Медведь и журавль

12 Мицуру

На стены шатра медные чаши с горящим маслом отбрасывали зловещие тени. Посредине стоял низкий лакированный столик с картой Синано — равнинных территорий Цурута. Чуть дальше — стул для Кумадзава Коцу.

Здесь пахло маслом, кедром и, наверное, хлопком — от стен из хлопковой ткани. Но, кроме этого, в воздухе витал тяжёлый, густой, словно смола, запах неизбежного конца.

Пара синоби приволокли меня прямо к стулу Коцу. Тот уже успел усесться со всем важным видом вершителя судеб. Таковым он и являлся, имея в руках все козыри. В этой партии сёги, как бы я ни уважал отца, Коцу — безоговорочный лидер.

— Не важно себя чувствуете? — поинтересовался Коцу, постукивая свитком по колену. Его глупый и, как мне кажется, издевательский вопрос меня не волновал. Всё же моё внимание привлёк свиток с печатью Цурута. Должно быть, ответ на ультиматум агрессоров.

— Рад, что вы переживаете о моём здоровье, — с фальшивой улыбкой я взглянул на мужчину и попытался встать. Стоять на коленях — это ниже моего достоинства. Увы, нога решила иначе. Боль усилилась в стократ из-за гостеприимства лесных дикарей.

Коцу в ответ не улыбнулся, лишь слабо приподняв бровь, перешёл к делу, разворачивая свиток.

— Знаешь, я очень уважаю правду. Для меня ложь гораздо хуже смерти. Ложь — удел трусов, — теперь он отложил свиток и махнул рукой. Один из синоби, тот, что получает удовольствие от издевательств, зашёл внутрь, склонив голову. — Пригласить ко мне старейшину Тоёмицу и служанку Ацуко.

Услышав имя Тоёмицу, я почувствовал, как закипает кровь. Знаю, в том, что происходит, есть и моя вина, но вина старейшины ничуть не меньше. Если верить Каэдэ, а она, следуя логике своего отца, не была трусливой, то Тоёмицу — подлец и негодяй.

Коцу же внимательно за мной наблюдал. Чувствовал с его стороны не раздражение или пренебрежение, а что-то иное. Этот взгляд был и у моего отца на совете старейшин. Ждёт, пока я совершу ошибку? Пытается поймать на лжи? Возможно.

Через минут пять в шатёр вошёл Тоёмицу. Старейшина выглядел больным и полностью несчастным. Удивительно, что он вообще находился в военном лагере, а не лазарете, учитывая, сколько его крови было на одежде бедняжки Дикарки.

— Господин, — Тоёмицу, держась за бок, поклонился. Следом вошла и пожилая женщина с печальным лицом и скрюченной спиной.

— Расскажи, Мицуру Цурута, о той ночи, — велел Коцу, глядя на меня сверху. Мне казалось, я могу что-то сказать, не солгать, но и не выдать страшную тайну, касающуюся Каэдэ. Но когда вопрос действительно был задан, я почувствовал себя опустошённым. Вся правда была в том, что я первым нарушил границу Кумадзава. Что было дальше — уже не важно.

Все здравые мысли вмиг покинули меня, поэтому я высказал лишь одно: «На моих руках нет крови старейшины Тоёмицу». Это нельзя назвать оправданием, и уж тем более нельзя отменить то, что уже предрешено.

Тоёмицу не пошевелился, видно, мои слова его ничуть не удивили, как и Коцу. Он оставался непоколебим.

— Вот как. Хочешь сказать, тебя подставили? — глава клана даже не моргнул, у меня же на лбу выступил холодный пот. Сложно сказать, очередная лихорадка или влияние даймё.

— Нет.

— Ацуко, скажите, — служанка ниже поклонилась. — Что вы видели той ночью?

Коцу не спросил Тоёмицу. Очевидно, его слова не поддаются сомнениям, в отличие от слов служанки или моих.

В шатре похолодало. Ацуко смотрела на меня и не решалась ответить, пока Тоёмицу не подтолкнул её к этому, сказав:

— Ацуко, не беспокойся. Расскажи, как было, без утайки.

— Хорошо, господин Тоёмицу. — Женщина опустилась на колени перед главой клана. — В ночь совершеннолетия госпожи Каэдэ, когда она отправилась в святилище... — на этом месте я затаил дыхание, слушая с хорошо скрываемым интересом. — Я последовала за ней. Туда же отправился и господин Тоёмицу. — Ацуко мимолётно взглянула на старейшину, и тот кивнул.

— Скоро госпожа ушла в свои покои. Мне велела её проводить. Позже я вышла и заметила, как из храма выбежал юноша… с бешеными, светящимися во тьме голубыми глазами!

Коцу с Тоёмицу внимательно слушали эту откровенную ложь. Но парировать мне бы вышло лишь слова о юноше с демоническим взглядом. Этот спектакль мне изрядно надоел.

— А когда я вошла в храм, то увидела господина в крови, с мечом этого юноши, — теперь Ацуко решительно указала на меня пальцем. Обвинение без зазрения совести? Да как такое может быть?

— Так что? Вы утверждаете, что всё было не так?

— Да.

— Это значит, старейшина Тоёмицу и служанка Ацуко мне нагло врут в лицо?

Тоёмицу даже слегка усмехнулся, словно сама мысль о его лжи унизительна. Я же сжал кулаки и посмотрел Коцу прямо в глаза.

— Выходит, что так.

— Вот как? — мужчина поднялся со стула, и все заметно напряглись, я не был исключением. Его широкая фигура закрыла свет ламп, и тень нависла надо мной. — Ты копия своего отца. Свидетельство людей, улика в виде твоего меча. И все же, стоя предо мной на коленях, продолжаешь говорить о своей невинности, — медленно, властно Коцу обошёл меня, словно хищник, приближающийся к жертве, и протянул свиток Киемаса.

«Даже мысль о покушении на старейшину Тоёмицу со стороны клана Цурута абсурдна и оскорбительна.

Если вы уверены в своих словах, то предоставьте более весомые доказательства, потому что мой сын в нынешнем положении не мог покинуть поместье ради убийства.

Подпись: Цурута Киемаса.»

Прочитав письмо, я не был удивлен его содержанием. Конечно, Киемаса горд, пытается удержать вассалов с их желанием казнить меня, но и простить такое оскорбление и неуважение со стороны Кумадзава не может. Возможно, он бы всё-таки отдал мою голову, но после некоторых переговоров.

— Забавно осознавать, что в «нынешнем положении» ты всё же добрался до нашего лагеря. Так что же мешало тебе сделать это и той ночью? Может, то, что свою рану ты получил позже?

— Вы ошибаетесь, — продолжал уверять я, осознавая, что убедить их невозможно.

— И какие более весомые доказательства нужны? Твой отец — гордец, пытающийся прикрыть плешь в системе громкими высказываниями. Я видел нападавшего. Ты и сам знаешь об этом, — старейшина Тоёмицу наконец решил высказать своё мнение. Он был так убедителен, что, глядя на него, я мог бы поверить, что действительно доковылял к святилищу и вероломно вломился туда.

— Знаю, поэтому вы лжете, — всё-таки сдержаться я не сумел, хоть очень пытался. Тоёмицу побагровел от нахлынувшей ярости.

— Так расскажи же, как было на самом деле? — Коцу потушил одну лампу, затем подошёл ко второй.

— Не знаю, как было, но могу сказать одно… ни я, ни кто-либо другой из клана этого не делал.

— Повторяешь одно и то же, мальчишка. Видимо, у всех Цурута не хватает мужества взять ответственность за свои поступки, — старейшина отмахнулся от меня и снова приложился к животу.

— Ошибаетесь, старейшина, — Коцу улыбнулся. — У его брата мужества побольше, чем у многих.

Эта улыбка, и слова о Хаятэ разбудили во мне ярость. Сейчас они держат его в грязи, как держали бы диких кабанов. Те продажные синоби потешаются над ним, а я стою здесь, на коленях перед этими дикарями.

— Выдвигаемся к границе. Время на исходе. Посмотрим, какое решение принял Киемаса.

Меня снова схватили под руки и поволокли к повозке. Плевать, куда меня везут. Я начал озираться по сторонам в поисках Хаятэ.

В лагере царил хаос. Все куда-то бежали, что-то кричали. В воздухе стоял удушливый запах войны. Когда мы доберёмся до границы Микавы и Синано, истечёт срок ультиматума.

— Пустите меня! Убийцы! Вы убили моего брата! — срываясь, кричал Хаятэ со связанными тугой верёвкой руками. Один из людей Коцу нёс мальчишку на плече. Приглядевшись, я увидел, что руки Хаятэ содраны, ладони грязные и израненные. Либо он пытался бежать, либо его мучили.

— Хаятэ! — позвал его я сквозь суматоху военных сборов. Его глаза мигом начали бегать из стороны в сторону, мне даже показалось, что он прислушивается. — Хаятэ! Всё будет хорошо!

— Посадить их в на разных лошадей, старшего — ко мне, — велел Коцу, ловко седлая бурого коня, чьи ноздри раздувались, а чёрная как смоль грива развевалась на ветру. Хмурясь, я снова нашёл глазами Хаятэ; тот брыкался ничуть не хуже их коней, кричал. Я пытался его успокоить, чтобы его не ударили или, того хуже, – не убили.

— Маленький поршивец! — ругался его надзиратель, когда тот вонзил свои молочные зубы в его ухо. Когда его начали оттягивать толпой, я бросился к нему. На моих глазах на него надели кляп из куска кедрового дерева и ткани. Он всё-таки продолжал бороться даже после такого унижения, а я ничего не мог с этим сделать.

— Пустите! Он вам не какой-то раб! — я упорно продолжал ползти, пока не почувствовал удар по голове. Глаза начали слипаться. Хаятэ перестал кричать и обмяк в руках синоби. Убили? Вырубили? Этого я не знал.

Ржание коней, гул синоби и самураев Кумадзава стали потихоньку вторгаться в моё сознание. Чувствовать себя беспомощным и обмякшим, было отвратительно. Уже не знаю, что лучше: сэппуку или быть пленником.

Длинные волосы, не спадающие с плеч, то и дело задевались лошадиной ногой. Я повис на лошади, как шёлковая нить. Руки и ноги связаны. Даже если бы решил бежать, ничего бы не вышло.

Рядом с конём Коцу, двигался вороной конь старейшины Тоёмицу. В отличие от хозяина, конь выглядел здоровым, бойким, а глаза — хитрыми.

Повернул голову. Позади, с тем жалким синоби, лежал Хаятэ. Он казался таким маленьким и беззащитным, что горечь подступила к горлу.

— Он жив? — я старался говорить громко, чтобы в общем гуле Коцу услышал. Синоби позади посмеялся и легонько шлёпнул по хрупкой спине брата.

— Конечно, жив!

— Эй! — оскалился я, синоби замолчал. Наверное, увидел мой оскал и решил отступить. Так я думал, пока не приметил простирающуюся вокруг равнину. Граница между Микавой и Синано.

Люди встали, кони тоже. Небо окрасилось малиновым рассветом. Предзнаменование. Должно быть, время вышло.

Перед армией Кумадзава, чуть поодаль, стояла армия Цурута. Высокопоставленные члены клана сидели на серых лошадях, мой отец — на белом. Не знаю, заметил ли он наше с братом отсутствие или присутствие здесь, но настроен он был решительно.

Когда армия остановилась, наш конь продолжил идти. Идти прямо навстречу Киемаса. Сошлись мы посредине.

— Что же, — заговорил Коцу, — выполнять условия Цурута не собираются?

— Мы не станем брать на себя чужую ответственность, — а это уже говорил мой отец. Кони снова начали шагать, кружась друг с другом в предсмертном танце. Теперь я отчётливо мог видеть отца, но стыд и вина мешали это делать.

— Мицуру? — отец взглянул на меня многозначительно вскинув бровь. —Кумадзава выкрали моего наследника? — Восходящее солнце перестало припекать. Обвинение повеселило Коцу, это стало понятно по его еле слышному вздоху.

— Киемаса, твои сыновья сами пришли ко мне.

Лошадь отца замерла. Такая новость его ошарашила.

— Вот как… — для него была редкость не суметь подобрать слов. Оба сына сами пришли в лапы врага. Это сравнимо с предательством клана. Уверен, он так и решит, здесь не так много вариантов.

— Отдать должное, ты хорошо их воспитал, — теперь только Коцу кружил вокруг отца. Для армии Цурута давление было очевидно. — Какая самоотверженность. Желание спасти семью. Не будь мы теми, кем мы есть, могли бы стать друзьями.

— Тогда это были бы не мы, Коцу, — Киемаса вышел из ступора, пока его сын глупо свисал поперёк коня. — Как журавлям не дано жить в лесу, так и медведям не дано править равниной. Так чего ты хочешь? Каковы твои условия?

— Мы выполним то, о чем мы говорили. Казнь твоего наследника.

Я заметно напрягся, чувствуя страх, липкий, по всему телу. Отец ответил не сразу.

— Ты вернёшь мне второго.

— Нет.

— Война не нужна никому.

— Знаю, но порой иного выхода нет. В обмен на второго наследника мне нужны ресурсы твоих земель. Ты знаешь, это справедливая сделка, учитывая твоё положение.

Скрипя зубами, поглядывая на меня, Киемаса вздохнул. Видимо, выбор давался не так легко. Вассалы, старейшины не одобрят, что бы он ни сказал. В любом случае будут недовольства. Клан Цурута больше потеряет, и приняв условия Кумадзава, и ступив на тропу войны.

— Согласен. — От принятого решения я на мгновение закрыл глаза, подумав о том, как хорошо, что Хаятэ вернётся домой. Невольно улыбнувшись, представил, как Аои радостно мчится навстречу встречу Хаятэ. Её волосы растрёпаны, она бы не позаботилась о причёске, если бы услышала весть о возвращении брата. Хаятэ бы обнял её так крепко, накормил бы горстью лесных орехов.

Погрузившись в сладостные грёзы, я не заметил, как к нам начал приближаться Тоёмицу и пара синоби. Хаятэ пока не отпускали, но было заметно, как он начал приходить в себя.

Чем ближе подходил конвой, тем больше я волновался. Как бы странно ни звучало, умирать для меня в новинку. И боюсь я не этого. Боюсь, что Хаятэ это увидит. Если это произойдет, он будет винить себя.

Меня стащили с коня и опустили на землю. Отец молчал, но напряжение, и сожаление были очевидны. Позади я слышал, как Хаятэ начинает устраивать беспорядок, его конвоиры возмущались, держа его крепче.

— Позвольте мне совершить ритуал, — подняв голову, я надеялся получить позволение. Умирать бесчестно, как преступник, было хуже всего. Да, речь шла о казни, но, как бы сложно ни было, я в глубине души молил об этом. О благородной смерти.

Главы кланов переглянулись. Тоёмицу удивлённо открыл рот и тут же беззвучно закрыл. Коцу задумался и кивнул.

— Господин, разве он достоин такой чести? — Тоёмицу, нахмурившись, дёрнул поводья, и лошадь сделала пару шагов к Коцу.

— Вы будете оспаривать мои решения?

— Вы слишком мягки. Цурута вытирают о нас ноги, нападают на наших людей, — старейшина провел рукой по раненому животу, напоминая о том, с чего всё началось. У Коцу же заиграли желваки. Такое неповиновение при врагах непростительно.

— Принести вакидзаси, — велел Коцу, всячески игнорируя старейшину, что лишь больше его разозлило. Тоёмицу, стиснув зубы, шлёпнул лошадь, собираясь уходить.

— Вы показываете слабость, Коцу, — сказав напоследок слова, вызвавшие ещё больший холод вокруг самураев, он ушёл к армии.

После такого я не был уверен, позволят ли мне совершить сеппуку, но в голове уже неосознанно начал сочинять дзисэй*. Мне оставалось лишь вывести свои чувства и мысли на бумагу.

— Принести тушь, кисть, бумагу и вакидзаси, — приказал Коцу, спрыгивая с коня, за ним последовал и Киемаса. Они не обмолвились и парой слов ни друг с другом, ни со мной. Мне и сказать было нечего. Всё было предрешено с самого начала. С того самого дня, когда я перешёл границу. Когда сошёлся с медведем в схватке. Медведь решил мою судьбу задолго до этого дня.

Скоро мне разрезали верёвки на руках и подали тушь и кисть. Обхватив наконечник кисти, вспомнил, как щёлкал Дикарку точно таким же наконечником, как она называла меня тавакэ и смеялась надо мной, когда я капризничал в лесу. Улыбнувшись своим мыслям, я принялся писать. Боль в ноге, угроза войны — на мгновение всё это перестало существовать. Лишь малиновый рассвет, запах трав и туши.

Руки на удивление не дрожали. Чёрной тушью выводил символ за символом, пока на бумаге не оставил лишь пару строк:

«Белые голуби бога Хатимана благоволят и медведям, и журавлям. Под малиновым небом все равны, но не каждому дано взлететь, оставив лишь след на лугу».

Закончив с дзисэй, я сглотнул и снова поднял голову. У меня здесь не было ни друга, ни соратника и уж тем более человека одного со мной статуса, кто мог бы стать кайсякунином*. Кайсякунином должен был стать тем, кто отсечёт мне голову, когда моё тело начнёт содрогаться в агонии. Правда, такого человека мне не положено из-за обвинения в покушении. Что же. Ладно.

Ещё один кусок бумаги я обмотал вокруг клинка, чтобы он не скользил от крови. Этому меня учил отец, когда я был младше.

Сделав последний глубокий вдох, направил острие вакидзаси прямо в живот. Всё как учили. Горизонтальный разрез, если хватит сил, то провернуть меч вертикально.

Не успел я завершить обряд, как на моё плечо упала тяжёлая рука Коцу. Он сжал плечо, молча приказывая подождать.

Через толпу бежал мальчишка лет шестнадцати. Он спотыкался, перекатывался на спину, пытался пробежать мимо синоби Кумадзава. Хаори было изорвано, лицо покрыто грязью.

— Господин! — вопил паренёк, отбиваясь от рук мужчин, которые пытались его остановить, схватив за шиворот. Мои уши напряглись. Нет. Мне показалось.

Сорванец ударил в живот одного мужчину, затем пытался бежать дальше. Его схватили за хаори, но он вынырнул и прибавил темп.

Коцу, слегка нахмурившись и не понимая, что происходит, положил руку на рукоять нагинаты. Он не доверял моему отцу и, скорее всего, решил, что это какая-то ловушка или отвлекающий маневр.

— Что за спектакль! — Тоёмицу двинулся на лошади за мальчишкой и схватил его за растрёпанные волосы, которые небрежно спадали на глаза. На мгновение старейшина замер, глядя на молодого доносчика. — Господин, продолжайте, я выясню, что происходит!

Коцу кивнул, и тогда я занёс меч.

13 Каэдэ

Скоро находиться в повозке стало невыносимо. Душно, темно, да ещё и в компании Исикавы. Последнее — самое неприятное. Каждый шорох с его стороны заставлял меня вжиматься в стену повозки и готовиться к схватке.

Торговец, погоняя лошадь, напевал какую-то песенку о солнышке, о лесных тропах. Тогда, под шум повозки и голос мужичка, я попыталась заговорить с Исикавой.

— Как давно вы узнали о фальшивоцурутчиках? — шептала я.

— Когда привез тебя в Юкаку, — сухо отвечал синоби, будто я успела ему изрядно поднадоесть. Хотя это у нас взаимно.

— Почему вы вообще меня… — тут же прикрыла рот. Старик прекратил напевать и начал сморкаться. Сердце билось быстрее обычного; думала, он и это услышит, но, к счастью, он продолжил петь и ругать лошадь.

— Господин обязан тебе жизнью, а я обязан его семье. Прекрати болтать. Иначе мы вообще не доедем до Коцу.

Неохотно прикусив губу, я слегка выглянула из рогожи в маленькую щель, откуда умудрялся проникать свежий воздух.

Городская суета оставалась позади. Чувство, поселившееся в моей груди, описать невозможно. Вина вперемешку с волнением, страхом и радостью. Вина перед Мицуру, перед госпожой О-Рин; волнение от мысли о возвращении домой; страх перед Тоёмицу и отцом; и радость, что, возможно, всё закончится. Очень хочется в это верить. Что эта война, мысли о казни хоть и изнеженного, но всё-таки невиновного Мицуру, останутся позади.

От переизбытка чувств глаза защипало от слёз. Мне не хотелось плакать, даже не знаю, что на меня нашло, но Исикава, заметив, не стал за это попрекать. Он уставился на меня, заставляя напрячься. Вытирая рукавами слёзы, я оскалилась: