Я вернусь хоть на тысячу лет. Начало

Глава 2

3 октября лета 6987 от Сотворения мира (1479* года от Рождества Христова) Поздний вечер. Детинец1 Великого Новгорода.

— Слушай, боярин новгородский, сказку добрую про мальчика, что стал опорой Русиматушки. В нашем любимом граде Новгороде, за стенами Детинца, жилбыл мальчонка, звали его Волхов, был он сыночком боярина Ермолая. Румяный, крепкий, всегото шести годков от роду. Любил он с ребятами в игры играть, в лапту, да в битвы, на коне своем деревянном скакать, да мечом своим деревянным махать, лопухи срубать, представляя, как головы врагам рубит.

А жил он в непростое время. Земель русских много, а каждое княжество само по себе. Вот вроде и каждому сызмальства понятно, что вместе любую беду пережить легче, а как будто не видят князья. А врагов у русского племени много: и Литва, и Орда И решил Московский князь все земли вместе собрать, чтобы вместе были, и в случае угрозы, как единый кулак беду встречали. Да то Новгород спорит, то Псков, то Рязань. Вот и у батюшки Волхова за Русь нашу. В самых больших мечтах видел он землю нашу единой, чтобы все княжества вместе, как одна семья. И вот однажды позвал он сына к себе и говорит:

— Поедешь, сынок, в Москву, к князю Великому Ивану Васильевичу. Там научишься грамоте мудрой, силе богатырской да тому, как землю нашу собрать. Дорога предстоит тебе нелёгкая: три недели по тракту, где и грязь, и разбойники, и холод лютый. Но доберешься до Москвы, выучишься и вернёшься ты оттуда не мальчиком, а послом великим, что поможет Руси стать единой.

Заплакал Волхов:

— Батюшка, страшно мне!

А матушка ласково обняла, дала ему с собой Псалтырь, сапун2, оберег на шею повесила, да горшочек мёда дала, и шепнула на ушко:

— Терпи, родненький. Помни: Русь едина от Волхова3 до Москвы. И куда бы ты ни пошёл, земля русская перед тобой.

Отправился Волхов в путь с телегами государевых ратников. В ямах4 ел горячую кашу, в чистых ручьях сапуном умывался. Порой волки выли в ночи, но амулет, что матушка дала, берег его от всякой беды.

Доехал Волхов до Москвы. Встретил его князь Иван с улыбкой:

— Учись, новгородец! Учись всему, и грамоте, и латыни, и меч держать. Всё пригодится, чтобы Русь поднимать.

Долго учился Волхов и вырос в могучего богатыря. Каждое лето приезжал домой в отпуск, радовал отца вестями:

— Русь крепнет, батюшка!

А когда исполнилось ему двадцать шесть лет, стал он послом в далёкие страны. Соединил он Новгород с Москвой, и стала Русь единой, сильной, счастливой.

Так и ты, боярин, не бойся пути дальнего. В Москве ты не заложник, а будущий защитник Руси. Учись с усердием, помни дом родной, и станешь опорой для всей земли русской. Спи спокойно, юный Волхов. Русь с тобой, и сила её в твоём сердце.

Анастасия поцеловала заснувшего сына, с любовью поправила одеялко, горько подумав: «Вдруг в последний раз!» — и чтобы не разбудить мальчика слезами, покинула горницу.

— Уснул? — муж стоял под дверью.

— Уснул, горемычный — Анастасия не выдержала и расплакалась на груди у Ермолая.

— Ну, полно, полно! — он погладил ее по спине. — Не на смерть ведь отправляем, на учебу к Государю. Ну, Настасьюшка, милая, возьми себя в руки, горлица моя. Васятка наш крепкий, здоровый, умный парень, в обиду себя не даст.

— А в дороге? Далеко ведь как ехать!

— Под охраной он будет, объяснял ведь уже не раз. Государевы ратники обоз с чадами стерегут, в обиду не дадут. Да и Степан с Митрием рядом будут. Степан еще при мне дядькой был, а к Митрию я давно присматриваюсь, смышленый малец, другом Васятке станет верным.

— Ох, тяжко как! Как подумаю, что завтра уедет он от нас так надолго, пусто в душе становится!

— Ну, что ты, милая! Я по весне Патрикееву отпишу, дозволят нам навестить его, сами в Москву поедем, своими глазами увидишь, как он устроится.

— А вдруг не позволят? — глаза матери снова наполнились слезами.

— О том я уже спрашивал Ивана Юрьевича, он прямо сказал, что таким, как мы, патриотам государевым больше дозволено. Разрешит он нам свидеться. Все, горлица моя, хватит слезы лить. Слеза в дороге горчит! Не вздумай завтра сыну слезу показать! Пусть со светлой головой путь держит. Пойдем лучше проверишь, все ли в дорогу сложила?

— Всё уже не на раз проверила: и травки упаковала, и сапуны, и одежку разную, чтобы до весны хватило. Псалтирь положила, да свистульку его любимую. Завтра с утра крестик намоленный, да волчий клык наденем на шею, чтобы всякое зло стороной обходило нашего мальчика.

— Ну вот и славно. Ступай почивать, завтра рано вставать, дел с утреца будет много.

Ермолай проводил жену взглядом и замер у окна, погружённый в собственные воспоминания, глядя на засыпающий Новгород. Под окном раскинулся двор, в котором заканчивались приготовления к завтрашнему путешествию, у ограды стояли телеги, на которые было сложено уже почти всё, что планировалось отправить вместе с детьми. Слуги неспешно гасили факелы, и дым медленно стелился по земле, растворяясь в прохладе ночи.

Ермолай невольно засмотрелся на вид ночного Новгорода. Стены Детинца, сложенные из красного кирпича, подернулись тонкой шубой инея. Владимирская башня вырисовывалась тёмной аркой на фоне угасающего неба. Вдали мерцали зеленые купола Софийского собора, а его золотые кресты отражали лунный свет на фоне тёмного неба. Река Волхов, окутанная туманом, дышала прохладой. У пристани раздавались пронзительные крики чаек, нарушавшие тишину засыпающего города. За рекой раскинулся Торг. В избах поблескивали огни свечей. На горизонте виднелись крыши посадов, а вдали поблёскивали воды Ильмени5. На противоположной стороне Волхова простиралась Торговая сторона. Там, среди рядов, горели огни факелов, а Великий мост тёмной линией тянулся над рекой. Над дворищем Ярослава поднимался дым, окутывая древние стены лёгкой сизой дымкой.

Боярин Ермолай Кузьмин, глядя на засыпающий город, вспоминал последние годы, когда лихорадило Великий Новгород. Еще при жизни его отца Михаила Кузьмина, в городе закончилось единство. Одни бояре, боясь за свои богатства, решили просить милости у Казимира, другие, в том числе и Михаил Николаевич, не представляли, как это — встать под латинянина католической веры. Простой люд и вовсе не понимал, за что борются богачи, и за что они должны лить свою кровь: за деньги бояр или за чужую веру В итоге, когда подошла битва на Шелони6, несмотря на почти троекратное превосходство в численности, Новгород проиграл битву. Коростынский мир7 был подписан на условиях Москвы. И еще семь лет вече бурлило, как адский котел, порой даже до мордобоя доходило. Борецкие продолжали заискивать перед Литвой, даже пытались подписать с ними мир, будто не понимали, к чему это приведет: Русь распадется на части, а возможно, и перестанет быть Русью.

А потом в январе прошлого года войска князя Патрикеева вошли в город тихо, но неотвратимо. В феврале увезли вечевой колокол. И смолкло многоголосое вече.

Ермолай помнил, как в цепях уводили Волоховичей, как у Торговой стороны гасили бунты железной рукой. Было горько, было больно, но необходимо.

Теперь в Новгороде тишина. На стенах дежурят московские ратники. И в этой тишине, в ровном шаге дозорных, в спокойном свете фонарей боярин чуял не конец, а начало. Начало той самой единой Руси, о которой он мечтал.

Да, цена перемен оказалась высока. Но иного пути не было. И Ермолай, вздохнув, твёрдо сказал себе: «Так надо».

Вот и он отправляет своего первенца Василия, шестилетнего малыша в Москву, как залог своей преданности Государю. Хоть и болит сердце за единственного пока сына, но без этого не получится доказать свою преданность. А сын выучится у лучших учителей. Выучит грамоту, языки Освоит меч. В люди выйдет. А когда вырастет, будет умный и образованный, торговать научится, переговоры вести, может, у великого князя хороший чин получит.

Ермолай еще раз бросил взгляд в окно и отправился к жене.

* Здесь и далее учитываем, что на Руси до реформы Петра 1, Новый год начинался 1 сентября, поэтому до января год на Руси и в Кастилии отличается. В январе выравнивается, а в сентябре снова расходится.

1Детинец (от древнерусского "дѣтинецъ" — укреплённый центр города) — это внутренний кремль (цитадель) древнерусских городов, окружённый стенами и рвом для обороны. В Новгороде — Новгородский детинец (Новгородский кремль), сердце города с княжескими палатами, соборами и боярскими дворами

2Сапун (др.-рус. "сапунъ", от тюрк. sabun) — самодельное мыло Новгорода/Руси XIV–XVI вв. Зольный/луговой сапун: щелочь (зола дерева/берёзы) + жир животный (говяжий/бараний/рыбий). Твёрдый кусок (50–100 г), серо-зелёный, пахнет дымом/жиром. Использовался для стирки/мытья тела/волос.

3Волхов — река в Новгородской области (северо-запад России), протекает 224 км от озера Ильмень (возле Великого Новгорода) до Ладожского озера. Ширина 40–200 м, глубина 1–8 м, судоходна. Замерзает ноябрь–апрель. Артерия Новгорода: Главный путь торговли (мех, соль, рыба) с Москвой/Ганзой. Волхов соединял Детинец Новгорода с Ладогой/Балтикой

4Яма (тюрк. jam — станция) — почтовая/ямская станция Руси XIII–XVIII вв., где меняли лошадей/возы, ночевали, ели. Учреждены монголами (XIII в.), реформированы Иваном III с 1471–1480 (после Новгорода 1478). Расстояние: 25–40 км (дневной пробег). На тракте Новгород–Москва ~15–20 ям.

5Ильмень (озеро Ильмень, Ilmen Lake) — пресное озеро в Новгородской области (северо-запад России), площадь 980–2000 км² (колеблется от уровня воды), длина 45 км, ширина 35 км, глубина 5–10 м (макс. 17 м). Окружен болотами/лесами, 50+ притоков (в т.ч. Мста, Порусья), сток — река Волхов в Ладожское озеро. Сердце Новгорода: Ильмень — ключ к торговле/обороне (мех, соль, рыба с Волхова/Ладоги). Великий Новгород на южном берегу, Детинец у Ильмени/Волхова

6Битва на реке Шелонь — решающее сражение Московско-новгородской войны 1471, где армия Ивана III (15–20 тыс.) разбила новгородское ополчение (до 40 тыс., вече-войско). Новгородцы сдались, Москва усилила контроль (налог, земли боярам вроде Ермолая Кузьмина)

7Коростынский мир (также Яжелбицкий мир, Яжелбицкое перемирие) — мирный договор 14 августа 1471 между Великим княжеством Московским (Иван III) и Новгородской республикой, подписанный у реки Корость (приток Шелони, Псковская обл.). Завершил Московско-новгородскую войну 1471 после поражения новгородцев на Шелони (14 июля 1471)

Глава 3

4 октября 1478 года. За час до рассвета. Кастилия. В 4 легах к северу от Сеговии — деревня Навас-де-Риофрио .

Холодное утро октября ещё не развеяло туман над Эресмой. Молодая травница Изабель, дочь аптекаря из деревни Навас, встала ещё затемно. Она оделась по погоде: льняное платье под шерстяной капотой с капюшоном, на шее шарф, на ногах плетёные альпаргаты1 из эспарто2. В руках — корзина из лозы и ножницы для сбора трав.

Ей нужно собрать травы до восхода солнца, пока на земле роса и туман. С восходом солнца отец будет ждать её в лавке. С утра она обошла лес, собирая лекарственные травы — их сила максимальна в это время.

Она возвращалась привычной тропой — через узкое ущелье Рио-Эресма. Изо рта вырывался пар от дыхания в осеннем тумане, а в плетеной корзине лежала ее сегодняшняя добыча – последние осенние травы: шалфей, ромашка, зверобой, чабрец, тысячелистник и кровохлёбка. Что-то она высушит впрок, что-то отец-аптекарь продаст уже сегодня. Изабель погрузилась в мысли о долгах аптекаря, и почти не замечала теней в кустах, пока не услышала сдавленный стон из канавы у дороги. Вода Рио-Эресма бурлила внизу, эхо стона отразилось от скал Серрании-де-Гуадалрама.

Она огляделась и с ужасом ахнула, увидев страшные последствия ночного побоища:

— Матерь Божья! — Вся дорога была залита кровью, лужи тёмно‑коричневой крови пропитали пыль и камни, источая запах железа и смерти. На земле в неестественных позах, в огромных лужах потемневшей и не до конца впитавшейся в землю крови, лежали мертвецы.

Изабель насчитала шесть воинов в разорванных кольчугах и дублетах, кучера, залившего все вокруг себя кровью, трех возничих в разорванных дублетах, на разном расстоянии друг от друга, четверых бандолерос в шароварах и чалмах, недалеко лежал старик-писарь с кинжалом в спине: чёрная рукоять торчала между лопаток. У одного из покойников бандолерос горло перерезано — глубокая рана от уха до уха и видна белая трахея, у другого алебардой прорублен череп, мозг вытек из-под чалмы, еще один бандит проколот насквозь алебардой — из дыры в животе вывалились внутренности, четвертый истёк кровью из рассечённой бедренной артерии и лежит в луже размером с телегу. Один из воинов посинел, видимо его задушили цепями, судя по фиолетовым отметинам на шее, троих воинов в доспехах убили из арбалета — у одного арбалетный болт в виске, глаз вытек, и кровь запеклась, другому арбалетный болт пробил череп через глаз; у третьего и четвёртого — сквозные раны, еще двоим дубиной проломили головы… Вороньё каркало, слетевшись на пир. На дне ущелья, в двенадцати варах* ниже, торчали обломки кареты — разбитые колёса, гербы Мендосов на обивке, мулы с переломанными шеями, впряжённые в обломки упряжи, у одного мула вывалились кишки — видимо, он поранил себя копытами…

Новый сдавленный стон вывел Изабель из оцепенения. Обернувшись, увидела еще одного. Чуть в стороне от дороги. Молодой дворянин в бархатном камзоле и кожаных доспехах, весь перепачканный кровью, лежал в грязи в канаве и изредка сдавленно стонал, от его дыхания выбивалось небольшое облачко пара.

— Боже милостивый! Живой! – она кинулась к выжившему.

Он лежал лицом вниз, в луже собственной крови, что медленно вытекала из раны в боку, и был без сознания. Изабель осторожно перевернула раненого на спину и стала внимательно осматривать. Тут же пригодились острые ножницы для трав — она аккуратно разрезала ткань одежды, и срезала завязки доспехов, чтобы можно было рассмотреть рану. Рана оказалась глубокой, но, судя по тому, что он все еще жив, жизненно важные органы не задеты, да и кровь была красной, а не черной, значит ни печень, ни селезенка не пострадали. Ощупала голову, тело — на голове оказалась большая шишка на затылке, при прикосновении к левому плечу, раненый отреагировал стоном. Но кости на первый взгляд казались целыми:

— Это хорошо, — отметила травница. В деревне ей не раз приходилось помогать мальчишкам с переломанными руками и ногами, а иногда и взрослые приходили с какими-то травмами.

Она прислушалась к дыханию, потрогала пульс — он был слабый, но ровный, дыхание неглубокое, но тоже ровное. Это вдохновило ее еще больше.

Изабель сняла с пояса кожаный бурдюк — она всегда набирала его чистой родниковой водой перед выходом на сбор трав, потому что вода всегда пригодится — и утолит жажду, и промоет травы, чтобы не нести домой грязь.

Она ополоснула руки, отогнула подол и оторвала от нижней юбки полосу чистой ткани, смочила ее водой и начала протирать кожу вокруг раны. Края, на удивление, оказались не воспаленными. «Видимо, помогло то, что ночью было довольно прохладно» — подумала она. Полила чистой водой, смывая кровь и грязь с краев раны, и осталась довольна увиденным.

Затем, пододвинув к себе поближе корзину, достала из нее только что собранную кровохлёбку, ножницами измельчила бордовые соцветия, и помяла их пальцами, чтобы выдавить сок, накапала его на рану. Потом взяла всё растение целиком, добавила шалфей и быстро порезала в мелкую труху обе травки и тоже помяла, чтобы сока выделилось больше. Насыпала их на рану, оторвала еще небольшой клок чистой ткани от нижней юбки, намочила родниковой водой и прикрыла рану с травами. Затем приподняла раненого, усадив его, сняла с себя шарф и плотно обмотала вокруг торса, прижимая чистую повязку. После этого она натянула камзол со спины, чтобы он прикрыл всю конструкцию и задумалась.

Примерно через четверть часа кровь начнет останавливаться. Королевская дорога патрулируется, но патрули проходят далеко не каждый день. Оставлять здесь раненого никак нельзя, очень мало шансов, что кто-то еще его спасет. Да и нельзя быть уверенной, что разбойники не вернутся, чтобы закончить начатое. А значит, выход только один — нужно каким-то чудом дотащить его до своего дома и попытаться вылечить. Пешком до деревни ее путь составил бы минут двадцать. Но перед ней крупный мужчина, тренированный воин, который весит, наверно, раза в два больше самой Изабель, и путь домой может затянуться до обеда. Но другого выхода просто нет.

Пока она ждала, когда остановится кровь, она осторожно промыла его лицо, забрызганное запекшейся кровью и слегка подсохшей грязью из канавы. К счастью, кровь на лице была только чужая, у самого мужчины на лице красовались только пара синяков, что тоже было удивительным, учитывая, в каком побоище он побывал. Вода в бурдюке кончилась, и Изабель, оставив раненого, быстро спустилась по крутому склону к реке, чтобы возобновить запасы. Ловкая и быстрая, она скоро вернулась, и закончила промывать лицо мужчины. Невольно залюбовалась. Он был очень бледен от потери крови, но, безусловно, красив. Правильные черты лица, прямой нос, острые скулы, густые брови вразлет и пушистые ресницы. Он был довольно молод, Изабель показалось, что он лет на 6-8 старше ее самой. Он точно не должен умереть здесь, в этой канаве.

Она поднялась на ноги и примерилась к своей будущей ноше. Немного подумав, хвостами шарфа, что остались свободны после перевязки, связала ему руки впереди, чтобы не болтались по земле, добавляя новые царапины, а потом между них водрузила свою корзину. Ну а что? Корзина новая, жалко оставлять, травы только собраны, да и пригодиться могут в пути. Путь предстоит долгий, возможно, придется делать еще перевязку.

Девушка нагнулась, подхватила мужчину под мышки и сделала с ним первые шаги. Маленькая, хрупкая, но привыкшая к тяжелому труду, она потихоньку потащила его волоком по дороге. Сразу поняла, что просто не будет. Но у нее и мысли не возникло, что можно поступить как-то иначе. Можно, конечно, было бы сбегать до деревни и позвать на помощь мужчин. Но она очень боялась, что друзья тех разбойников, что остались на дороге, вернутся и добьют ее пациента. Поэтому она решительно потащила его сама.

Правда, через пару десятков шагов, она поняла, что отвага штука хорошая, но приложение ума гораздо лучше!