Девять душ

Глава 1.Пролог. 1975 год

Ленинградская консерватория задыхалась от тишины, какая бывает только перед грозой. Девять человек — лучшие скрипачи страны — стояли в полумраке малого зала, не глядя друг на друга. Слухи об этой записи не должны были просочиться наружу: ни один дирижёр, ни один чиновник от культуры не знал, что сегодня здесь будут играть Баха. Только они. И она.

Маэстро Кроу, слепой старик с лицом, изрезанным морщинами, как старая дека, внёс футляр. Открыл. Внутри, на чёрном бархате, лежала скрипка, какой никто из присутствующих не видел прежде. Чёрное дерево, казалось, поглощало свет, а по бокам — тонкая инкрустация: ядовитые цветы аконита, вырезанные с такой точностью, что они будто дышали.

— Aconitum, — произнёс Кроу, и голос его прозвучал глухо, как из-под земли. — Она старше, чем вы думаете. Она слышала больше, чем все вы вместе. Этот инструмент запомнит ваши души. Играйте идеально.

Он протянул скрипку первой скрипке — Наде Грей. Девушке едва исполнилось двадцать два, но её уже называли гением. Она взяла инструмент осторожно, как ребёнка, и встала в центр круга. Остальные подняли смычки.

Тишина сгустилась.

И началась Чакона.

Звук поплыл — тягучий, тёмный, как река в ноябре. Надя закрыла глаза. Она знала эту музыку наизусть, каждой клеткой. Но сегодня что-то было иначе. Скрипка вибрировала сильнее, чем нужно, будто сама вела её руку. Кроу стоял в углу, не шевелясь, и только пальцы его слегка подрагивали в такт.

Они дошли до сорок седьмого такта.

И Надя взяла до-диез.

Фальшиво.

Нота вырвалась — на полтона ниже, режущая, как битое стекло. Все девять смычков замерли одновременно. В наступившей тишине было слышно, как где-то капает вода.

Надя открыла глаза. Лицо её побелело. Она посмотрела на свои пальцы, будто не веря, что они могли предать её.

Маэстро Кроу сделал шаг вперёд. Губы его сжались в тонкую линию. Он медленно повернул голову к девушке, и хотя глаз его не было видно за тёмными очками, все почувствовали: он смотрит сквозь неё.

— Кто-то умрёт за эту фальшь, — произнёс он. Слова упали, как приговор.

И в тот же миг скрипка в руках Нади издала низкий, утробный гул — как будто внутри неё проснулось что-то живое. Девушка вскрикнула и выронила инструмент. Тот ударился о пол, но не разбился, а лишь загудел громче, заполняя зал вибрацией, от которой заложило уши.

Группа распалась. Кто-то отшатнулся, кто-то замер, не в силах двинуться.

Надя попятилась. В глазах её плескался ужас.

— Я... я не хотела... — прошептала она.

А потом она побежала.

Тяжёлая дверь захлопнулась за ней с грохотом. Шаги простучали по коридору, стихли.

Оставшиеся восемь переглянулись. Никто не произнёс ни слова.

Надя выскочила на улицу. Ледяной ветер ударил в лицо, но она не чувствовала холода. В висках стучало: кто-то умрёт, кто-то умрёт, кто-то умрёт. Она села в свою старую «Волгу», повернула ключ. Двигатель взревел. Она рванула с места, не глядя на дорогу.

Город пролетал мимо — мокрый асфальт, жёлтые фонари, чёрная вода каналов. Надя гнала к мосту через Неву. В голове всё ещё звучал тот гул — низкий, неотступный, как будто скрипка ехала с ней. Она бросила взгляд в зеркало заднего вида. На заднем сиденье, которого не должно было быть, лежал раскрытый футляр. Пустой.

Или нет?

Руки задрожали. Машину занесло.

Раздался визг тормозов — слишком поздно. «Волга» пробила ограждение и полетела вниз, в чёрную воду.

В последнюю секунду Надя успела подумать не о себе, а о ноте. До-диез. Она была неправильной. Но почему скрипка...

Удар. Тьма.

На следующее утро милиция объявила: несчастный случай. Машина не справилась с управлением на мокрой дороге. Тело нашли в реке, запутавшееся в обломках.

Восемь скрипачей, оставшихся в живых, собрались в том же зале. Кроу стоял перед ними, держа в руках Aconitum. На чёрном дереве не было ни царапины. Только в том месте, где смычок касался струны, появилась тонкая тёмная капля, похожая на застывшую кровь.

— Мы никому не, скажем, — произнёс один из них. Остальные молча кивнули.

Кроу ничего не ответил. Он лишь погладил скрипку, как живое существо, и прошептал:

— Она запомнила. И она ждёт.

Они разошлись, поклявшись молчать.

Но где-то в глубине зала, когда последняя дверь закрылась, скрипка снова издала тот самый низкий гул. Тихий. Почти нежный. И в этом гуле, если прислушаться, можно было различить одну-единственную ноту.

До-диез.

Идеальную.

Наконец-то.

Глава 2. Лео Грей

Дождь барабанил по подоконнику, как нетерпеливый следователь — требовал, чтобы его впустили. Лео Грей лежал на узкой кровати и смотрел в потолок, по которому расползалось мокрое пятно. В последнее время он часто просыпался до рассвета и лежал так, прислушиваясь к звукам старого дома: как скрипят половицы у соседей, как воет ветер в вентиляции, как где-то далеко, за стеной, играет радио — тихо, почти неслышно.

Он не включал музыку. Уже много лет.

Телефон зазвонил в шесть утра. Лео не пошевелился. Звонок повторился — настойчивый, резкий, как удар смычка по струне, настроенной слишком высоко. Тогда он сел, провёл ладонью по лицу и снял трубку.

— Грей слушает.

В трубке трещало. Потом прорвался голос — торопливый, сбивающийся:

— Лео, это Марк. Марк Руднев, из отдела. Помнишь меня?

Лео помнил. Марк работал в убойном, когда-то они вместе раскручивали дело о серийном отравителе. Лет десять назад. Марк был молод, горяч, верил в справедливость. Теперь, судя по голосу, от веры осталась только усталость.

— Что случилось?

— Тут у нас странное. Мёртвый мужик в студии на Литейном. Дверь заперта изнутри. Похоже на самоубийство, но...

— Но? — Лео уже поднялся, искал ботинки.

— Но ты должен это увидеть. Ты знал его. Антон Малевич. Скрипач.

Рука Лео замерла над шнурком. Имя ударило под рёбра, как тупой предмет. Малевич. Антон. Когда-то они стояли в одном зале. Когда-то они поклялись молчать. И вот теперь — он.

— Я приеду, — сказал Лео и повесил трубку.

Он оделся быстро, не глядя в зеркало. Чёрное пальто, серый шарф, старый кожаный портфель, в котором лежало всё, что могло пригодиться: блокнот, фонарик, пара перчаток, диктофон. Лео был частным детективом, и его методы мало изменились со времён службы. Изменилось только одно: он больше не верил в случайные совпадения.

Такси ехало по мокрому городу. Литейный проспект тонул в сером свете, прохожие прятались под зонтами, и только вода блестела на асфальте, как расплавленное стекло. Лео смотрел в окно и думал о том, что смерть всегда приходит с опозданием. Иногда на пятьдесят лет.

Студия Малевича находилась в старом дворе-колодце, где пахло кошками и сыростью. Дверь подъезда была приоткрыта, возле неё курил молодой оперативник в гражданском. Увидев Лео, он выпрямился:

— Вы Грей? Вам сюда.

Лео поднялся на третий этаж. На площадке толпились люди в форме, но расступились, пропуская его. Квартира встретила тишиной — той особенной, которая бывает в местах, где только что закончилась жизнь.

Марк Руднев ждал в прихожей. Он был небрит, под глазами — синяки, но держался прямо.

— Спасибо, что приехал, — сказал он и пожал Лео руку.

— Что здесь?

— Смотри сам.

Лео прошёл в комнату и остановился.

Студия была просторной, с высокими потолками и окном в пол. Свет лился серый, холодный, как в морге. На полу — разбитое зеркало. Осколки блестели, отражая небо. Посреди комнаты, в кресле с высокой спинкой, сидел Антон Малевич.

Он был мёртв.

Голова запрокинута назад, глаза полузакрыты, рот приоткрыт. В груди, чуть левее, торчал смычок — деревянная трость пробила одежду и вошла глубоко в тело, почти до половины. Кровь запеклась вокруг раны тёмным пятном. Левая рука Малевича лежала на колене, ладонью вверх, и в ней был зажат аконит — свежий, с ярко-синими лепестками, как будто его только сорвали. В правой руке — ничего.

Лео сделал шаг ближе. Он знал Малевича давно, ещё с тех времён, когда они вместе играли в оркестре. Антон был правшой. Всегда. Лео помнил, как он держал смычок — уверенно, крепко. И вот теперь смычок в груди, а в руке — цветок. Левая рука. Это неправильно.

— Что скажешь? — спросил Марк, наблюдая за его реакцией.

— Он правша, — сказал Лео. — А смычок в левой.

— Заметили. Но эксперты говорят, самоубийство возможно и левой, если есть мотив. Мол, ритуальное что-то.

— Ружьё в руке не с той стороны, — Лео покачал головой. — Это не самоубийство.

Он огляделся. На столе у стены стояла музыкальная шкатулка — маленькая, деревянная, с бронзовой крышкой. Лео подошёл. Крышка была открыта, внутри крутился валик с тонкими шипами. Он поднёс пальцы, не касаясь, и увидел, что штифты ещё двигаются, но музыка не звучит. Пружина разрядилась не до конца — замерла на последнем обороте. Лео едва заметно повернул ключ на пол-оборота, и шкатулка ожила.

Она играла Чакону.

Но не хватало одной ноты. Мелодия обрывалась, как будто кто-то вырвал финальный звук из валика. Лео слушал, и внутри у него холодело. Он знал эту вещь наизусть. Он знал, какая нота должна быть следующей. До-диез.

— Марк, — произнёс он, не оборачиваясь, — билет. В кармане.

Марк нахмурился, но подошёл к телу, осторожно, пальцами в перчатках, вытащил из нагрудного кармана пиджака сложенный прямоугольник. Развернул.

— Билет в филармонию. Ложа Б, место семь. Пометка ручкой: «9 концерт».

Лео закрыл глаза. Девять. Девятый концерт. Девятая душа. Он не верил в мистику, но цифры складывались слишком точно.

— Полиция думает, что он сам воткнул смычок? — спросил Лео.

— Они склоняются к самоубийству на почве психического расстройства. Вон, видишь, аконит — ядовитое растение. Может, он наелся или укололся, и на фоне галлюцинаций...

— Аконит в левой руке, — перебил Лео. — Зачем правше класть цветок в левую? Если он хотел что-то держать перед смертью, он бы взял правой. Это инсценировка.

Марк вздохнул.

— Я потому и позвал тебя. Ты знаешь этих людей. Малевич, Блэк, Орлов — всё одна тусовка старых музыкантов. Может, подскажешь, что здесь происходит.

— Ирина Блэк? — Лео повернулся. — Она жива?

— Жива, наверное. А что?

— Ничего. Просто вспомнил.

Лео снова оглядел комнату. Что-то было не так, помимо очевидного. Он наклонился к разбитому зеркалу. Осколки лежали на полу, и в одном из них отражался свет так, что казалось, будто в стекле застыла картинка — часть потолка, кусок окна. Лео машинально поднял один осколок, повертел в пальцах. И тут его внимание привлекло пятно на стекле — маленькое, едва заметное, но чёткое.

Отпечаток пальца.

На внутренней стороне осколка, как будто кто-то трогал его до того, как зеркало разбилось. Лео поднёс осколок к свету. Узор папиллярных линий был ясным, читаемым. И отчего-то знакомым.

У него похолодели руки.

Он знал этот отпечаток. Он видел его сотни раз. На дверной ручке своей квартиры. На стакане, из которого пил. На документах, которые подписывал.

Это был его собственный отпечаток.

Лео замер. Палец завис над осколком. В комнате стало тихо, только шкатулка всё ещё тикала, отсчитывая пустоту вместо финальной ноты. Марк что-то говорил, но голос доносился издалека, как из-под воды.

Лео не был в этой студии. Он не прикасался к этому зеркалу. Он не мог оставить этот отпечаток.

Или мог?

Память услужливо подбросила пустоту. Прошлая неделя. Вечер, который он не мог вспомнить. Провал, как старая плёнка с вырезанным кадром. Лео тряхнул головой. Нет. Он был дома. Он пил чай, читал газету. Он не выходил.

Но отпечаток был здесь.

Он сжал осколок в пальцах, чувствуя, как стекло врезается в кожу. Боль была настоящей. Реальность — нет.

— Лео? — Марк тронул его за плечо. — Ты чего?

— Я... — Лео заставил себя вдохнуть. — Посмотри на это.

Он протянул осколок. Марк взял, нахмурился, покрутил в руках.

— Отпечаток. Криминалисты должны были заметить.

— Позови их.

Через минуту пришёл эксперт с порошком и кисточкой. Он аккуратно обработал осколок, подул, и на тёмном стекле проступили линии — чёткие, будто выгравированные. Эксперт сфотографировал, приложил к сканеру. Прошло несколько минут. Марк ждал, переминаясь с ноги на ногу. Лео стоял неподвижно, глядя в пол.

Наконец эксперт поднял голову:

— Есть совпадение в базе.

— И? — нетерпеливо спросил Марк.

Эксперт перевёл взгляд с монитора на Лео, и в его глазах мелькнуло замешательство.

— Отпечаток принадлежит... Лео Грею.

В комнате повисла тишина. Даже шкатулка, казалось, перестала тикать. Все посмотрели на Лео.

— Ты был здесь? — спросил Марк тихо, но в голосе его уже звенело подозрение.

— Нет, — сказал Лео. И это было правдой.

— Тогда как?

Лео не ответил. Он смотрел на свои руки — на правой ладони, там, где осколок врезался в кожу, набухала капля крови. Красная, яркая, живая. Прямо над линией жизни.

— Я не знаю, — сказал он, наконец. — Но я это выясню.

Он повернулся и вышел из комнаты, чувствуя на спине взгляды. Марк окликнул его, но Лео не остановился. Он спускался по лестнице, и шаги его отдавались гулко, как удары метронома.

Снаружи снова пошёл дождь. Лео стоял под карнизом, смотрел на мокрый двор и пытался вспомнить прошлую неделю. Провалы в памяти случались всё чаще. Иногда он просыпался в собственной квартире, но не помнил, как туда попал. Иногда находил в карманах билеты на поезда, на которых не ездил. Записки, написанные его почерком, но не его мыслями.

Он боялся, что сходит с ума.

Но теперь страх был другим: а вдруг он не сходит с ума? Вдруг кто-то играет им, как марионеткой? Кто-то, кто знал о записи 1975 года. Кто-то, кто хотел, чтобы Лео оказался на месте преступления.

Он достал телефон, нашёл в контактах номер Веры Лебедевой — дочери Малевича. Палец завис над кнопкой вызова. Он не знал, что ей сказать. «Ваш отец мёртв, и я, кажется, оставил отпечаток на месте преступления»? Нет.

Он набрал другой номер.

— Марк, — сказал он, когда на том конце ответили. — Узнай, кто ещё был в этой студии за последнюю неделю. Соседи, камеры, всё. И ещё... проверь, не пропадал ли я из дома прошлым вечером. Я серьёзно.

Марк помолчал.

— Ты что, сам себя подозреваешь?

Лео посмотрел на тёмное небо. Капли стекали по его лицу, как слёзы.

— Нет, — ответил он. — Но кто-то хочет, чтобы подозревали меня. А это значит, что я на верном пути.

Он отключился и шагнул под дождь. Вода стучала по плечам, по старому портфелю, по мостовой. Вдалеке, за пеленой, мигал жёлтый светофор — как метроном, отсчитывающий ритм Чаконы.

Той самой, что звучала в его голове уже пятьдесят лет.

И впервые за эти годы он подумал, что, возможно, музыка не была фальшивой. Возможно, фальшивым был он сам.

До-диез, которой не хватало в шкатулке, всё ещё звенела в воздухе. Настойчиво. Требовательно.

Она звала его.

Глава 3. Студия Малевича

Лео не спал всю ночь. Он сидел у окна в своей квартире, смотрел, как дождь размывает город, и пытался собрать разрозненные куски памяти в единую картину. Прошлая неделя, вечер среды. Где он был? Он помнил, как заваривал чай. Помнил, как листал старую газету. Помнил, как провалился в сон на диване. А потом — пустота. Тьма, из которой он вышел уже утром, с болью в висках и странным привкусом металла во рту.

Теперь его отпечаток на месте убийства. Невозможно.

Он повторял это слово, как мантру, но оно теряло силу. Невозможно — это слово не для этого города, не для этой истории. Слишком много невозможного уже произошло за последние пятьдесят лет.

На рассвете он встал, налил себе холодной воды из-под крана и позвонил Марку. Тот не ответил — видимо, спал после ночной смены. Лео оставил короткое сообщение: «Мне нужно снова попасть в студию. Сегодня. Скажи дежурному, чтобы пустили».

Ответ пришёл через час. Марк написал: «Ладно. Но без фокусов. Там всё ещё опечатано, но я договорюсь. Будь к десяти».

В десять Лео уже стоял у знакомой двери. Дежурный — молодой, с воспалёнными глазами — молча снял печать и отворил замок. Лео вошёл один.

Квартира встретила его тишиной и запахом застарелой крови, смешанным с сыростью. Он не стал сразу включать свет — прошёл в комнату, где всё ещё стояло кресло с тёмным пятном на обивке. Тело увезли, но обстановка осталась нетронутой. Осколки зеркала лежали горкой у стены, помеченные номерами. Шкатулка стояла на столе, закрытая. Лео подошёл и приподнял крышку.

Мелодия не заиграла. Механизм замер окончательно. Он вынул шкатулку из-под чехла и перевернул её. На дне, выгравированные тонкой вязью, виднелись буквы: Aconitum. Лео провёл пальцем по надписи. Значит, шкатулка принадлежала той самой скрипке. Или её владельцу.

Кто-то оставил её здесь намеренно. Как послание. Как метку.

Он аккуратно поставил шкатулку обратно и огляделся. На столе, рядом с нотными листами, лежала коробка из-под конфет, перевязанная чёрной лентой. Вчера её не было — или он не заметил. Лео открыл коробку. Внутри, на бархатной подкладке, лежал высушенный цветок аконита и записка, свёрнутая вчетверо.

Он развернул бумагу. Почерк — ровный, каллиграфический, почти гравюрный. Строки были выведены чёрными чернилами, без единой помарки:

«Ты взял до-диез. Ты слышал, как она вздохнула. Ты промолчал. Теперь она молчит в тебе. Но скоро запоёт. Восьмая уже не споёт. Девятая — споёт. И тогда всё кончится. Или начнётся».

Под текстом стояла нота — до-диез, выведенная на нотном стане, но перечёркнутая крест-накрест. И ниже, мелкими буквами: «Скоро увидимся, Лео Грей».

Лео перечитал записку трижды. Пальцы похолодели. Он не знал этого почерка, но в нём было что-то знакомое — ритм, музыкальность, как будто слова складывались в мелодию, которую он слышал раньше. До-диез. Опять эта нота. Та самая, из-за которой погибла Надя.

Он сунул записку в карман, стараясь не повредить бумагу. Потом подошёл к окну. Во дворе, за мокрыми деревьями, мелькнула тень. Лео замер. Кто-то стоял у арки, ведущей в переулок, и смотрел на его окно. Лео не мог разглядеть лица — только фигуру в тёмном плаще и блеск очков. Человек не двигался. Лео прижался к стеклу, пытаясь вглядеться. Прошло несколько секунд. Потом тень отступила в глубину арки и исчезла.

Лео рванул к двери, сбежал по лестнице, выскочил во двор. Никого. Только дождь и мокрые листья. Он обернулся, сканируя пространство. На асфальте, там, где только что стоял незнакомец, лежал цветок аконита — свежий, с каплями воды на лепестках. Лео наклонился, поднял его. Стебель был срезан ножом, косо, с явной ненавистью.

Он выпрямился и огляделся в последний раз. На стене дома кто-то выцарапал мелом цифру «9». Или это было пятно от дождя? Лео не стал проверять. Он знал, что это не случайность.

Вечером он сидел в маленьком кафе напротив филармонии, заказал кофе и смотрел на вход. Он вспомнил вчерашнего официанта на панихиде по Малевичу — высокого, с бледным лицом и длинными, необычайно гибкими пальцами. Тот подал бокал с вином, и Лео тогда ещё машинально отметил: у этого человека руки скрипача, а не официанта. Слишком длинные, слишком точные, с идеальными подушечками пальцев, как будто созданные для струн.

И ещё — он смотрел на Лео. Не вскользь, не вежливо, а прямо, с выражением, которое Лео не мог забыть. Холодным, оценивающим, как хирург перед операцией.

Тогда Лео не придал этому значения. Теперь — придал.

Он допил кофе и вошёл в филармонию через служебный вход. Запах старого бархата и канифоли ударил в ноздри, и на миг его накрыло воспоминание: сцена, девять скрипачей, тёмный зал, лицо Нади, искажённое ужасом. Он тряхнул головой, отгоняя видение.

В служебном коридоре было пусто. Лео двинулся к буфету, где, по его расчётам, мог работать тот официант. За дверью слышался звон посуды. Он заглянул.

За стойкой, спиной к нему, стоял человек в белой рубашке и чёрном фартуке. Он нарезал лимоны, и нож в его руке двигался с пугающей точностью — каждый ломтик ложился ровно, миллиметр к миллиметру. Лео кашлянул. Официант обернулся.

Это был он.

Тот самый, с панихиды. Бледное лицо, тёмные глаза, волосы зачёсаны назад. Руки — да, теперь Лео видел их ясно: длинные пальцы, сухие, с выступающими суставами, ногти коротко острижены, но ухожены. На указательном пальце правой руки — тонкий шрам, похожий на след от струны. Такие руки не подают тарелки. Такие руки играют.

— Добрый вечер, — произнёс официант. Голос его был тихим, ровным, как нота, взятая пиццикато. — Вы что-то хотели?

— Кофе, — сказал Лео, не сводя с него взгляда. — Чёрный, без сахара.

Официант кивнул и повернулся к кофемашине. Двигался он плавно, бесшумно, как будто скользил над полом. Лео заметил, что на его запястье, чуть выше манжеты, выглядывает край татуировки — что-то тёмное, похожее на стебель с цветком. Аконит.

— Вы работали вчера на поминках Малевича? — спросил Лео.

Официант не поднял головы.

— Да. Обслуживал гостей.

— Вы знали его?

Пауза. Затем:

— Нет. Я знал его дочь. Немного.

— Веру?

Официант налил кофе в чашку, поставил на стойку. Только теперь он поднял глаза, и Лео увидел в них отражение собственного лица, искажённое, как в кривом зеркале.

— Да, Веру. Она хороший человек. Жаль, что её отец оказался... фальшивым.

Он выделил последнее слово, и Лео почувствовал, как по спине пробежал холод.

— Что вы имеете в виду?

Официант улыбнулся. Улыбка вышла странной — одними губами, без участия глаз.

— Только то, что сказал. Музыка не прощает фальши. А люди — тем более.

Он вытер руки полотенцем и бросил его на стойку. Потом наклонился вперёд, опершись ладонями о мрамор, и добавил почти шёпотом:

— Вы ведь тоже это знаете, Лео Грей. Вы же были там. В семьдесят пятом.

Воздух в комнате сгустился. Лео не мог пошевелиться. Слова официанта ударили, как пощёчина. Откуда он знает? Откуда?

— Кто вы? — выдавил Лео.

Официант выпрямился, взял чашку с кофе и подвинул её к краю стойки.

— Меня зовут Эдгар Тейт, — сказал он. — Я здесь работаю. А раньше — учился у маэстро Кроу. Правда, недолго. Меня отчислили за излишнюю... одержимость.

Он снова улыбнулся, на этот раз шире, и Лео увидел, что зубы у него слишком ровные, слишком белые, как клавиши рояля.

— Приятного кофе, — произнёс Эдгар и, повернувшись, вышел через боковую дверь.

Лео остался один. Кофе остывал, но он не притронулся. В голове звенело: Эдгар Тейт. Ученик Кроу. Знает о семьдесят пятом. Татуировка аконита. Пальцы скрипача.

Он достал телефон и набрал Марка.

— Марк, мне нужна информация. Эдгар Тейт. Официант в филармонии. Проверь всё: биографию, учёбу, связи. И... ещё одно. В студии Малевича я нашёл записку. Почерк — каллиграфический. Похоже на руку музыканта. Может, этот Тейт.

— С чего ты взял? — спросил Марк.

— У него руки, — ответил Лео. — Я такие видел только у профессионалов. И он знает то, что знают только девять человек.

Марк помолчал.

— Ладно, пробью. А ты будь осторожен. Если этот парень как-то связан с убийством, не лезь к нему один.

— Поздно, — усмехнулся Лео. — Уже познакомились.

Он отключился и выглянул в окно кафе. На другой стороне улицы, у входа в филармонию, стоял Эдгар Тейт. Он смотрел прямо на Лео сквозь стекло, и на его лице всё ещё была та странная улыбка. Потом он поднял руку и медленно, очень медленно, провёл указательным пальцем поперёк горла.