных ламп, привлекая взгляд.
Она спрятала руку под длинным рукавом грубого платья и работала как заведенная. Чистила картошку, мыла посуду, подметала пол — лишь бы не думать. Но мысли возвращались. Снова и снова.
К ночи. К его рукам. К его губам. К тому, как он шептал ее имя — благоговейно, отчаянно, словно молитву. К тому, как золотое пламя встречалось с ее голубыми молниями, и мир вокруг них исчезал, оставляя только их двоих.
— Элли! — рявкнула миссис Оглторп. — Ты оглохла? Я третий раз зову!
— Простите, миссис Оглторп, — пробормотала она, хватая тряпку.
— Работай давай, а не в облаках витай, — проворчала повариха, но в голосе ее не было обычной суровости. Она смотрела на Элинор странно — будто что-то видела, но не решалась спросить.
Вечер наступил мучительно медленно.
Едва часы пробили семь, Элинор схватила поднос с ужином — миссис Оглторп собирала его с особой тщательностью, ворча, что хозяин в последнее время стал меньше есть, — и почти побежала в восточное крыло. Сердце колотилось где-то в горле, ноги несли быстрее ветра.
Коридор встретил ее привычной тишиной и запахом озона. Но теперь этот запах казался родным. Он пах им.
Дверь распахнулась до того, как она успела поставить поднос.
Себастьян стоял на пороге — высокий, широкоплечий, с гривой черных волос, падающих на плечи.
Он притянул ее к себе, даже не дав войти.
Его губы нашли ее губы — жадно, отчаянно, будто он не видел ее год, а не несколько часов. Поднос жалобно звякнул, чудом удержавшись в ее руке. Она застонала ему в рот, отвечая с той же жадностью, забыв обо всем на свете.
Но потом вспомнила.
Она отстранилась, тяжело дыша, и протянула ему левую руку, закатывая рукав до локтя.
— Что это? — выдохнула она.
Себастьян взял ее запястье — осторожно, будто оно было сделано из тончайшего стекла. Поднес к глазам, рассматривая золотой узор, переливающийся в свете камина. И в его глазах вспыхнуло изумление — чистое, неподдельное, почти благоговейное.
— Метка Истинной Пары, — выдохнул он. Голос его сел, охрип. — Я думал, это сказки, древние легенды. То, что рассказывают влюбленным девушкам, чтобы они не теряли надежды.
— Что это значит? — Элинор смотрела на него, пытаясь понять по лицу — хорошо это или плохо.
Он поднял на нее глаза. В них было столько чувств, что у нее перехватило дыхание. Изумление. Благоговение. Страх. И любовь — огромная, всепоглощающая, затопляющая.
— Это значит, Элли, — сказал он тихо, — что мы связаны. Навсегда. Моя магия признала тебя своей парой. Не просто женщиной, которую я желаю. Не просто магом, с которым у меня совместимость. А той, кто создана для меня. Единственной. Во всем мире. На все времена.
Она смотрела на него, пытаясь осмыслить услышанное.
— Но я служанка, — прошептала она. — Сирота. Никто.
— Ты — маг эфира, — поправил он, и в голосе его зазвенела гордость. — Самый редкий дар. Тот, кто может обуздать огонь. Тот, кто создан, чтобы стать парой для таких, как я. Для магов пламени. — Он провел пальцем по узору, и золото вспыхнуло ярче. — И теперь мы вместе.
Элинор смотрела на него — на этого гордого, сильного мужчину, который стоял перед ней в полуразрушенной комнате, сжигаемый огнем изнутри, запертый в собственной клетке. И в глазах его была такая нежность, такая благоговейная любовь, что у нее защипало в глазах.
Он опустился перед ней на колено.
— Элинор, — сказал он, и имя это прозвучало как молитва. — Я не могу предложить тебе титул. Я не могу предложить тебе положение в обществе. Я проклят. Я заперт здесь, как зверь в клетке. Люди боятся меня, и у них есть на то причины. — Он сжал ее руку. — Но я предлагаю тебе себя. Всего. Без остатка. Навсегда. Если ты согласишься быть моей, я посвящу каждую секунду своей жизни тому, чтобы сделать тебя счастливой. Я буду беречь тебя, как зеницу ока. Я буду любить тебя так, как не любил никто и никогда. — Он поднял на нее глаза. — Ты согласна быть моей, Элинор?
Она смотрела на него. На этого мужчину, который мог бы иметь все, но потерял все из-за дара, которого не просил. Который годами горел в одиночестве, пока она не пришла. Который боялся причинить ей боль больше всего на свете.
Слезы покатились по ее щекам.
— Да, — прошептала она. — Да, Себастьян. Я согласна.
Он поднялся — резко, порывисто — и прижал ее к себе. Поцеловал — не жадно, не требовательно, а благоговейно, будто она была святыней. Будто он все еще не верил, что она здесь, что она сказала «да», что она останется.
Искры вспыхнули вокруг них — золотые и голубые, переплетаясь в бешеном танце. Они кружились, осыпаясь на плечи, на волосы, на сплетенные руки. Комната наполнилась светом и теплом, и впервые за долгие годы стены восточного крыла видели не отчаяние, а счастье.