Пентаграмма слёз

Его телефон, лежащий на столе, вдруг завибрировал. Он посмотрел на экран – Белов.

– Да, – ответил он, принимая вызов.

– Виктор, – голос Белова был напряжённым. – У нас ещё одна. Та же картина – женщина, тридцать пять лет, найдена в парке на скамейке. Без следов насилия, лицо спокойное. Соседи говорят, она ходила на свидание. Я пришлю координаты. Приезжай.

– Буду, – сказал Виктор и нажал отбой.

Он посмотрел на Ольгу, которая стояла у окна, глядя на серое утро.

– Мне нужно ехать, – сказал он.

– Я знаю, – ответила она, не оборачиваясь. – Иди. Только будь осторожен.

Он встал, надел пальто, взял портфель и вышел из дома, чувствуя, как холодный воздух снова обжигает его лицо.

Парк, куда его привёз Белов, находился в спальном районе – старые тополя, заросшие дорожки, и в центре – скамейка, на которой сидела женщина, когда её нашли. Место уже было оцеплено, но Белов махнул рукой, пропуская Виктора.

– Вот она, – сказал Белов, указывая на тело, которое лежало на скамейке, аккуратно, как будто его уложили. – Её зовут Екатерина. Официантка, двое детей. Муж в командировке. Она пошла на свидание – так сказала подруга. Но она не вернулась.

Виктор подошёл ближе. Женщина лежала на спине, руки сложены на груди, голова чуть повёрнута набок. На её лице застыла та же блаженная улыбка, что и у Лидии. Она казалась спящей принцессой из сказки, которую разбудит поцелуй, но Виктор знал, что это была не сказка.

– Кто нашёл её? – спросил он.

– Прохожий, – ответил Белов. – Утром, около шести. Он подумал, что она спит, и попытался разбудить – она была холодной. Вызвал полицию.

Виктор оглядел скамейку. Она была деревянной, старой, с вырезанными на ней инициалами влюблённых. Но среди этих сердец и стрел он заметил то, что искал – на спинке скамейки, почти незаметный, был вырезан символ: круг с точкой.

– Он был здесь, – сказал Виктор, указывая на метку. – Так же, как у Лидии.

Белов подошёл, посмотрел и нахмурился.

– Ты уверен?

– Да. Это его подпись.

Виктор присел на корточки рядом со скамейкой и протянул руку к дереву. Он не хотел касаться тела – он хотел коснуться того, что помнило их встречу.

– Не трогай, – сказал криминалист, стоящий рядом. – Мы ещё не сняли отпечатки.

– Я не буду трогать, – сказал Виктор, но его пальцы уже скользнули по дереву, поглаживая резную метку.

Мир снова взорвался.

Он стоял на этой же аллее, но было вечером – тусклый свет фонарей, и женщина сидела на скамейке, кутаясь в пальто. Она ждала кого-то, нервно теребила шарф, поглядывала на часы. И вдруг из тени вышел он – Кирилл. Он был в длинном пальто, с непокрытой головой, и его лицо было спокойным, почти мечтательным.

– Ты пришёл, – сказала женщина, вставая.

– Я всегда прихожу, – ответил он, и его голос был мягким, как шёлк. – Ты готова?

– Да, – прошептала она.

Он сел рядом с ней на скамейку, взял её за руки и посмотрел прямо в глаза. Виктор чувствовал, как её сердце начинает биться спокойнее, как волна тепла окутывает её, как она начинает таять, как воск. Кирилл что-то говорил – Виктор не слышал слов, только ощущения: любовь, доверие, благодарность. Женщина склонила голову ему на плечо, и он погладил её по волосам, и она закрыла глаза, и её дыхание стало тише, тише, пока не остановилось совсем.

И тогда Кирилл заплакал. Слёзы текли по его щекам, падая на её лицо, на её руки, на скамейку. Он нагнулся и поцеловал её в губы – нежно, как целуют спящего ребёнка, – и встал, оставив её сидеть на скамейке, всё ещё тёплую, всё ещё красивую.

Виктор почувствовал, как эти слёзы обжигают его изнутри – они были настоящими, искренними, как будто он действительно любил каждую из них. Но за этой любовью стояла тьма, которая пожирала всё, к чему прикасалась.

Видение оборвалось так же внезапно, как началось. Виктор упал на колени, хватая ртом воздух, и его вырвало на мокрую траву.

– Виктор! – Белов бросился к нему. – Твою мать, опять?!

– Я в порядке, – прохрипел он, вытирая рот рукавом. – Я видел его. Он был здесь. Он поцеловал её в губы и ушёл.

Белов помог ему встать.

– Ты уверен, что можешь это делать? Ты каждый раз падаешь, как подкошенный.

– Я должен, – сказал Виктор. – Это моя цена.

Он подошёл к телу женщины, наклонился и посмотрел на её губы. Они были чуть припухшими, и на нижней губе он заметил крошечный след – как будто от поцелуя, оставленный нежными губами. Он провёл пальцем по её губе, и этот жест был почти интимным, почти кощунственным.

– Он оставляет свой след, – сказал он. – Его поцелуй – как печать. Это его ритуал.

– Дьявол, – выдохнул Белов.

– Нет, – покачал головой Виктор. – Он не дьявол. Он человек, который верит, что дарит им вечность. И они идут на это добровольно.

Белов стоял рядом, молча глядя на него несколько секунд. В его взгляде читалась смесь недоверия, ужаса и чего-то похожего на сострадание. Он видел, как Виктор буквально рассыпается на части, но он также знал, что спорить с ним бесполезно.

– Ладно, – сказал Белов, разворачиваясь. – Идём.

Он взял Виктора под локоть и повёл прочь от скамейки, через мокрую траву, мимо криминалистов, которые косились на них с любопытством. Виктор шёл, спотыкаясь, но держался – он должен был держаться, потому что если он упадёт сейчас, он уже не встанет. Каждый шаг давался с трудом, но он заставлял себя идти, чувствуя, как дождь хлещет по лицу, смешиваясь с потом и слезами, которые он даже не замечал.

Они дошли до машины Белова – старого «Форда» с потёртым кузовом, припаркованного у обочины за оцеплением. Белов открыл переднюю дверцу, и Виктор рухнул на сиденье, как подкошенный. Голова закружилась, в ушах зазвенело, и он на мгновение закрыл глаза, позволяя себе просто дышать. Вдох. Выдох. Ещё раз.

Белов обошёл машину, сел за руль, захлопнул дверцу. Секунду он сидел молча, глядя через лобовое стекло на серое небо, затем повернулся к Виктору.

– Я отвезу тебя в участок, – сказал он, заводя двигатель. – Там ты сможешь прийти в себя и записать всё, что видел. Никто не будет мешать.

Виктор кивнул, не открывая глаз. Он чувствовал, как машина трогается с места, как она плавно объезжает лужи и полицейские машины, выруливая на пустынную мокрую дорогу. Он слышал шум дождя, ритмичное постукивание дворников, глухое урчание мотора – и эти звуки постепенно возвращали его в реальность, вытаскивая из липкого тумана видения.

Он медленно открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они дрожали, но уже не так сильно. Он сжал их в кулаки и разжал, и эта простая физическая нагрузка помогла ему собраться.

– Блокнот, – сказал он хрипло. – У меня в кармане.

– Возьми, – ответил Белов, не отрывая взгляда от дороги.

Виктор вытащил блокнот – мокрый, с загнутыми уголками – и ручку. Он открыл чистую страницу и посмотрел на неё. Белый лист казался ему чистым полем, на котором он должен был запечатлеть то, что видел, пока это не исчезло из его памяти.

– Я начну записывать, – сказал он, склоняясь над блокнотом. – Если я замолчу – тряси меня, чтобы я не провалился в сон.

– Договорились, – ответил Белов.

Виктор поднёс ручку к бумаге и замер. Он знал, что эти записи станут его единственной опорой, потому что с каждым новым видением он терял всё больше собственной жизни. Но он также знал, что если он не запишет это сейчас, завтра он может не вспомнить ни слова.

Он начал писать, выводя буквы медленно, но уверенно.

Он знал, что эти записи – его единственная опора, потому что через несколько дней он может забыть эту женщину, этот парк, и этот день.

– Игорь, – сказал он, – у нас есть две жертвы с одинаковой меткой, одинаковым ритуалом. Лидия и Екатерина. Я думаю, что их больше – может быть, десятки, но никто не связывал их, потому что они выглядели как естественные смерти.

Белов кивнул.

– Я дам тебе доступ к архиву. Но ты должен быть осторожен – если кто-то узнает, что ты используешь свои «способности» для расследования, тебя уволят и посадят на лечение.

– Я знаю. Но я должен найти его раньше, чем он убьёт следующую.

Он посмотрел на свои часы – было почти одиннадцать. Он знал, что ему нужно встретиться с Воронцовым, чтобы обсудить последствия его видений, чтобы понять, как долго он ещё сможет сохранять рассудок.

– Отвези меня к Воронцову, – сказал он.

– К профессору? Зачем?

– Мне нужна консультация. Я теряю память быстрее, чем ожидал.

Белов посмотрел на него с тревогой.

– Ты уверен, что хочешь этого?

– Нет, – ответил Виктор. – Но я должен знать, сколько у меня осталось времени.

Профессор Андрей Воронцов был старым другом Виктора – они познакомились на конференции по нейропсихологии десять лет назад. Воронцов был высоким, худощавым, с седой бородкой и пронзительными голубыми глазами, которые, казалось, видели насквозь. Он работал в частной клинике на окраине Москвы и специализировался на посттравматических изменениях мозга.

Виктор сидел в его кабинете, на кожаном диване, и рассказывал обо всём, что происходило. О своём даре, о видениях, о потере памяти. Воронцов слушал молча, иногда записывая что-то в блокнот. Когда Виктор закончил, он откинулся на спинку кресла и задумчиво погладил подбородок.

– Я проведу тебе МРТ и тесты памяти, – сказал он. – Но я могу сказать тебе уже сейчас – твой мозг компенсирует гипертрофированную активность в одних зонах за счёт подавления других. Это похоже на нейропластичность, которая работает в обратную сторону. Ты открываешь каналы для восприятия чужих смертей, но твоя собственная автобиографическая память становится жертвой этого процесса.

– Сколько у меня времени? – спросил Виктор.

Воронцов вздохнул.

– Это зависит от того, как часто ты будешь использовать свой дар. Если ты продолжишь в том же темпе – возможно, несколько месяцев. Ты можешь потерять личность полностью.

– Я не могу остановиться, – сказал Виктор. – Ты понимаешь?

– Понимаю, – ответил Воронцов. – Но ты должен знать цену. И ты должен подготовиться к тому, что однажды ты проснёшься и не будешь знать, кто ты.. Ты будешь помнить только чужие смерти, а свою жизнь – нет.

Виктор опустил голову.

– Я уже забыл имя матери. Я не помню, как она выглядит.

Воронцов подошёл к нему и положил руку на плечо.

– Если это поможет – я запишу всё, что ты мне рассказывал. Когда ты потеряешь память, я смогу прочитать тебе это. Но ты должен понять, что это будет не твоя жизнь – это будет жизнь, описанная словами.

– Это лучше, чем ничего, – сказал Виктор и поднял глаза. – Сделай МРТ. Я хочу знать, что происходит внутри меня.

Он приехал домой, в своём кабинете, глядя на результаты МРТ, которые Воронцов отправил ему по электронной почте. Серые снимки показывали его собственный мозг с областями, которые светились неестественно ярко – это были те самые зоны, которые он использовал для видений. И рядом – тёмные пятна, где активность была подавлена. Там хранилась его память.

Он закрыл ноутбук и открыл свой дневник. Он записал новые данные:

«Сегодня я коснулся скамейки в парке. Увидел, как он убил вторую женщину, Екатерину. Он целовал её в губы. Он плакал. Я забыл лицо своей матери, но я помню его слёзы. Воронцов сказал, что у меня осталось несколько месяцев, если я продолжу. Но я не могу остановиться, потому что он убьёт ещё. И я должен найти его раньше».

Он перечитал запись и вдруг понял, что забыл, как зовут его отца. Он лихорадочно перелистал дневник – там была запись: «отец – Николай, умер в 2005 году». Но имя было чужим, как и всё остальное.

Он закрыл дневник и почувствовал, как ледяная пустота внутри него становится всё больше, как пропасть, которая разверзается у него под ногами. Он знал, что каждая новая жертва приближает его к этой пропасти. Но он также знал, что если он остановится, то никогда не сможет себе простить, что позволил кому-то умереть.

Он встал, подошёл к окну и посмотрел на серое небо, на дождь, который снова начинал накрапывать. Где-то там, в этом городе, бродил Кирилл, готовый к следующей встрече. И Виктор знал, что он должен найти его, даже если для этого ему придётся потерять всё, что у него осталось.

– Я иду за тобой, – прошептал он. – И я не остановлюсь.

Глава 5. Имя, ускользающее сквозь пальцы

Он стоял у окна, глядя на серое небо, на дождь, который снова начинал накрапывать. Где-то там, в этом городе, бродил Кирилл, готовый к следующей встрече. И Виктор знал, что он должен найти его, даже если для этого ему придётся потерять всё, что у него осталось.

– Я иду за тобой, – прошептал он. – И я не остановлюсь.

Он не знал, сколько простоял так – пять минут, десять, час. Когда он наконец отошёл от окна, часы показывали половину седьмого вечера. Он чувствовал пустоту, которая разрасталась внутри, и понимал, что если сейчас ляжет спать, то завтра проснётся с новыми провалами. Но он всё равно лёг, потому что сил не осталось.

Утро пришло не с рассветом, а с тихим голосом Ольги, которая гладила его по голове. Рука была тёплой, мягкой, и он на мгновение подумал, что это мать, но потом вспомнил – мать умерла, а имя её он уже забыл. Он открыл глаза и увидел Ольгу, сидящую на краю кровати. Она смотрела на него с той же смесью любви и страха, которая стала её постоянным выражением.

– Витя, – сказала она. – Ты снова кричал. Я слышала из кухни. Ты кричал: «Я знаю, кто ты».

Он сел, провёл ладонью по лицу. Голова была тяжёлой, как камень, и во рту – привкус меди. Он посмотрел на запястье – новая царапина, ещё свежая, и под ней кожа была горячей, как будто кто-то прикасался к ней раскалённым железом.

– Извини, – сказал он, хрипло. – Я не хотел тебя будить.

– Ты меня не разбудил, – ответила она. – Я не спала, я сидела и ждала, когда ты начнёшь кричать.

Она встала и подошла к шкафу, где висела его чистая рубашка. Он заметил, что её плечи дрожали, но она старалась не показывать страха.

– Ты должен поесть, – сказала она. – Я приготовила кашу.

Он кивнул, хотя есть не хотел. Ему хотелось одного – снова погрузиться в свои записи, найти зацепку, которая приведёт его к Кириллу. Но он понимал, что Ольга права – ему нужно держаться за обычную жизнь, пока она ещё оставалась.

Он встал, прошёл на кухню, сел за стол. Каша была тёплой, с маслом, и он заставил себя съесть несколько ложек, чувствуя, как еда скользит по горлу, как песок. Ольга сидела напротив, пила чай, но не смотрела на него – она смотрела в окно на мокрые ветки тополя. Тишина между ними была плотной, но не враждебной – она была заполнена теми словами, которые никто из них не решался произнести.

– Оля, – сказал он после долгой паузы. – Я хочу попросить тебя об одной вещи.

Она повернулась к нему.

– О чём?

– Если я когда-нибудь забуду, кто я, – если я потеряю себя настолько, что перестану тебя узнавать, – обещай, что ты не будешь пытаться меня вернуть. Просто оставь меня. Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня.

Она медленно опустила чашку на стол. В её глазах блеснули слёзы, но она сдержалась, и голос её был твёрже, чем он ожидал.

– Ты не потеряешь себя, – сказала она. – Ты слишком сильный, чтобы потерять себя.

– Это не сила, – ответил он, глядя на свои руки, на бледную кожу, на тонкие прожилки вен. – Это цена, которую я плачу. И она может оказаться выше, чем я думал.

Она встала, обошла стол, подошла к нему и обняла его за плечи, прижавшись щекой к его голове. Запах её духов – тот самый, который он помнил, – на мгновение вернул ему ощущение того, что он всё ещё жив.

– Тогда я буду твоей памятью, – сказала она. – Когда ты забудешь, я напомню тебе, кто ты.

Он закрыл глаза и позволил себе на секунду поверить, что это возможно. Он сжал её руку, и они простояли так несколько минут, пока телефон не зазвонил на столе – Белов звонил уже второй раз за утро.

– Мне нужно ехать, – сказал он, поднимаясь.

Ольга отпустила его и кивнула, не говоря ни слова.

Участок встретил его привычным запахом бумаги, кофе и казённого мыла. Здесь он чувствовал себя почти как дома, хотя это «почти» становилось всё более размытым с каждым днём. Белов уже ждал его в своём кабинете, сидя за столом, заваленным папками.

– Садись, – сказал он, указывая на стул. – Я поднял старые дела по всей Москве. Ты был прав – за последние пять лет было зафиксировано восемнадцать смертей, списанных на естественные причины, с похожей картиной: женщины 28–40 лет, без следов насилия, с лицом, выражающим спокойствие. Я не знаю, как я раньше этого не заметил.

– Потому что их не искали, – ответил Виктор, садясь. – Они выглядели как обычные инфаркты или инсульты. Никто не связывал их, потому что каждый случай рассматривали по отдельности.

Он взял одну из папок и открыл её. На первой странице была фотография женщины – тёмные волосы, улыбка, весёлые глаза. Он перевернул страницу и увидел заключение патологоанатома: «Внезапная остановка сердца, причина не установлена». И в самом низу – пометка, сделанная от руки: «Отпечаток на запястье – круг с точкой. Предположительно татуировка».

– Это она, – сказал Виктор, чувствуя, как внутри него разливается холод. – Та же метка. Он оставляет её на каждой.

Он просмотрел все восемнадцать дел. В каждом была метка – на запястье, на шее, на внутренней стороне руки. Символ был везде, и он был единственным, что связывало эти смерти.

– Он убивает их уже пять лет, – выдохнул Белов. – А мы ничего не знали.

– Мы знали, просто не связывали, – ответил Виктор. – Теперь мы знаем. И мы должны найти его, пока он не убил девятнадцатую.

Он открыл свой блокнот и начал выписывать имена, даты, места. Он искал закономерность – интервалы между смертями, места, где находили тела. Через час он заметил, что интервалы становились короче. Если раньше он убивал раз в три-четыре месяца, то в последний год – раз в месяц. Он ускорялся, словно чувствовал, что его время истекает, или же он приближался к цели, которая требовала всё больше жертв.

– Он ускоряется, – сказал Виктор, проводя пальцем по колонке дат. – Ему нужно всё больше. Может быть, он чувствует, что его время истекает.

– Или он ищет кого-то конкретного, – предположил Белов.

Виктор задумался. Эта мысль была пугающей. Что если все эти смерти – лишь подготовка, тренировка, чтобы найти идеальный «экспонат»? Он вспомнил дневник Лидии – она писала, что он обещал ей вечность. Может быть, он искал ту, которая будет идеальной, и все остальные – лишь пробы.

Он посмотрел на список и вдруг заметил кое-что общее – все женщины жили в старых районах, в домах с историей. Все были творческими – художницы, музыканты, писательницы. Все были одиноки или несчастливы в браке. Они были не просто жертвами – они были отражениями той, которую он потерял.

– Он выбирает их по определённому профилю, – сказал Виктор. – Они ищут смысл, красоту, вечность. Он даёт им это.

Белов покачал головой.

– Это звучит как культ. Как секта.

– Возможно, – ответил Виктор. – Но я думаю, он действует один. Он не нуждается в последователях. Ему нужны только его «экспонаты».

Он закрыл последнюю папку и почувствовал, как усталость наваливается на него с новой силой. Но вместе с усталостью пришло и понимание – чтобы найти Кирилла, ему нужно прикоснуться к чему-то, что тот трогал, увидеть его прошлое так же ясно, как он видел прошлое своих жертв.

– Мне нужно найти его личные вещи, – сказал он. – Его старую квартиру, его вещи, что-то, что он трогал. Чтобы я мог коснуться их и увидеть больше.

Белов нахмурился.

– Это опасно. Каждый раз, когда ты это делаешь, ты теряешь память.

– Я знаю, – ответил Виктор, и голос его был твёрже, чем он сам ожидал. – Но это единственный способ найти его до того, как он убьёт следующую.

Белов вздохнул и открыл свою папку с данными.

– У меня есть адрес его старой квартиры. Он снимал её по поддельным документам, но я нашёл настоящего владельца. Поехали.

Квартира находилась на окраине, в старом доме с ободранными стенами и запахом сырости. Когда они поднялись на третий этаж, дверь была заперта, но Белов открыл её с помощью отмычки – он не стал ждать ордера, потому что времени не было.

Внутри было темно и пыльно. Квартира выглядела заброшенной – ни мебели, ни личных вещей, только пустые стены и пол, покрытый слоем пыли. Но Виктор чувствовал, что здесь что-то есть – какая-то энергия, которая сохранилась в стенах, в воздухе, в том, что он не мог объяснить словами. Он прошёл в комнату, которая, возможно, была спальней, и остановился в центре, закрыв глаза. Вокруг него витали обрывки чужих эмоций – тоска, одиночество, и та же гарь, которую он чувствовал в морге.

– Здесь пусто, – сказал Белов, осматриваясь.

– Нет, – покачал головой Виктор. – Он был здесь. Я чувствую.

Он опустил глаза и заметил на полу старую газету, датированную трёхлетней давностью. Он поднял её, и его пальцы коснулись бумаги. Видение пришло, как слабый импульс – он увидел Кирилла, сидящего на полу, читающего ту же газету, и слёзы, текущие по его лицу. Он плакал, глядя на фотографию неизвестной женщины, которая была вырезана из газеты. Виктор почувствовал его боль – острую, как лезвие, и она была почти невыносимой.

Он отбросил газету и продолжил поиски. В углу лежал старый рюкзак – потёртый, с оторванным ремнём. Он подошёл и открыл его. Внутри были тетради, исписанные мелким почерком, и несколько фотографий, пожелтевших от времени. Он взял одну из них – на ней был изображён Кирилл, молодой, улыбающийся, с группой студентов. Рядом с ним стояла девушка с длинными тёмными волосами – она улыбалась, и в её глазах был свет, который Виктор не видел ни у одной из жертв.

– Это она, – сказал Виктор, показывая фотографию Белову. – Та, которую он ищет.

– Кто она?

Виктор перевернул фотографию. На обратной стороне было написано имя: «Алина». И дата – пять лет назад. Он провёл пальцем по надписи, и в тот же миг мир вокруг него снова начал расплываться, погружая его в видение.

Он стоял в той же комнате, но это была другая комната – светлая, с белыми занавесками, с запахом цветов, которые стояли в вазе на подоконнике. Перед ним сидела Алина – молодая, с сияющими глазами, с улыбкой, которая могла растопить лёд. Рядом с ней сидел Кирилл – молодой, без той печати, которая была на его лице теперь, без этой вечной тени в глазах. Он держал её за руку и говорил:

– Я люблю тебя. Ты – моя муза. Ты – моя вечность.

Она смеялась и целовала его в щёку. Но потом её лицо изменилось – она вдруг побледнела, и из её носа потекла кровь. Она упала, и Кирилл схватил её, закричал, но было поздно. Она умерла у него на руках, и её последний вздох был тихим, как шёпот ветра.

И тогда он заплакал. Те же слёзы, которые Виктор видел в своих видениях, – и он понял, что это были слёзы не убийцы, а человека, который потерял свою любовь. Он целовал её руки, её лицо, шептал: «Я верну тебя, я обещаю».

Видение оборвалось, и Виктор открыл глаза. Он стоял в пыльной комнате, держа в руках фотографию, и по его щекам текли слёзы. Он не мог остановить их, потому что боль Кирилла стала его болью.

– Он потерял её, – сказал он, голос его дрожал. – Она умерла, и он решил, что сможет воскресить её, собирая души других женщин. Он думает, что если он соберёт достаточно, он сможет вернуть её.

Белов подошёл и положил руку ему на плечо.

– Это не оправдывает его, Виктор.

– Я знаю, – ответил он, вытирая лицо рукавом. – Но это объясняет, почему он делает это. Он одержим, он потерял рассудок, но он не монстр. Он человек, который сломался.

Он спрятал фотографию в карман и вышел из квартиры, чувствуя, как тяжесть нового знания давит на него. В машине он молчал, глядя в запотевшее стекло, и пытался собрать воедино все куски пазла.

Они вернулись в участок, и Виктор сел за стол Белова, чтобы записать всё, что он видел. Он записал имя Алины, описал её внешность, дату смерти – она умерла от лейкемии, внезапно, за несколько дней. Кирилл был рядом с ней, и он не смог ничего сделать. Эта беспомощность, это чувство вины, эта ярость на мир, который забрал у него единственное, что он любил, – всё это превратилось в ритуал.