Я вернусь хоть на тысячу лет. Начало

Глава 4

4 октября лета 6987 от Сотворения мира (1479 года от Рождества Христова). Раннее утро. Детинец Великого Новгорода .

В этом году лето отступило быстро, еще быстрее осень начала уступать свои права зиме, и та уже чувствовалась совсем близко — в холодных рассветах с тонким ледком на лужах, в инее, обильно укрывавшем быстро пожелтевшие кусты и деревья и в ледяном ветре, который того и гляди, нагонит снежные тучи. Горизонт едва посветлел на востоке, а во дворе боярина Кузьмина царила напряжённая суета: около полусотни человек уже сновали между телегами, конями и столами с провизией.

В покоях боярина тускло мерцали лучины. Печь почти прогорела, но еще продолжала отдавать остатки тепла. Крепкий мужчина с окладистой бородой, в простой холщовой рубахе, подпоясанной шерстяным кушаком, тихо постучал в дверь:

— Боярин, петухи поют!

Ермолай, быстро поднялся, облачился в тёплый кафтан из соболя с серебряной вышивкой по вороту и осторожно разбудил супругу. Анастасия, бледная от переживаний, тут же поднялась. Сон у нее был чуткий, от волнения она и так всю ночь просыпалась от каждого шороха. Она накинула на себя поверх исподней рубахи теплый сарафан с узорчатой каймой и меховую душегрею.

В соседней горнице шестилетний Васятка сонно тёр глаза, укутанный в мягкий тулупчик из овчины. Мать подошла, ласково провела рукой по русым волосам:

— Вставай, свет мой. Пора.

Она отвела его к деревянному тазу с тёплой водой, омыла лицо с сапуном, от которого шёл тонкий травяной аромат. Шепнула, прижимая к себе на миг:

— Вот возьми, обереги для тебя, мое сердце: крестик намоленный и клык волчий — они тебя защитят от всякого зла! Не снимай, береги!

Надела на шею мальчика нательный крест и волчий клык — обереги, что должны были уберечь в дальнем пути. Василий потрогал их пальцами, взглянул на мать:

— А ты поедешь?

— Нет, мой хороший. Но сердце моё поедет с тобой.

Мальчик кивнул, стараясь не показать страха. Анастасия помогла ему надеть льняную рубаху до колен, шерстяные порты и короткий кафтанчик с медными пуговицами, на ноги — вязаные онучи под сапоги из мягкой кожи.

— В обозе валенки будут. Я Степану наказала: когда вода на дороге подмёрзнет, не спускайся с телеги — носи валенки, ноги нужно в тепле держать. Меня рядом не будет, но травки я тебе показывала. В ямах1 вставать будете, дашь ямщику, пусть заварит. Я еще Митьке накажу, вместе пейте.

— Хорошо, матушка, я помню, чай не маленький уже, — деловито ответил мальчик.

— Ну, давай, присядем на дорожку. Садись на сундук. Помолчим минутку перед дальней дорогой, с домом попрощайся. — Они вместе сели на сундук, мать обняла Васятку и прикрыла глаза, стараясь передать ему своё материнское благословение. И столько всего перемешалась в душе молодой матери: она понимала, что отправлять первенца придется, но так хотелось укрыть его от всех невзгод и так не хотелось с ним расставаться, ведь она понимала, что это очень надолго! И все же надеялась на лучшее, что всё с её мальчиком будет хорошо…

— Ну, пойдем во двор, там уже на столы для всех накрывают. В дороге ешь хорошо, не вороти нос. Сытым точно не заболеешь. Степана слушайся…

Они вышли во двор. Во дворе на них обрушилась суета, гул, топот, окрики. Около двадцати слуг Ермолая метались между телегами и конюшнями. В воздухе стоял неповторимый набор запахов: пахло дымящейся кашей из котлов, свежим хлебом из печи, конским потом, навозом и кожей упряжи, прелой соломой и древесной смолой от телег.

Пятеро конюхов в подпоясанных рубахах, войлочных шапках и кожаных рукавицах седлали и запрягали лошадей: двенадцать рысаков ржали, из ноздрей валил пар. Раздавались перекрикивания конюха с подручными:

— Подковы проверьте: салом хорошо промажьте!

— Смазали и я сам проверил, дядька! — это ему отвечает Митька, худощавый тринадцатилетний паренек служка в холщовой рубахе и суконном кафтане, что отправляется вместе с барчуком.

— Колеса у телег проверили? Чтоб не скрипели!

— Порядок!

— Готовьте телеги: передняя для дружинников, в средней чада едут! На оглобли побольше колокольцев навешать, чтоб издалече слыхать было! — громыхал старший конюх, и в голосе его ощущалась тревога за путь.

Юный Митрий подбежал к боярыне с мальцом, и, поймав взгляд Василия, подмигнул:

— Не робей, вместе поедем. Я тебя не оставлю — юный служка изо всех сил не выказывал страха перед дорогой.

— Пойдем, Васятка, вон уже каши всем деткам накладывают, надобно сытым в дорогу двигаться! — мать повела сына к общему столу.

Повара и слуги, восемь человек в белых полотняных передниках поверх теплых кафтанов хлопотали у котлов: каша дымилась, на длинных столах уже лежали караваи хлеба в льняных полотенцах и горшочки с мёдом, от которых шёл сладкий, медовый дух.

— Каши поболе детям! — раздавался чей‑то заботливый голос.

Под навесом накрыли столы: горячая каша, хлеб, мёд. От еды идёт пар и смешивается с холодным воздухом, создавая особый дух и настроение.

Ермолай подошел к Василию, положил руку на маленькое плечо, задержал её, будто пытаясь передать всю свою силу:

— Василий, помни сказку! Ты — не заложник, ты — посол. Ты везёшь с собой Новгород.

Анастасия, стараясь скрыть слёзы, улыбнулась. Улыбка вышла дрожащей, но светлой:

— Светло улыбнись! Пусть дорога видит: ты не боишься.

Дети ели неохотно, некоторые хныкали, не в силах справиться со страхом перед разлукой с близкими. Ратники, пытаясь подбодрить, шутили:

— Каши жрите больше в Москве пост! А тут — от души. — И кто‑то незаметно подкладывал в миску ложку мёда, от которого шел густой, сладкий аромат, чтоб вкуснее было.

Василий, крепкий мальчуган, довольно крупный для своего возраста, матушку слушал и ел основательно. Он пообещал отцу не только доехать, но и учиться хорошо, чтобы семья могла им гордиться, и чтобы в будущем стать великим купцом и послом в дальние страны от Великой Руси единой. Он не знал, что его ждет впереди, но был твердо настроен отца не подвести, государеву милость своим трудом и учебой заслужить.

Наконец, трапеза закончилась и все потянулись к повозкам.

Семеро слуг багажа в грубых шерстяных кафтанах и кожаных поясах укладывали тюки с одеждой, мехами, сумками в крестьянские телеги — массивные, на толстых колёсах, повозки с высокими деревянными бортами, крытые просмолённой парусиной, укреплённой кожаными ремнями. Внутри под парусиной пол был устлан слоем соломы и одеялами, здесь же стояли сундучки с провизией.

— Псалтирь барина не давить! — предостерегал один из мужиков, бережно укладывая книгу в кожаный футляр.

Рядом выстроились в строй около тридцати дружинников Патрикеева, которые будут сопровождать обоз.

Двадцать пеших воинов, одетых по-московски: в зелёные кафтаны из плотного сукна, подпоясанные кожаными ремнями, на головах — высокие войлочные шапки с меховой опушкой. За плечами — пищали, на поясах — ножи и мешочки с порохом. От них пахнет дымом, железом и крепким потом.

Десяток конных — в тех же кафтанах, но с облегчёнными кольчужными вставками, на головах — стальные шишаки. У них в руках сабли, а на седлах — сумы с припасами. Их кони, вороные и гнедые, переступают, фыркают, разбрасывая брызги грязи из-под копыт.

Среди пеших ратников был и Степан Ломов, дядька Василия, крепкий пятидесятилетний мужчина с сединой в бороде, в кафтане с кожаными заплатами на локтях, с топором за поясом.

Кто‑то с грубоватым юмором заметил:

— Волохович малец хнычет. Да ничего, слезами путь не укоротишь. — Но то не насмешка, а тёплая, суровая забота.

Дети, десять мальчиков от пяти до восьми лет, жались друг к другу. Василий стоял рядом с семилетним Волоховичем, который тихо плакал. Мальчик шмыгнул носом, вытирая слёзы рукавом:

— Я не боюсь. Просто… просто дома лучше.

С другой стороны — братья Петровы, пяти и восьми лет. Старший обнимал младшего, шептал ему на ухо, уговаривая:

— Не реви. Мы вместе. Вместе надежнее, нас двоих никто не обидит, я за тебя всегда заступлюсь, — на них на всех такие же, как на Васятке простые льняные рубахи, шерстяные кафтаны, кожаные сапожки. У кого‑то на шее крестик, у кого‑то ладанка с травами.

Матери крестили детей, отцы крепко обнимали, сдерживая слёзы. Кто‑то шептал молитвы, кто‑то целовал лбы, кто‑то просто держал за руку, передавая силу своего молчания.

— Господи, сохрани! — шептали женщины, и слова их растворялись в утреннем воздухе, как дым от костров.

На возвышении верхом на могучем гнедом коне восседал князь Патрикеев Иван Юрьевич, пятидесятидевятилетний воевода в кольчуге поверх стёганого поддоспешника, в шлеме с бармицей. Его голос, твёрдый и властный, перекрывал шум, но в нём нет жестокости, лишь тяжесть ответственности:

— Верные — вперёд! Дети в середину! Конные — фланги и дозор! И чтоб каждый знал: они — наше будущее.

Митрий, уже сидя на телеге, закричал:

— Барчук, свистульку взял?

Василий похлопал по карману:

— Взял.

— Вот и ладно. В дороге свисти — ветер разгонишь, тоску прогонишь.

Патрикеев лично обошел караван. Три телеги, обложенные соломой, готовы к пути:

Передняя телега — пять ратников (дозор). Они будут следить за дорогой, принимать первые решения. Средняя телега — дети (десять мальчиков), под присмотром Степана Ломова, Митрия и пяти ратников. Здесь теплее, теснее; пахнет домом — хлебом, мёдом, шерстяными одежками, детским теплом. Задняя телега — багаж и пять ратников. Они прикрывают тыл, и в их взглядах читается: «Не дадим детей в обиду».

А по флангам, уверенно держа поводья, уже выстроились конные ратники. Их кони переступали, чутко прислушиваясь к каждому звуку. Всадники оглядывали лес, поля, дорогу — ничто не должно ускользнуть от их зоркого взгляда.

Патрикеев поднял руку. На миг всё замерло.

— Готово? Алтын с лошади! Вперёд!

Звон колокольчиков, чавканье колёс по раскисшей от мороси земле. Толпа из полусотни человек замахала вслед. Матери уже не сдерживали слёз, отцы стояли прямо, сжимая кулаки. Кто‑то крестил воздух, кто‑то шептал имя ребёнка, кто‑то молча смотрел, пока телеги не скрылись в тумане.

Василий, сидя на телеге, обернулся:

— Батюшка!

Ермолай, глядя вслед каравану, твёрдо произнёс:

— Благослови тебя Господь, сын!

Туман, смешанный с инеем, медленно смыкался за уходящими телегами, скрывая дорогу на Любково. Во дворе ещё долго стоял запах дыма, конского пота и свежей соломы — следы только что ушедшей жизни. И где‑то вдали, сквозь туман, доносился тихий свист: Василий пробовал свою свистульку, разгоняя тоску и встречая дорогу.

Родители вышли за ворота Детинца и еще долго смотрели вслед удаляющемуся каравану. Туман скрыл телеги, но свист свистульки ещё пробивался — то громче, то тише, будто сердце билось вдали.

— Помнишь, как он выпросил ее у тебя, чтобы ты вырезал? — шепнула Анастасия. — Из липы, ножом. Говорил: «Свищу — везде слышно!»

Ермолай кивнул. В тишине — дыхание и шум вод Волхова.

Свист затих. Они повернулись. У дороги блеснула капля — дождь иль слеза?

Анастасия вздохнула, поправила кольцо на очадье2:

— До встречи, сынок, — шепнула, глядя на следы колёс.

1 Яма — государственное постоялое дворовое место при дороге для отдыха путников, смены лошадей и ночлега, учреждённое при Иване III для быстрой передачи сообщений и передвижения официальных лиц.

2 поправила кольцо на очадье Анастасии — символический жест: поправляет обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки (православная традиция Руси XV в., "Ангел за правым плечом") как оберег семьи/сына в разлуке

Глава 5

9 октября 1478 года, полдень. Кастилия. В 4 легах к северу от Сеговии — деревня Навас-де-Риофрио.

В горнице аптекаря в Навас-де-Риофрио царил полумрак: стены из потрескавшегося адобе1 белели известью, воздух был пропитан дымом очага, терпким ароматом шалфея и кровью. Свет из узкого оконца проникал в комнату, принося свежесть и освещая рану больного. С улицы слышались крики деревенских ребятишек, лай собак, рев мулов и коров и шум леса. В углу потрескивал очаг — котёл с похлёбкой из овощей тихо булькал, наполняя горницу аппетитным ароматом.

Раненый лежал под одеялом на большой дубовой лавке, принесенной специально для него из кладовой и придвинутой к стене рядом с окном. Окровавленный камзол, доспехи и рубаху с него сняли, разрезав ножницами; штаны стянули, оголив тело для удобства осмотра и ухода за раной.

Бледный, как мел, с заострившимися скулами и спутавшимися тёмными волосами, он дышал ровно, грудь мерно вздымалась под грубой простынёй, подложенной под шерстяное одеяло. Такая же простыня лежала под ним поверх тюфяка из соломы. Боковая рана багровая — прикрыта компрессом из размятой кровохлёбки и шалфея, обмотана чистой тканью. На левом плече огромный синяк до самой груди. Под лавкой горшок.

Изабель пятые сутки не отходила от своего спасенного. И только сегодня впервые смогла вздохнуть чуть свободнее. Юная травница хлопотала неустанно. Хрупкая, в льняном платье с закатанными рукавами, смуглая от солнца, она привычно намочила тряпку в тёплой родниковой воде из таза, с добавленным отваром ромашки. Аккуратно обтёрла его лицо, шею, торс, смывая пот, избегая раны. Кожа под её пальцами была ещё горячей, но уже не обжигающей. «Как же хорошо, сеньор, потеть начал, рана заживает, жар спадает — шептала, — травы помогают». Проверила компресс: кровь не сочилась. Мёд и травы делали своё дело. Сменила тряпку под простынёй, что лежала под бедрами, вынесла горшок во двор, ополоснув в ведре.

Все эти дни и ночи мужчину лихорадило не на шутку, жар не спадал. Раненый стонал во сне, хватаясь за простыню, что-то бессвязно бормотал, но в сознание не приходил. Лоб горел огнем, рана была еще горячее, но сегодня жар слегка отступил, и появилась надежда, что скоро воин пойдет на поправку.

Вернувшись, Изабель сняла с огня котелок, отлила в миску немного бульона и оставила остывать.

Отец сидел за столом и толок травы в ступке.

— Держись, дочка, придет в себя — отблагодарит.

Она налила похлёбку в миски и села с отцом за стол.

— Да, отец, я надеюсь, он придет в себя уже скоро. Жар отступил сегодня. Возможно, сегодня ночью нам даже удастся поспать!

Отец нарезал каравай ржаного хлеба, что дочь испекла с утра. Изабель с удовольствием взяла краюху к похлебке. Несмотря на усталость, аппетит у нее сегодня был отменный. Видимо, сказалось, что у пациента спал жар. Она с надеждой смотрела в будущее.

Сидя за столом, она продолжала наблюдать за раненым. Сейчас, когда пик опасности миновал, она вновь залюбовалась им, разглядывая уже без волнения за его жизнь.

Воин, лежащий в их доме, обладал тренированным телом, которое прекрасно боролось за жизнь. Пухлые упрямые губы сегодня не сжимались от боли и жара. Темные волосы длиной до плеч спутались. Она отметила, что, наверное, завтра надо бы ему их помыть днём, пока тепло. А сегодня можно попробовать хоть немного расчесать. На щеках пробилась густая щетина — за те пять дней, пока она билась за его жизнь, он изрядно оброс. «Но побреется сам, когда окрепнет», — подумала она.

— Отец, а помнишь камзол, что мы срезали с него? На нём герб был вышит — золотой лев на красном поле, с короной! И бумаги под рубахой — там упоминание Риофрио, — тихо сказала Изабель, макнув хлеб в похлёбку. Пока шла борьба за жизнь раненого, не было ни сил, ни времени обсудить личность спасённого.

Родриго замер, ложка повисла в воздухе. Он задумчиво посмотрел на раненого, потом на дочь.

— Лев Мендосов? С короной Энрикес? И Риофрио — произнёс он негромко. — Дон Альваро? Наш сеньор? Тот самый, что по слухам, в поездке ко двору Изабеллы исчез? — Он помолчал. — Если это он Мы его дом, дочь. Земли наши — его лен2. А слухи о его пропаже Они тревожат, но пока никто не приходил, не искал его здесь.

Изабель кивнула, глаза заблестели, но голос остался ровным:

— Камзол бархатный, золотая нить, тонкая работа. И меч — толедский клинок, рукоять в серебре, с гравировкой. Отец, если очнётся — мы спасли сюзерена. Но тихо — вдруг не он? Вдруг это просто странник с похожим гербом?

Родриго постучал ступкой по столу, но уже мягче:

— Верно. Долг есть долг. Мы поможем ему, кем бы он ни был. Но молись, дочь, чтобы это оказался дон Альваро. Без него Риофрио теряет опору. Слухи ходят, люди волнуются. А если граф жив — он восстановит порядок.

Убрав со стола, она вышла во двор и ополоснула миски за собой и отцом. Вернувшись в дом, убрала хлеб в корзину, прикрыв его чистой тканью. Из котелка для отваров отлила в кружку приготовленный специально для него отвар шалфея с тысячелистником с добавлением ромашки и зверобоя, перелила остывший бульон в большую кружку, и направилась к раненому.

Она составила обе кружки на табурете у изголовья больного, подоткнула подушку под его головой. Несколько дней жара он мог лишь глотать капли. Сегодня она надеялась влить ему бульона немного побольше.

Сперва она капнула отвар зверобоя — он сглотнул рефлекторно, и вдруг застонал громче обычного. Глаза дрогнули, веки приоткрылись. «Где... я бандиты...» — он захрипел, рука потянулась к боку, схватил повязку и скривился от боли. Голова метнулась — увидел Изабель. «Ты... кто? Ангел?» — голос севший, глаза мутные от лихорадки.

Изабель замерла, потом проговорила мягко:

— Я Изабель, травница. Вы в Навасе, живы, слава Пресвятой Деве. Не шевелитесь, прошу, рана свежая. — Поднесла бульон: — Пейте, сеньор!

Он глотнул, кашлянул, попытался сесть и скривился от боли. Слабость была слишком сильная. Его губы пересохли, язык едва шевелился.

— Позвольте, я вам помогу? — Изабель взяла кружку с бульоном, и сама поднесла к его губам, приподнимая голову второй рукой. Он сделал несколько жадных глотков и посмотрел на нее:

— Вкусно! — и после допил все, что было в кружке. — Пить!

Она тут же подала ему отвар. Глотнув, он скривился:

— Горько!

— Сейчас, добавлю мёду. — Изабель дошла до полки с припасами, достала маленький бочонок с мёдом, зачерпнула ложечку и размешала в теплом отваре. — Теперь вкуснее — поднесла к его губам.

— Лучше, — согласился он, — но все же горько.

— Это лекарство, без него вы не встанете на ноги, сеньор, надо пить!

Он поднял на нее глаза и передумал спорить — выпил все, что было в кружке лишь слегка поморщившись, и откинулся на подушку.

— Сеньор, вы помните, что с вами случилось? Кто вы? Как вас зовут?

Попытался что-то ей ответить, но его веки сами сомкнулись, и он погрузился в здоровый восстанавливающий сон.

1Адобе сырцовый кирпич из глины и соломы, высушенный на солнце (не обожжённый). Идеален для климата Сеговии/Гуадалрамы: дешёвый, термоизоляция (лето +40°C, зима 0°C), стены 40-60 см

2 Лен — средневековое земельное владение, предоставляемое сеньором вассалу в обмен на военную или иную службу

В горнице аптекаря в Навас-де-Риофрио царил полумрак: стены из потрескавшегося адобе1 белели известью, воздух был пропитан дымом очага, терпким ароматом шалфея и кровью. Свет из узкого оконца проникал в комнату, принося свежесть и освещая рану больного. С улицы слышались крики деревенских ребятишек, лай собак, рев мулов и коров и шум леса. В углу потрескивал очаг — котёл с похлёбкой из овощей тихо булькал, наполняя горницу аппетитным ароматом.

Раненый лежал под одеялом на большой дубовой лавке, принесенной специально для него из кладовой и придвинутой к стене рядом с окном. Окровавленный камзол, доспехи и рубаху с него сняли, разрезав ножницами; штаны стянули, оголив тело для удобства осмотра и ухода за раной.

Бледный, как мел, с заострившимися скулами и спутавшимися тёмными волосами, он дышал ровно, грудь мерно вздымалась под грубой простынёй, подложенной под шерстяное одеяло. Такая же простыня лежала под ним поверх тюфяка из соломы. Боковая рана багровая — прикрыта компрессом из размятой кровохлёбки и шалфея, обмотана чистой тканью. На левом плече огромный синяк до самой груди. Под лавкой горшок.

Изабель пятые сутки не отходила от своего спасенного. И только сегодня впервые смогла вздохнуть чуть свободнее. Юная травница хлопотала неустанно. Хрупкая, в льняном платье с закатанными рукавами, смуглая от солнца, она привычно намочила тряпку в тёплой родниковой воде из таза, с добавленным отваром ромашки. Аккуратно обтёрла его лицо, шею, торс, смывая пот, избегая раны. Кожа под её пальцами была ещё горячей, но уже не обжигающей. «Как же хорошо, сеньор, потеть начал, рана заживает, жар спадает — шептала, — травы помогают». Проверила компресс: кровь не сочилась. Мёд и травы делали своё дело. Сменила тряпку под простынёй, что лежала под бедрами, вынесла горшок во двор, ополоснув в ведре.