Русская гейша. Во имя мести

- У-ух! – глухо и протяжно вскрикнул он с такой мукой в голосе, что у меня от ужаса перехватило дыхание.

Я услышала стук, словно Петр с размаху грохнулся на пол. Я влетела в комнату и остолбенела. Он стоял на коленях, вцепившись обеими руками в рукоятку ножа. Лезвие почти полностью вошло в его живот.

- Беги! – прохрипел Петр, делая резкое движение руками вверх.

Я кинулась к нему и впервые в жизни заглянула в зрачки смерти. Харакири было завершено.

Что происходило потом, помню не очень ясно. Я упала на колени возле тела и оцепенела, словно меня охватил паралич. Не знаю, сколько я просидела так, неподвижно глядя на любимое и уже начинающее меняться лицо. Очнулась, когда сумерки заползли в дом. Я так и не смогла прикоснуться к Петру и отползла в спальню, где впала в полуобморочное состояние. Удивительно, но я заснула, вернее, погрузилась в забытье, похожее на смерть. Но на рассвете очнулась, как от толчка, и, раскрыв глаза и мгновенно осознав все, что произошло накануне, начала плакать. Но и слезы не облегчили мою боль. Перед глазами так и стояло его лицо, перекошенное мукой, в ушах все звучал хриплый крик: «Беги!»

Я с трудом поднялась, на дрожащих ногах вышла из спальни и, стараясь не смотреть на тело, направилась в кухню. На столике заметила квадратный листок бумаги. На нем рукой Петра было написано следующее: «В моей смерти прошу никого не винить». И подпись. Я затряслась от рыданий. Потом глотнула воды и побрела в комнату. И тут только заметила у двери большую квадратную сумку и белеющую на ней записку.

«Моя любимая принцесса, - прочитала я, вытирая слезы, - простишь ли ты когда-нибудь меня? Но другого выхода я не вижу. Небо зовет меня. Сегодня страшное подозрение о правильности содеянного и о выбранном пути убивает меня. Я словно прозрел. И все, что говорил Учитель, увиделось мне в другом свете, далеком от истины. Не хочу больше! В этой сумке деньги для тебя. Не трогай мое тело и немедленно улетай обратно. Власти все сделают сами. Билет на самолет до Токио в кармашке сумки. А оттуда – домой, моя принцесса. Ты сильная, и помни, что любовь есть и на небе. Живи и прощай!»

В голове у меня помутилось, я упала на пол, начала кататься и орать. Окончательно обессилев через какое-то время, затихла. Внутри все окаменело. Я встала, механически умылась, причесалась и потом только раскрыла сумку. Пачки долларов закрывали все ее дно. Но мне было в тот миг все равно, и никаких эмоций это неожиданное богатство не вызвало. Я раскрыла молнию бокового кармана и увидела билет на самолет, засунутый в записную книжку светло-зеленого цвета с изображением горы Фудзи на обложке. Тут же лежали еще две книжки. Светло-зеленая была более потрепана и исписана да конца. Я узнала почерк Петра. Белая, с изображением белой лилии на обложке, была заполнена наполовину. И тоже Петром. А черная, с изображением красного дракона, не содержала никаких записей. И это меня почему-то сильно расстроило. Я начала снова неудержимо рыдать. Когда немного пришла в себя, то быстро покидала свои вещи в сумку и покинула квартиру. Перелет до Токио прошел мимо моего сознания.

Смутно помню, как я стояла в аэропорту Нарита, как тупо смотрела на табло, понимая с совершеннейшим равнодушием, что опоздала на свой рейс. Почему я не улетела следующим, сейчас мне объяснить трудно. Мой путь представлялся мне тогда наточенным лезвием вакадзаси4, вынутого из ножен. И я балансировала на этом лезвии, стараясь добраться до его острого, срезанного под углом конца, несущего смерть. И я хотела в то время только смерти. Перед глазами постоянно всплывали строки из записки моего мертвого возлюбленного: «…помни, что любовь есть и на небе». И я хотела лишь одного: уйти на это небо, где, я была убеждена, ждал меня Петр.

Что мне было делать в Москве? Или в родном городе? Я совершенно потерялась в этом черном мире страдания и пустоты и не видела из него выхода. Смерть и только смерть призывала я тогда.

Наличие огромной суммы денег - под толстыми пачками стодолларовых купюр я нашла и увесистые пачки иен - избавляло меня от необходимости немедленно возвращаться на родину. И я осталась в Токио. Время, прошедшее с того страшного дня, который казался мне жадно раскрытым цветком смерти, протянувшим ко мне свои кровавые лепестки из черных глубин ада, для меня не существовало. Мне чудилось, что я умерла, а ходит, спит, иногда ест лишь моя телесная оболочка.

Я сняла номер в гостинице, за английское название которой совершенно случайно зацепился мой потухший взгляд, когда я ехала в такси.

Закрывшись в номере и вывесив табличку «Не беспокоить», я впала в такое дикое отчаяние, что начала кататься по огромной квадратной кровати в спальне. Я рыдала, рыдала, рыдала, и не могла остановиться. У меня не осталось ни одной фотографии Петра, и это сводило меня с ума. Единственное, что я взяла из его вещей – мобильный телефон.

Не знаю, сколько времени я провела в таком состоянии. Странно, что мое сердце не разорвалось. Но мне было всего восемнадцать, и молодой организм взял свое. Отчаяние начало убывать и постепенно сменилось оцепенением, подобным коме. Сутками я лежала на полу в гостиной и невидяще смотрела в белый высокий потолок.

И вот однажды, медленно перевернувшись на бок, я случайно локтем надавила на пульт от телевизора, почему-то валяющийся на полу. Громкий голос телеведущего заставил меня вздрогнуть, и я машинально посмотрела на экран. Шли новости СNN на английском языке. Услышав, что речь идет о теракте в токийском метро, я подползла ближе к телевизору, стоящему в углу гостиной на высокой металлической стойке. И вот прозвучало название газа, убившего 12 человек и сделавшего инвалидами несколько тысяч.

- Зарин?! – вскрикнула я. – Не может быть!

Страшная догадка кольнула мою душу, будто быстрый меч самурая.

«Неужели Петр причастен? – размышляла я, сидя перед телевизором со скрещенными ногами и беспрерывно раскачиваясь, словно пытаясь убаюкать собственную боль. – Но тогда и Тору, и Манами…. Что же говорить о Юкио, работающем в Москве? Я ведь не один раз слышала слово «зарин» в их разговорах».

Мои мысли начали проясняться. Я сопоставила некоторые факты и почему-то во всех бедах обвинила друзей Петра.

«Это они втянули его в такое черное дело, - размышляла я. – Я ничего наверняка не знаю, но чувствую это! Петр был человеком радостным, светлым, он никому не мог причинить вред. Они заморочили ему голову. Юкио постоянно о чем-то секретничал с ним. И когда Петр понял, в какую ужасную историю ввязался, его светлая душа не выдержала! Он так и написал мне, что усомнился в выбранном пути. Но что за учителя он упоминает? Не знаю,… я ничего не знаю.… Но все равно, это они, они во всем виноваты! И так называемые друзья, эта парочка Тору и Манами! Уверена, они тоже причастны! Когда они приезжали к нам, то постоянно о чем-то шушукались. Все это одна японская шайка! Один Степа, по-видимому, ни при чем».

И тут же, в одно мгновение я их всех возненавидела. Я уверила саму себя, что именно их действия привели моего любимого к смерти. И не только его одного. Но эта жгущая ненависть, как это ни покажется странным, вернула меня к жизни. Мне захотелось найти моих врагов и посмотреть им в глаза, чтобы они, увидев мою нечеловеческую муку, смешанную с этой ненавистью, также потеряли покой и мучились всю оставшуюся жизнь. Я виделась себе неким неизвестным божеством, наподобие буддийского бога Фудо Мео, что значит «Неподвижный». Его изображение с мечом в правой руке и веревкой – в левой, с пылающими страшным гневом глазами и оскаленными зубами поразило меня в одной из пагод Нахи. Но мои глаза на лице придуманного божества умели выстреливать огненными молниями. Картины испепеления моих врагов при помощи одного только взгляда вызывали радостный трепет в моей измученной душе и улыбку на губах. И я словно начала жить заново, поддерживаемая этими видениями.

Я стала выходить на улицу, нормально питаться и интересоваться всем, так или иначе связанным с газом «зарин» и терактами в метро. Остальные новости проходили мимо моего сознания. И вот как-то прозвучало название секты «Аум Синрикё» и имя главного руководителя, так называемого Учителя. И я окончательно прозрела. Но верхушка Аум, включая самого Сёко Асахару, упорно отказывались брать на себя ответственность за этот теракт. Узнав название секты, я начала собирать все доступные сведения о ней и записывать в одну из книжек, оставленных Петром.

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

Записи для себя.

Асахара» в переводе с японского – сияющий свет в долине конопли.

Сёко Асахара, настоящее имя Тидзуо Мацумото, родился в семье ремесленника в 1955 году. Образование получил в интернате для слепых. Одними из дисциплин являлись иглоукалывание, массаж и основы мистических знаний. Некоторое время он провел в Индии, пройдя обучение у знатоков буддизма. Затем был задержан и отсидел срок за торговлю «целебными» напитками.

В 1987 году основал тоталитарную деструктивную секту «Аум Синрикё». Поставил задачу захватить власть вначале в Японии, затем во всем мире.

Название происходит от санскритского слова «Аум», что означает Вселенная, и «синрикё», что можно перевести как «учение истины».

Из одного репортажа я узнала, что «Аум Синрикё» действовала и в России. То, что мой любимый принадлежал к этой мерзкой организации, не вызывало у меня больше никаких сомнений. И вся моя ненависть, гнездящаяся в душе черным клубком ядовитых змей, направилась на главу секты Сёко Асахару. Я денно и нощно желала ему всяческих страданий, страшной мучительной смерти и невыносимого горя всем его близким. В новостях упоминалось о детях сектанта. Им я тоже желала смерти…

В конце апреля буйное разноцветье японской весны немного смягчило мою боль. И я большую часть времени стала проводить в парках. С 29 апреля - праздник День Зелени, по 5 мая - старинный праздник ирисов, ставший в наше время Днем Детей, у японцев традиционная пора отпусков. И эта «золотая неделя» обуславливает сильное оживление на улицах, в магазинах, парках. Даже в нашем тихом районе это было очень заметно. Я с удивлением отметила, что число жителей на эти дни словно выросло в десятки раз. А в День Детей многие дома и балконы украсились коинобори – сконструированными из цветных кусков материи карпами, развевающимися на длинных шестах. Я смотрела, как узкие полоски ткани, символизирующие водяные потоки вокруг рыб, колышутся на ветру, как маленькие нарядные японцы важно гуляют, держась за руку довольных родителей, как стрижи, громко крича, пролетают над развешенными коинобори и, делая головокружительный вираж, взмывают вверх, и моя боль начинала понемногу таять в этом беззаботном радостном мире. Знаменитое цветение сакуры уже шло на убыль, и я с опозданием любовалась островками бело-розовой пены среди зелени садов.

В двух кварталах от моей гостиницы я обнаружила рыбный ресторан, где подавались очень вкусные жареные сардины. Я пристрастилась к ним и почти ежедневно ходила туда обедать. Также мне пришелся по вкусу отядзуко. Так назывался политый чаем мелкий рис.

В гостинице, заселенной, в основном, немцами и англичанами, меня часто принимали за японку. Глядя в зеркало на свое бледное, исхудавшее личико, я действительно стала отмечать какие-то новые черточки. Гены – вещь загадочная. Та часть крови, которая перешла от моего деда-японца, стала вдруг проявляться ярче. И я неуловимо менялась, невольно подчиняясь тому, что шло изнутри, из какой-то вековой памяти генов, и входило в меня извне, из окружающей среды. И мне нравились эти изменения.

Сейчас я понимаю, что моя психика нашла таким способом путь к спасению. Русская девушка Таня, любившая без памяти Петра и сходившая с ума от боли и отчаяния, медленно исчезала во мне, уступая место своему японскому двойнику. Инстинктивно я подыгрывала этому процессу, будто хотела полностью переродиться и стать другим человеком без воспоминаний о прошлой жизни. И я стала интересоваться не только новостями об Аум, но и событиями культуры, обычаями, простой жизнью японцев. Посетив несколько специализированных магазинов, я приобрела кое-что из традиционной японской одежды. Как выяснилось, настоящее охасёри, женское кимоно, стоило бешеные деньги, поэтому я остановилась на вполне достойных дешевых аналогах.

Светло-фиолетовый с темно-розовыми цветами пионов халат из шелковой ткани, поданный мне в одном из магазинов продавщицей, вызвал недоумение. Мне он показался бесформенным и огромным для моей исхудавшей фигуры.

- А вы поможете мне примерить? – спросила я.

Беспрестанно улыбающаяся продавщица ловко накинула его на меня и затянула талию специальным поясом оби. Я посмотрела в зеркало в примерочной и впервые ощутила радость. Эту молоденькую изящную японку, которую я видела в отражении, я не знала. И это незнание значительно уменьшало боль, гнездящуюся во мне.

- Бютифул, вери бютифул, - твердила продавщица на ломаном английском, отходя мелкими шажочками назад и неустанно кланяясь.

Я выбрала еще две расцветки. Одна ткань была в простую сиренево-белую полоску, а другая ярко-алая с золотыми цветами хризантем. Продавщица подобрала мне подходящие по цвету оби. Расплатившись, я вышла на улицу, прищурившись от яркого солнца.

Через дорогу находился парк, с другой стороны которого располагалась моя гостиница. Я глянула на изогнутую крышу пагоды, краснеющую вдали между деревьями, и решила пройтись через парк. В этот момент мимо медленно проехала спортивная машина. Из нее высунулись два парня и что-то весело сказали мне по-японски. И это показалось крайне странным, потому что, как я уже поняла, характерной чертой японцев была гипертрофированная вежливость. Я сама несколько раз наблюдала, как на узких улочках нашего района водители машин вежливо пропускали велосипедистов. При этом еще частенько кланялись, опираясь рукой о баранку. Велосипедисты кланялись в ответ, не выпуская из рук руль и, казалось, они отжимаются от этого руля. А тут два каких-то парня посмели мне что-то предложить!

Я мгновенно разозлилась и, не удержавшись, состроила им грозную гримасу. Они расхохотались, крикнули протяжно: «До-одзо!», что значит на японском «пожалуйста», и прибавили скорость, скрываясь за поворотом. Я проследила взглядом за их машиной и тут заметила вдалеке небольшую сувенирную лавку с выставленным на улицу столиком, на котором пестрели всевозможные безделушки. И машинально направилась туда.

Толстая японка средних лет, держащая за руку маленькую девочку, сосредоточено копалась в рядах цветных бус, разложенных на столе. Мне не хотелось возле нее задерживаться, и я зашла внутрь. И сразу заметила на полке за продавцом точно такой же сувенирный набор для харакири, какой приобрел Петр для подарка младшему брату. Набор так и остался в той квартире. Сердце мое замерло, ноги стали, как ватные. Я показала на бамбуковую коробку, и продавец, на вид китаец, с готовностью открыл ее. Я достала задрожавшими пальцами деревянные лаковые ножны, лежащие на маленьком свернутом белом коврике, вынула узкий легкий кинжал около 25 сантиметров длиной и прижалась щекой к холодному, острому лезвию. Перед глазами вновь возникло смертельно белое, перекошенное мукой лицо Петра, и я, не выдержав, тихо застонала.

- Но, но, мадам, - залопотал продавец, мягко отнимая у меня нож. – Кусунгобу но!

Кусунгобу, как я уже знала, назывался специальный кинжал для ритуала харакири. Я с непониманием смотрела, как продавец быстро прячет коробку под прилавок.

- Но я хочу купить, - сказала я, с трудом улыбаясь и протягивая ему деньги.

Он неуверенно улыбнулся в ответ, нырнул под прилавок и быстро разложил передо мной шелковые расписные и деревянные резные веера, нитки белого и розоватого речного жемчуга, какие-то безделушки из цветных камней, гофрированные бумажные зонтики.

- Для мадам, - сказал он, не переставая улыбаться.

Но я сдвинула брови и сухо сказала, что хочу только кусунгобу. Продавец шумно вздохнул, укоризненно покачал головой и после краткого раздумья выложил коробку на прилавок.

Свиток второй. Кусунгобу, вынутый из ножен

Вернувшись в гостиницу, я убрала коробку в тумбочку и расплакалась. Потом, успокоившись, наконец-то позвонила родителям. Ответила мама и, услышав мой голос, вскрикнула и сразу начала ругать меня за то, что я так долго не звонила. Я сказала бесстрастным тоном, что все как-то не получалось, но у нас все в порядке, мы с Петром чувствуем себя отлично и пока не знаем, когда вернемся в Москву. Я хотела сообщить о смерти любимого, но так и не смогла, язык словно прилипал к гортани, едва я думала, что необходимо поставить в известность родных. Мама немного успокоилась, слушая меня. И в конце разговора попросила звонить хотя бы раз в неделю. Я твердо пообещала ей это, передала всем привет и положила трубку.

После недолгого и мрачного раздумья взяла телефон Петра, нашла номер Тору, переписала его себе и позвонила. Долго никто не отвечал, потом раздался немного напряженный голос.

- Кто это? – спросили меня на английском.

- Это Таня, - четко произнесла я, - знакомая Петра.

- Таня?! – явно испугался Тору. – А ты где?

- В Токио, - спокойно ответила я и почувствовала странный прилив сил.

«Вы у меня все подохнете в страшных мучениях!», - восторженно подумала я, а вслух непринужденно спросила: - Как дела?

- Хорошо, - ответил он после продолжительного молчания. – А мы решили, что ты давно в Москве. Правда, Юкио звонил и сообщил, что ты так и не появилась и не связалась с ним. Ему пришлось срочно вылететь в Наху, квартира-то его, - торопливо говорил Тору. – Ты исчезла, и мы не знали, что думать. Так что отправкой тела и всеми формальностями занимался Юкио.

- Тела? – затихающим голосом уточнила я, неимоверным усилием взяв себя в руки. – Чьего?

Тору замолчал. А я пыталась унять невольную и сильную дрожь, от которой у меня начали стучать зубы. Тору продолжал молчать. Я, помня, что говорю с врагом, как могла более спокойно спросила:

- Эй! Чьего тела-то?

- А ты разве не знаешь? – насторожено поинтересовался он. – Ты же была с Петром. Мы тебя потом всюду искали.

- Когда была-то? – стараясь говорить равнодушно, спросила я. – Вы все не в курсе что ли? Я думала, Петр все давно рассказал вам, своим друзьям.

- Что рассказал? – спросил он.

- Что мы не вместе, - ответила я. - Мы сильно разругались и разбежались. Я уехала в Токио, сказав на прощание, что между нами все кончено. И больше я ничего об этом парне не знаю и, в принципе, знать не хочу. А так как у меня гостевая виза до сентября, я решила, что глупо сразу возвращаться в Россию. Вот и тусуюсь пока здесь, достопримечательности осматриваю, да и развлекаюсь на полную катушку. А тут вчера в одном из магазинов увидела девушку, разительно напоминающую твою подружку. Манами, кажется? Ты еще так смешно называл ее, что-то… тян.

- Нэко-тян, - тихо сказал Тору. – Это означает «кошечка». Вы ведь тоже даете такие прозвища.

- Да, конечно, - сухо ответила я. – Вот и решила позвонить,… просто так поболтать.

- И хорошо, - радостно сказал Тору. – А то мы волноваться начали.

«Сомневаюсь», - ехидно подумала я. И сказала:

- И как твоя кошечка поживает? А Степа где?

- Манами рядом и передает тебе привет. А Степан улетел позавчера в Москву. Его работа закончилась.

«Хороша работа! - злобно подумала я. - В результате десятки трупов».

То, что Степан мог быть не причастен к Аум, я допускала. Но в тот момент склонна была подозревать всех и вся.

- А чем Манами занимается? – нарочито равнодушно спросила я.

Тору молчал. Пауза затянулась.

- Привет ей передавай, - нарушила я молчание. – Так чем она занимается?

- Значит, ты ничего не знаешь, - скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Тору, не ответив на мой вопрос.

- А о чем я должна знать? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

- Петр погиб, - осторожно сказал он.

- Да? – изобразила я удивление. – И каким образом?

- Несчастный случай, утонул в океане, - сообщил Тору.

- Я понятия не имела. Да и откуда? Я с ним порвала и не общалась ни разу после расставания. Но я очень огорчена. Все же мы были близки, хоть и недолго. Бедный парень. Хорошо, что я с ним рассталась до этого прискорбного случая, а то хлопот не оберешься. Но я сожалею, что с ним такое произошло, - торопливо проговорила я. – И давай больше не будем об этом вспоминать. Мне это неприятно. Что было, то прошло. У каждого своя судьба.

- И каждый от рождения идет к смерти, - подхватил Тору в истинно японском духе.

Мы замолчали.

- А в какой гостинице ты остановилась? Где-нибудь в центре? – спросил он после паузы.

«Ага! Рыба заглотила наживку», - радостно подумала я.

- Так в какой? – вновь поинтересовался Тору.

- Денег у меня, сам понимаешь, не очень-то много, - спокойно ответила я, - поэтому я проживаю в маленькой европейской гостинице «Шервуд-отель».

- А в каком районе?

- В Мегуро, - нехотя сказала я.

- А, это на юго-западе, - задумчиво произнес Тору.

- Причем на окраине этого района, - уточнила я.

Мое воинственное настроение сразу сменилось на подавленное. Меня почему-то напрягало, что я открыла свое местоположение.

- Это довольно далеко от нас, - заметил Тору. – Но все равно хотелось бы с тобой встретиться. Тебе, наверно, одиноко? – решил он наконец-то проявить заботу.

- С чего ты взял? – деланно засмеялась я. – Я тут познакомилась с кучей молодых и симпатичных англичан. Мы ходим по театрам и ресторанам. Вчера поднимались на смотровую площадку телебашни. Вид на Токио такой, что захватывает дух, - с восхищением добавила я.

- Ясно, - непонятным тоном сказал Тору. – Может, найдешь и для нас время? И встретимся завтра вечером? Ты, конечно, бывала в нашем знаменитом районе Гиндза, что-то типа вашего Арбата?

- Да, и не один раз, - вяло ответила я.

Тору замолчал. Видимо, интонация моего голоса его не вдохновила.

- А знаешь, - после паузы сказал он, - тут Манами предлагает поехать всем вместе прогуляться. Можешь взять своих друзей-англичан.

- Хорошо, - легко согласилась я. – Я тебе завтра позвоню, и договоримся более конкретно.

Я положила трубку.

«А ведь он даже не поинтересовался, почему я позвонила, - обеспокоено подумала я. – Типа увидела девушку, похожую на Манами, и только из-за этого вспомнила о них? Звучит, не очень правдоподобно. Хотя, почему бы мне, одинокой скучающей, и не позвонить? Зря я накручиваю! Лучше поддерживать имидж недалекой и легкомысленной барышни, с не совсем логичными поступками. Так проще усыпить их бдительность. Но как быстро он сориентировался и сразу назначил встречу! Наверняка хотят и меня заманить в секту. И, может, он не поверил в мою историю ссоры с Петром. Да и деньги в сумке были огромными. Неужели принадлежали секте? Вывод напрашивается сам собой. Нужно быть настороже».

Ночью я спала плохо и утром выглядела неважно. К тому же снова плакала.

«Тело отправили в Москву, - думала я, с трудом сдерживая рыдания. – Бедная Елизавета Викторовна! Как только она все это пережила! И что она думает обо мне, если я даже не связалась с ней и не выразила соболезнования».

А днем позвонила Манами. Она радостно защебетала, немилосердно коверкая английские слова и без конца вставляя японские. С произношением у нее было намного хуже, чем у Тору, но говорила она намного быстрее. Ее навязчивость настораживала. Уж очень активно она уговаривала меня поехать сегодня погулять в их компании.

- Хочется повеселиться на выходных, - ныла она, – а то я так устаю на работе.

- А кем ты работаешь? – поинтересовалась я.

- Я - дорожный полицай, - сообщила Манами и глупо захихикала.

- Кто? – удивилась я.

И тут же вспомнила виденных мной как-то на дороге девушек, одетых в ярко-синюю форму. Они отследили машину, припарковавшуюся в неположенном месте, прилепили на стекло желтый бланк извещения, а потом, к моему изумлению, провели обычным белым мелом черту возле колеса прямо на асфальте. Представив смешливую болтушку Манами за этим серьезным занятием, я невольно улыбнулась.

- Ну, так что ты решила? – настаивала меж тем она.

И я отказалась, сославшись на срочные дела.

- У тебя, наверное, свидание с кавалером? – вновь захихикала Манами. – Поэтому ты и отказываешься? Так возьми его с собой.

- Нам лучше побыть наедине, - лицемерно сказала я и шумно вздохнула.

Но потом пригласила ее и Тору к себе в гостиницу на следующий вечер. Ненависть буквально жгла меня. Она, не раздумывая, приняла приглашение, что меня снова насторожило.

Всю ночь я не сомкнула глаз. Картины умерщвления моих врагов вызывали улыбку, их предполагаемые муки радовали до дрожи. Я периодически доставала из коробки кусунгобу и гладила тонкое лезвие. Хоть нож и был сувенирным, сделанным на потребу туристам, все равно его лезвие казалось мне достаточно острым.