Пентаграмма слёз

Глава 2. Стеклянный блеск

Дождь усилился, превратившись из мелкой мороси в упругие, косые струи, которые хлестали по стеклам такси с такой силой, что дворники едва справлялись. Виктор сидел на заднем сиденье, прижав портфель к груди, и смотрел на расплывающийся за окном город. Москва в такую погоду становилась похожа на акварельный рисунок, который кто-то нечаянно залил водой – очертания домов теряли резкость, огни светофоров плавали в мутной дымке, а люди превращались в серые тени, торопливо ныряющие в подземные переходы.

Он не помнил, как назвал адрес таксисту. Он вообще не помнил, как сел в машину – его тело действовало на автопилоте, пока сознание блуждало где-то между реальностью и тем холодным туманом, который всегда сгущался перед тем, как он должен был прикоснуться к мёртвому. Это было похоже на предчувствие бури – давящее, тягучее, когда воздух становится плотным, а каждый вдох требует усилий.

Таксист, пожилой мужчина с седыми усами и усталым взглядом, покосился на него в зеркало заднего вида.

– Вам плохо, молодой человек? – спросил он с лёгкой кавказской растяжкой. – Бледный вы очень. Может, к врачу, а не в морг?

– Я работаю там, – коротко ответил Виктор, хотя слово «работаю» прозвучало фальшиво. Он не работал в морге, он был психологом, но сейчас он ехал туда, чтобы прикоснуться к мёртвой женщине и увидеть её последние секунды. Это была не работа – это было проклятие.

– Ну, бывает, – таксист пожал плечами и отвернулся. – Мой брат тоже в морге работал. Говорил, привыкаешь. Я не привык бы. Мёртвые – они ведь не молчат. Они смотрят.

Виктор вздрогнул. Он знал, что это правда. Мёртвые смотрели, но не глазами – они смотрели своими последними мгновениями, застывшими в тканях, в клетках, в электрических импульсах, которые ещё теплились в их мозге несколько часов после остановки сердца. Он знал это, потому что сам был там – четыре минуты, четыре бесконечности, когда он смотрел на собственное тело сверху и видел врачей, склонившихся над ним, слышал их крики, чувствовал укол адреналина, а потом – холод, абсолютный и всепроникающий, который не был похож ни на что в мире живых.

Он сжал портфель так, что костяшки пальцев побелели. Он пытался унять дрожь, но она распространялась от позвоночника по всему телу, как электрический разряд, который он не мог контролировать.

– Остановите здесь, – сказал он, увидев серое здание морга в конце улицы. – Дальше я сам.

– Как скажете, – таксист припарковался у обочины. Виктор расплатился, не глядя на сдачу, и вышел под дождь. Капли тут же начали стекать по его лицу, смешиваясь с потом, который выступил на лбу. Он поднял воротник пальто, но это не помогло – холод проникал сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь кости, добираясь до самого нутра.

Он прошёл через металлическую калитку, мимо старого тополя, который рос у входа, и остановился перед массивной дверью морга. Дверь была обита железом, выкрашена в грязно-зелёный цвет, и на ней висела табличка: «ГБУЗ Морг № 3. Вход только для персонала». Он толкнул дверь, и она открылась с протяжным скрипом, выпуская наружу запах формалина и ещё чего-то сладковатого, что всегда сопровождало смерть – запах, который невозможно описать словами, но который въедается в память навсегда.

Внутри было полутемно. Коридор освещали тусклые лампы дневного света, которые гудели и мерцали, создавая ощущение, что ты попал в другое измерение, где время течёт иначе. Пол был выложен кафелем – белым, с чёрными вкраплениями, и на нём уже виднелись следы от носилок – тонкие царапины, которые пересекались, как дороги на старой карте.

Виктор прошёл по коридору к регистратуре, где за стеклом сидела пожилая женщина в белом халате – она вязала, не поднимая головы.

– Я к майору Белову, – сказал Виктор. – Он здесь?

– В секционной, – ответила женщина, махнув спицей в сторону коридора. – Второй зал. Только вы не входите без бахил и халата – у нас правила.

Виктор кивнул и прошёл в раздевалку, где на вешалках висели одноразовые халаты и стояла коробка с бахилами. Он надел всё это поверх своей одежды, чувствуя, как бязевая ткань неприятно шуршит при каждом движении. Он вошёл в секционный зал – большое помещение с высокими потолками, посередине которого стоял металлический стол с телом, накрытым белой простынёй. Вокруг стола толпились люди – двое в медицинских халатах, один в форме – Белов, и ещё двое, которых Виктор не узнал.

Белов обернулся, услышав шаги. Он был высоким, широкоплечим, с короткой стрижкой и грубыми чертами лица, которые делали его похожим на человека, который никогда не улыбается. Но сегодня он выглядел особенно напряжённым – на его лбу залегла глубокая складка, а глаза, обычно холодные и колючие, сейчас были расширены, как у человека, который пытается осмыслить нечто, выходящее за пределы его понимания.

– Виктор, – сказал он, кивая. – Спасибо, что приехал. Знакомься – это патологоанатом, доктор Сергеев. Он проводил вскрытие.

Патологоанатом – невысокий, лысоватый мужчина с очками в тонкой оправе – пожал плечами и развёл руками.

– Я уже час сижу над ней, – сказал он с лёгкой раздражённой ноткой. – Никаких следов. Сердце здоровое, сосуды чистые, никакой инфекции, ни алкоголя, ни наркотиков. Она просто… выключилась. Как телевизор, когда его выдёргивают из розетки.

– Она не могла просто выключиться, – возразил Белов. – У неё есть муж, двое детей, она работала в школе учительницей. У неё не было депрессии, она не принимала лекарств. Соседи говорят, что вчера она была счастлива, смеялась.

– Люди часто смеются перед смертью, – тихо сказал Виктор, делая шаг к столу. – Это не всегда признак здоровья.

Все повернулись к нему. Белов нахмурился, но ничего не сказал.

– Можно мне посмотреть на неё? – спросил Виктор.

– Да, конечно, – доктор Сергеев отступил от стола, освобождая место. – Только руки не трогайте – у нас уже всё исследовано.

Виктор подошёл к столу и остановился. Он протянул руку к простыне, но в последний момент замер, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Он знал, что сейчас произойдёт. Он знал, что как только его пальцы коснутся тела, он увидит то, что не должен видеть. И он уже знал, что это будет стоить ему ещё одной частички его памяти, ещё одного воспоминания, которое он не сможет вернуть.

Но он не мог отступить.

Он сдёрнул простыню одним резким движением.

Женщина лежала на столе, и её лицо было самым спокойным, какое Виктор когда-либо видел на мёртвых. Он видел сотни трупов за свою карьеру – разорванные взрывами, изуродованные пулями, разложившиеся после долгого лежания в воде, но эта женщина выглядела так, будто она просто спала. Её тёмные волосы были аккуратно уложены, веки сомкнуты, ресницы длинные, губы чуть приоткрыты, как будто она собиралась произнести что-то важное, но передумала. На щеках ещё сохранился слабый румянец – посмертный, но он придавал ей вид живой.

Виктор почувствовал, как комок подступает к горлу. Ей было лет тридцать, не больше. На её пальце блестело обручальное кольцо – простое, золотое, без камней. На левом запястье – тонкий браслет, на котором болтался кулон в виде сердечка. Мелочи, которые делали её личностью, а не просто объектом вскрытия.

– Как её зовут? – спросил Виктор, не отрывая взгляда от её лица.

– Лидия, – ответил Белов. – Лидия Соколова. Тридцать один год. Живёт в соседнем районе, в «хрущёвке» на пятом этаже. Муж нашёл её сегодня утром. Он говорит, что проснулся и увидел, что она не дышит. Он вызвал скорую, но было уже поздно. Она была мёртвой, по меньшей мере, несколько часов.

– Он её не трогал? – спросил доктор Сергеев. – Не делал искусственное дыхание?

– Нет, он испугался. Сказал, что она выглядела так мирно, что он сначала подумал, что она просто крепко спит. Только когда он попытался её разбудить, он понял.

Виктор слушал их разговор краем уха, но его внимание было полностью приковано к телу. Он заметил то, чего не заметили другие – на шее женщины, чуть ниже уха, был едва заметный след. Не синяк, не царапина – просто лёгкое покраснение, похожее на то, что остаётся после того, как кто-то прикасается к коже горячими пальцами. Он наклонился ближе, пытаясь рассмотреть этот след, но он был настолько тусклым, что его можно было принять за тень или просто за естественную пигментацию.

– Доктор, вы видели это? – спросил Виктор, указывая на шею.

Сергеев подошёл, прищурился, посмотрел через очки и пожал плечами.

– Это может быть что угодно – аллергическая реакция, укус насекомого, просто раздражение. Если бы это был след удушья, я бы его увидел сразу. Здесь ничего нет.

Виктор не стал спорить. Он знал, что патологоанатомы смотрят на тела с медицинской точки зрения – ткани, органы, следы насилия. Но он видел нечто другое. Он видел энергию, которая оставалась в теле, как застывшая волна, как отпечаток последнего мгновения. И этот след на шее – он был не физическим. Он был эмоциональным. Кто-то прикасался к ней в её последние секунды, и это прикосновение оставило свой отпечаток.

– Можно мне подержать её за руку? – спросил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Белов удивлённо поднял бровь.

– Зачем?

– Я хочу проверить одну гипотезу, – сказал Виктор, уже заранее придумывая оправдание. – Иногда трупное окоченение или температура кожи могут рассказать о времени смерти больше, чем приборы. Я просто… хочу почувствовать.

Доктор Сергеев скептически усмехнулся, но Белов кивнул.

– Делай. Только недолго – нам нужно оформлять документы.

Виктор протянул руку и взял мёртвую женщину за запястье. Её кожа была холодной, как камень, но не той мертвенной холодностью, которую он ожидал – она была липкой, странно мягкой, как будто под ней всё ещё сохранялась какая-то жизнь. Он сжал пальцы на её запястье, закрыл глаза и позволил своему сознанию провалиться в ту бездну, которая ждала его за гранью реальности.

В тот же миг мир перевернулся.

Он перестал чувствовать своё тело. Пол исчез, стены морга растворились в сером тумане, и он оказался в другом пространстве – в пространстве, где не было ни света, ни тьмы, только ощущение. Холод. Не тот, который шёл от мёртвого тела, – этот холод был другим. Он был живым, он дышал, он проникал в каждую клетку Виктора, как ядовитый газ, и он пах… он пах предательством.

Это было странное ощущение – запах, который не имел физической природы, но который он чувствовал ноздрями, кожей, каждой частицей своего существа. Запах гари – не от огня, а от того, что что-то внутри него сгорало, плавилось, превращалось в пепел. Он попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как свинцовые пластины.

И тогда он увидел.

Он стоял – нет, он парил – над женщиной, которая лежала на кровати. Она была жива, она смотрела вверх, и в её глазах отражался свет – не электрический, а другой, тёплый, золотистый, как от свечи. Её губы шевелились, и он услышал её голос – тихий, почти шёпот, но чёткий:

– Я знаю, что ты делаешь. Я хочу этого. Спасибо тебе.

Она улыбнулась. Её глаза наполнились слезами, но это были слёзы счастья, а не боли. Она смотрела вверх, на того, кто возвышался над ней, — Виктор не видел его, но чуял, как над кроватью сгущается тень его незримого присутствия.

И тогда он увидел отражение – в стеклянной поверхности зеркала, которое висело на стене.

Мужчина. Молодой, с правильными чертами лица, со спокойными глазами, но в них была бездна, в которой тонуло всё – и свет, и тепло, и сама жизнь. Он смотрел на женщину с выражением, которое нельзя было назвать ни любовью, ни ненавистью. Это было что-то иное – созерцание, как у художника, который заканчивает свой шедевр. Он склонился над ней и поцеловал её в лоб, и когда его губы коснулись её кожи, она закрыла глаза и испустила последний вздох – тихий, почти бесшумный, но такой наполненный, что Виктор почувствовал, как его собственное сердце замирает на секунду.

А затем он увидел его глаза – мокрые от слёз. Мужчина плакал. Он стоял над её телом, и слёзы текли по его щекам, падая на её лицо, смешиваясь с потом и кровью, которая ещё не выступила, но уже чувствовалась в воздухе. Он шептал что-то – Виктор не разобрал слов, но он чувствовал их смысл – прощание, благодарность, и бесконечная, бездонная печаль.

Видение резко оборвалось.

Виктор отдёрнул руку так резко, что чуть не упал. Он пошатнулся, схватился за край стола, и его вырвало – прямо на кафельный пол, прямо у ног патологоанатома. Тошнота подступила внезапно, как удар в солнечное сплетение, и он не мог остановить её, он сгибался, хватая ртом воздух, чувствуя, как желчь обжигает горло, и как холодное, липкое чувство предательства всё ещё пульсирует в его костях.

– Господи, Виктор! – Белов рванул к нему, схватил за плечи, удерживая на ногах. – Ты чего? Тебе плохо?

– Я… – Виктор вытер рот тыльной стороной ладони и попытался выпрямиться. Его голова кружилась, и в ушах звенело, как после взрыва. – Извините. Я… я просто плохо переношу формалин.

Белов не поверил. Он видел Виктора в моргах десятки раз, и никогда, ни разу он не реагировал так на запах. Но он не стал задавать вопросов при посторонних. Он помог Виктору отойти от стола, усадил на стул у стены и сунул ему в руки стакан с водой.

– Пей, – сказал он. – Медленно.

Виктор сделал глоток, потом ещё один. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но она помогла успокоить горло. Он закрыл глаза и попытался восстановить дыхание – вдох, выдох, вдох. Видение всё ещё стояло перед его глазами – тот мужчина, его глаза, полные слёз, его спокойное лицо, его поцелуй. Это не было убийством в обычном смысле. Это было что-то другое – ритуал, акт, который женщина приняла добровольно. Но кто этот человек? Почему он плакал? И почему Виктор почувствовал его слёзы как свои собственные?

– Я в порядке, – сказал он, открывая глаза. – Просто переутомился.

Доктор Сергеев стоял в стороне, глядя на Виктора с подозрением. Он явно не привык к тому, чтобы психологи падали в обморок при виде трупов.

– Может, ему лучше уйти? – предложил Сергеев. – У меня ещё есть работа.

– Нет, – резко сказал Виктор. – Я хочу ещё раз взглянуть на тело.

– Зачем? – Белов нахмурился. – Ты уже всё увидел.

– Нет, – Виктор покачал головой. – Я увидел не всё. Я увидел её лицо, но я не увидел её руки, её спину, её… – он запнулся, понимая, что говорит слишком странно. – Я просто хочу убедиться, что нет каких-то скрытых травм.

Белов пристально посмотрел на него. В его взгляде была смесь недоверия и беспокойства.

– Ты что-то знаешь, Виктор. Я вижу. Ты не просто так приехал, ты не просто так упал в обморок. Скажи мне.

Виктор хотел сказать правду. Он хотел рассказать Белову о своём даре, о том, что он видит смерти, о том, что эта женщина умерла не от болезни, а от прикосновения чужого человека, который был рядом, который плакал над ней, который… но он не мог. Если он расскажет, Белов сочтёт его сумасшедшим, спишет на посттравматический синдром, отстранит от работы. И тогда он потеряет единственный способ использовать свой дар для того, чтобы раскрывать преступления.

– Я просто хочу помочь, – сказал он тихо. – Дай мне ещё минуту.

Белов колебался. Он посмотрел на Сергеева, потом на Виктора, потом снова на тело на столе. Он пожал плечами:

– Делай что хочешь. Только не трогай внутренние органы.

Виктор поднялся со стула, чувствуя, как ноги ещё дрожат, но он заставил себя идти ровно. Он подошёл к столу и снова взглянул на лицо женщины. Она была такая же спокойная, как и минуту назад, но теперь Виктор знал то, чего не знали другие – она ушла с улыбкой, с благодарностью, с чувством, что её последний миг был подарком. Это знание делало её смерть ещё более жуткой, потому что она не была жертвой в классическом смысле – она была участницей.

Он перевернул её ладонь вверх и осмотрел. На её правой руке, на внутренней стороне запястья, была крошечная метка – кружок с точкой внутри. Он увидел его только потому, что знал, где искать – в видении он заметил, как мужчина взял её за руку и что-то нарисовал на её коже. Метка была почти невидимой – она могла быть чернилами, татуировкой, просто родимым пятном. Но Виктор знал, что это не случайность.

– Что это? – спросил он, показывая метку Белову.

Белов подошёл, посмотрел и пожал плечами.

– Родинка. Или татушка. У многих есть.

– Она появилась недавно, – сказал Виктор. – Её не было на вскрытии, потому что вы не смотрели на ладони.

Сергеев подошёл и взглянул.

– Действительно, я не обратил внимания. Но это может быть и остатком чернил от ручки. Или просто кожным заболеванием. В любом случае, это не является причиной смерти.

Виктор промолчал. Он знал, что это – метка, символ, знак «Коллекционера». Он не знал, кто такой Коллекционер, но он чувствовал, что это имя – ключ ко всему.

– Мне нужно изучить её личные вещи, – сказал он Белову, отходя от стола. – Её дневник, телефон, всё, что она писала. Это поможет мне составить психологический портрет убийцы.

– Убийцы? – Белов поднял брови. – Ты считаешь, что её убили?

– Да, – твёрдо сказал Виктор. – Её убили. Только не физически – её… унесли. Кто-то был с ней, когда она умерла. Кто-то, кто хотел этого.

Сергеев рассмеялся:

– Это уж слишком для психолога. Вы же не можете утверждать, что это убийство, если нет следов насилия.

Виктор повернулся к нему и посмотрел ему прямо в глаза.

– Доктор, – сказал он голосом, в котором дрожала сталь, – когда вы вскрываете тело, вы видите клетки, ткани, органы. Но вы не видите то, что вижу я – что эта женщина ушла не от болезни, а от того, что кто-то стоял над ней и плакал. И эти слёзы убили её быстрее, чем любой яд.

В комнате повисла тишина. Сергеев побледнел и отошёл на шаг. Белов уставился на Виктора, как на привидение.

– Ты… ты уверен? – спросил Белов хрипло.

– Я чувствую это, – сказал Виктор, закрывая глаза. – Я не могу доказать это, но я знаю, что это правда.

Он открыл глаза и посмотрел на Белова:

– Дай мне её вещи. Я найду того, кто это сделал.

После того как доктор Сергеев, бормоча себе под нос что-то о «странных психологах», удалился в свой кабинет, Белов закрыл дверь секционной и повернулся к Виктору.

Теперь они были одни – только он, Виктор, и мёртвая женщина, лежащая на столе под белой простынёй.

– Слушай, – начал Белов, садясь на стул и жестом приглашая Виктора сделать то же самое, – я знаю тебя много лет. Ты никогда не говорил ерунды. И если ты говоришь, что эта женщина была убита, я тебе верю. Но ты должен объяснить мне, откуда ты это знаешь.

Виктор сел напротив, положил руки на колени и посмотрел на Белова. Он видел в его глазах не просто недоверие – он видел страх. Белов боялся, что его друг и напарник сходит с ума.

– Я не могу сказать тебе всё, – ответил Виктор. – Это… это трудно объяснить. Но у меня есть способность, которую я приобрёл после моей клинической смерти. Когда я касаюсь мёртвого тела, я… я вижу его последние мгновения.

Белов замер. Его лицо окаменело, как будто он пытался переварить услышанное.

– Ты говоришь о психометрии? – спросил он скептически. – О сверхспособностях?

– Я не знаю, как это назвать, – сказал Виктор, разводя руками. – Я знаю только, что это работает. Я вижу – не образами, а ощущениями. Я чувствую то, что чувствовала жертва. Я вижу того, кто был рядом. И я знаю, что эта женщина умерла не своей смертью.

Белов встал, прошёлся по комнате, остановился у окна, из которого было видно серое, дождливое небо.

– Если это правда, – сказал он медленно, – почему ты не сказал мне раньше?

– Потому что это стоило мне памяти, – тихо ответил Виктор. – Каждый раз, когда я использую свой дар, я теряю часть своей собственной жизни. Я забываю лица, имена, события. Ты видел, что со мной происходит – я стал забывчивым, я путаю даты, я… – он запнулся, чувствуя, как комок подступает к горлу, – я начал забывать свою дочь.

Белов медленно повернулся к нему. В его глазах застыла боль.

– Ты теряешь память? – спросил он. – И ты продолжаешь это делать?

– Потому что если я не буду, – сказал Виктор, – эти женщины будут умирать, и никто не узнает, что их убивают. А я знаю – я чувствую – что таких смертей будет больше. Кто-то охотится на них. И я должен его остановить, даже если это стоит мне всего.

Белов долго смотрел на него, а затем медленно кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Я тебе верю. Не потому, что я понимаю твои способности, а потому, что я знаю тебя. Но мы будем делать это аккуратно – без свидетелей, без лишних разговоров. Я дам тебе её вещи, и ты будешь работать над ними. А я прикрою тебя перед начальством.

– Спасибо, – выдохнул Виктор. Он чувствовал, как огромный груз свалился с его плеч – он не один, у него есть союзник, человек, которому он может доверять хотя бы частично.

– Но, – Белов поднял палец, – если я увижу, что ты теряешь контроль, что ты забываешь слишком много – я остановлю тебя. Даже если мне придётся привязать тебя к койке. Договорились?

Виктор улыбнулся – впервые за этот день.

– Договорились, Игорь.

Они вышли из морга вместе, в сопровождении мелкого дождя, который не прекращался ни на минуту. Виктор снял бахилы и халат, выбросил их в бак, и теперь шёл к машине Белова – старому «Форду» с потёртым кузовом, который стоял на парковке.

Он сел на переднее сиденье, чувствуя, как холодный воздух смешивается с теплом салона. Белов сел за руль, завёл двигатель, и машина тронулась, увозя их от серого здания морга.

– Куда? – спросил Белов.

– В её квартиру, – сказал Виктор. – Я хочу увидеть, где она жила. И мне нужен её дневник, если он есть.

– Хорошо. Я позвоню следователю, который ведёт дело, и скажу, что мы осматриваем место происшествия.

Виктор кивнул и отвернулся к окну. За стеклом проплывали дома, деревья, остановки, люди, которые жили своей обычной жизнью, не подозревая о том, что где-то рядом бродит человек, который забирает души, как коллекционер забирает картины. Он думал о том мужчине из видения – о его слёзах, о его поцелуе, о его глазах, в которых была бездна. Кто он? Почему он убивает? И почему он плачет?

Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в мысли. В его сознании всплыл образ – метка на запястье женщины, круг с точкой. Он видел этот символ раньше, он знал его, но где? Он перерыл свою память, пытаясь вытащить из тумана забытое знание, но оно ускользало, как вода сквозь пальцы.

– Игорь, – сказал он тихо, – ты когда-нибудь встречал символ – круг с точкой внутри?

Белов нахмурился, глядя на дорогу.

– Вроде нет. А что?

– Это метка. На её запястье. Я думаю, он оставляет такие метки на всех своих жертвах.

Белов промолчал, но Виктор заметил, как его пальцы сжали руль чуть сильнее.

– Если ты прав, – сказал Белов, – это серийный убийца. И мы должны найти его до того, как он убьёт следующую.

Виктор кивнул. Он знал, что это только начало. Он знал, что впереди будут другие тела, другие видения, и каждый раз он будет терять часть себя. Но он также знал, что если он остановится, он никогда не сможет простить себе, что позволил кому-то продолжать убивать.

– Я найду его, – сказал он, скорее себе, чем Белову. – Даже если мне придётся потерять всё.

Он сжал кулак, чувствуя, как на его запястье снова начинает пульсировать та странная царапина, появившаяся утром. Он взглянул на неё – она стала чуть темнее, чуть глубже, как будто кто-то невидимый продолжал чертить на его коже свой собственный символ.

Он отвернулся к окну и начал считать про себя, методично, ровно, пытаясь успокоить сердцебиение. «Раз, два, три…» – но числа смешивались, и вместо них он слышал шёпот из видения – голос женщины, сказавшей «спасибо», и слёзы мужчины, который плакал над ней.