- -
- 100%
- +
Священник осматривал меня, лекарь щупал пульс, а я молчала, соглашалась, твердила молитвы, чтобы доказать, что Нечистый не вселился в меня, знала, что любое слово будет использовано против. И у них не вышло: слишком ясно смотрели мои глаза, слишком твёрдо звучал голос, когда я отвечала на вопросы или читала молитвы. Даже в церкви я всегда старалась оказаться на видном месте, чтобы все видели — вот она, Кристенна Де Пуат, молится, крестится, никакая она не сумасшедшая, дьявол в неё не вселился, она набожная хорошая девочка, завидная невеста, старшая дочь барона. Уже тогда Кристенна осознавала, что единственный выход для неё — удачно выйти замуж, получив в приданое своё наследство, иначе мачеха её уничтожит.
Но попытки, замаскированные под заботу и «материнскую любовь», продолжались. Ненавязчиво, мягко, изредка. Но с завидным постоянством, особенно, ближе к возрасту моего совершеннолетия.
Снова и снова.
А в последние месяцы отца, примерно полгода назад, когда он уже почти не узнавал никого, кроме старшей дочери, начался настоящий ад. Кристенна настояла на том, что будет сама за ним ухаживать, и её переселили в самый низ, почти к прислуге, в эту самую комнатёнку. Но ей было всё равно.
А потом он перестал узнавать и её:
— Кто ты? Ты похожа на мою дочь, — шепчет старый, похожий на развалину мужчина, худой как щепка, беззубый, с провалившимися глазницами, его руки дрожат, глаза смотрят куда-то в пространство, мимо сидящей напротив дочери.
А Беллатрис тем временем примеряет его перстень барона на свой палец — именно за этим занятием я застаю её, когда вхожу в уютную комнату, некогда покои моей родной матери, чтобы попросить о чём-то. Она быстро снимает перстень и кладёт его себе в корсаж.
А потом умирает отец, хоронят его быстро и без лишних церемоний. Как будто стесняются, хотят поскорее забыть.
На следующий день Эдвик уже сидит в отцовском кресле, как это сделал бы родной сын барона Де Пуат. Только вот загвоздка: он сын Беллатрис от первого брака, его отец умер в военном походе на Бурн, а Беллатрис в браке с моим отцом смогла родить только однажды и не мальчика.
Но Кристенна так сломлена горем, что глотает и это, погрузившись в печаль, скорбь по обоим родителям: матери, которая умерла, когда Кристенна была совсем малышкой, и отцу, который умер вчера, но по ощущениям — гораздо раньше. Одиночество и тоска съедали девушку.
А спустя три месяца, как раз перед тем, как Кристенна должна войти в возраст брачного согласия, Эдвик впервые вошёл к ней ночью.
— Теперь я глава семьи, и ты должна слушаться, — его дыхание пахло вином, руки были липкими от пота.
Я, нет, Кристенна, пыталась сопротивляться, но...
— Кричи, — подонок ухмыляется, — зови на помощь, мне так даже больше нравится, а то наши служанки даже пикнуть не смеют, когда я раздвигаю им ноги. Думаешь, кто-то придёт? Или кто-то потом послушает тебя?
— Я расскажу всё Беллатрис, — цепляюсь за тонкую соломинку надежды.
— Матушке? — на лице ублюдка мерзкая улыбка, почти как у Беллатрис. — Да она сама сказала мне приходить! Думаешь, кто-то хочет отдавать твоё приданное? Да и потом, разве тебе не хочется остаться дома, греть мне постель? Я ведь давно в тебя влюблён, сначала думал, что это грех, а потом понял: ведь мы не родные, так что же мешает мне заделать тебе ребёночка и жить вместе? Матушка, конечно, ищет мне невесту, но я хочу только тебя…
После он всегда смеялся, вытирая руки о моё платье. А утром молоденькие служанки смотрели на меня с таким пониманием, знали, что он со мной делал, и боялись, что завтра наступит их очередь.
Я вдыхаю резко, глубоко и возвращаюсь в эту комнату, в здесь и сейчас, в котором это тело — моё. Мои руки дрожат, щёки мокрые от слёз, которые текут сами собой. Я не помню, как начала плакать, так растворилась в воспоминаниях. Да, эту девочку, Кристенну, долго и упорно ломали. Методично изводили, мучали, сделали так, что она, хоть и из аристократии, но вот-вот окажется на самом дне, на виселице, на потеху толпе, или в борделе, и будет обслуживать всякий сброд. Внутри меня стойкое знание, что в этом мире честь девицы ценится ой как высоко, и если в первую брачную ночь окажется, что невеста не девственница, то ей в лучшем случае просто не поздоровится. Оправдания бесчестью нет, и никакие оправдания не помогут, ведь слово женщины не ценится ни капли, это мир мужчин, жестокости, силы, и никто не будет вникать, изнасиловали тебя или нет. К тому же стервозная мачеха костьми ляжет, но защитит свою «корзиночку» Эдвика.
«Этот мир называется Морвенн, — вспоминаю я, — и в нём слабости непозволительны. А законы все на стороне мужчин, даже наследство отца я могу получить, только выйдя замуж и консумировав брак. Конечно же, при этом я должна быть девственницей, иначе меня ждёт настоящий конец. Или ты, или тебя».
Пока получается, что меня, точнее, её. Но я не Кристенна, которая не смогла, нет, я — Кристина. Я не сломалась тогда, в той жизни, выжила, как могла, и отомстила почти всем обидчикам, стала жить хорошо, нашла себе покровителя. Не утону и сейчас, выплыву.
Тем более что старт у меня неплохой: я хоть и сирота, но не в детдоме, с титулом и кое-что унаследую, если сыграю в игру достойно.
Чувствую, как губы расплываются в усмешке: «На носу свадьба и первая брачная ночь, если ты, сука-Беллатрис думаешь, что через неделю я буду болтаться на эшафоте или обслуживать своим телом кого-то, кроме мужа-графа, то глубоко ошибаешься! Ведь я уже продавала несуществующую девственность». Вспоминаю, как строила недотрогу перед Юсуфом, как зашилась у проверенного гинеколога, как стонала, изображала боль, а следом за ней неземное удовольствие.
Делаю пару шагов, чувствую, как дрожат колени, и хватаюсь за холодную каменную стенку: «Ничего-ничего, я сейчас приду в себя!»
Раздумываю над словами гадюки: «Послезавтра твоя свадьба». Значит, у меня есть два дня, чтобы превратить этот брак в свою победу и найти кого-то, кто решит мой вопрос с несуществующей девственностью.
Чувствую, как дрожь в коленях проходит, медленно иду к шкафу, ноги слегка подрагивают, но держат. Открываю створку шкафа и на внутренней стороне двери нахожу зеркало во весь рост, старое, массивное, мутное, как оконное стекло, наглухо приделанное к тяжёлому дубу.
В нём — незнакомая девушка.
Стройная, светловолосая. Я быстро расплетаю подобие косы, и вижу, как волосы ниспадают волнами до самой талии, большие голубые глаза на худом лице, невыразительные, потухшие, красные от слёз. Аккуратный нос, слегка розоватые губы, самый обыкновенный подбородок, в целом симпатичная девочка, только забитая, голодная, поломанная и полная боли.
Я выпрямляю плечи и всматриваюсь теперь уже в свои глаза в зеркале:
— Ты могла бы быть прекрасной, — провожу рукой по холодной глади своего отражения, — и будешь. А ещё будешь богатой и в безопасности. Никто больше тебя не возьмёт силой, никогда!
Что-то неуловимо меняется, я улыбаюсь самой себе. Мысленно прикидываю, что синяки под глазами можно скрыть, след от верёвки на шее, если верить словам Беллатрис, уберёт знахарка. А одежда — на свадьбу меня должны нарядить, это уж точно.
Я касаюсь пальцами лица, ласково провожу по нежной щеке: «Ну что, Кристенна, тебе досталась не лучшая жизнь, но я знаю, как с этим быть!»
Холодная решимость внутри меня зреет, формируется в план, и я призываю воспоминания о женихе, пытаюсь вспомнить, как мы познакомились, что во мне его привлекло и что он за птица.
Граф Кайдэн, вспоминаю его: высокий, с тёмными волосами, собранными у затылка, с холодными серыми глазами. Смуглый, мускулистый, опасный. Мы столкнулись с ним на одном из благотворительных приёмов, куда Беллатрис таскала меня, стараясь доказать, что я отъезжаю кукухой.
Она отошла к очередной кумушке с доченькой на выданье и солидным приданным, а Кристенна стоит, натянув улыбку, и продаёт вышивку, чувствуя себя не на месте, желая оказаться, как ни странно, в своей убогой комнатке, забиться в темноту подальше от людей. Благотворительный вечер в особняке герцога Лорвина слишком шумный, многолюдный и яркий для этой скромной деревенской девочки.
Она поспешно выскользнула в сад, едва закончив продажу последней вышивки. Грудь сжимало от стыда: эти снисходительные взгляды, эти шепотки, эти люди — безучастные, любопытные светские сплетники, глазеющие на старшую Де Пуат, по слухам, почти умалишённую сельскую дурочку в старомодном платье.
Не заметив корня, Кристенна споткнулась и, негромко вскрикнув, полетела вперёд.
Твёрдые руки подхватили за талию.
— Осторожнее, баронесса Де Пуат.
Голос был низким, спокойным, а его обладатель знал кто она. Кристенна подняла глаза и замерла: перед ней стоял сам граф Кайдэн, тот самый, о ком говорили на вечере почти все, недавно овдовевший, богатый, известный своими похождениями красавчик, любимец его величества, недавно вернувшийся из очередного плавания в Дуран. Именно его пальцы обжигают сейчас кожу даже через ткань платья.
— Ой… — и она делает неуклюжий реверанс.
Он не поспешил разжимать объятия.
— Как вы оказались здесь?
— Я распродала все вышивки и вышла подышать, — её лицо горит.
Граф медленно отстраняется, лениво осматривает её с головы до ног таким взглядом, от которого даже меня при воспоминании бросает в дрожь. Настоящий охотник, знает, чего хочет.
— Дочь барона де Пуат? Не знал, что у него выросла такая красивая девочка…
Кристенну бросает в жар, ей слишком редко делают комплименты, в основном она получает одни тычки и затрещины, или же её берёт силой Эдвик, называя то любимой, то потаскухой и блудницей.
— Как удачно я заглянул на этот сельский приём, не предполагал встретить такой бриллиант в этой грязи, — он берёт её за подбородок и беззастенчиво разглядывает.
— Вы меня смущаете, отпустите! — тонкий голосок дрожит.
Его руки, наконец, отпускают, но странное тепло в том месте, где он касался остаётся. Это так непохоже на грубые прикосновения Эдвика. Неужели мужчина может трогать, не причиняя боли?
— Говорите, распродали все свои работы? Весьма похвально, — Граф Кайдэн произносит это небрежно, поправляя перчатки. — Возможно, я загляну в ваше имение, посмотрю на другие.
Прежде чем Кристенна успела ответить, граф грациозно откланялся и удалился, оставив её с бешено колотящимся сердцем и сотней невысказанных вопросов.
А через два дня он приехал в Золотые Нивы и посватался.
Беллатрис, сначала лебезившая перед высоким гостем, сыплющая комплиментами, отвесила мне хлёсткую пощёчину, после того как Кайдэн уехал. Граф конечно же получил моё согласие, вручил гадюке как главе семьи кошель с золотом «на свадебные издержки», подписал письмо-намерение с датой свадьбы и назвал меня милой невестой, очаровательной девочкой. Кажется, это разозлило стерву ещё больше:
— Ах ты гадина! Он граф, выше нас титулом, я просто не посмела ему перечить! Что ты там удумала? Когда успела с ним спеться? Только возраст согласия пришёл, как ты начала строить свои бесстыжие глаза, да ещё и кому! Графу Де Лоран!
Дьяволица брызжет ядом, изрыгает отборные ругательства, но ударить не смеет: не хочет портить товар. К тому же она знает, знает, что Кристенна — порченная.
С этого дня нападки Эдвика становятся всё более изощрёнными, он словно стремится напоследок хорошенько попользоваться этим покорным телом.
«Итак, мой жених богат, — выделяю я самое главное. — Он выше меня положением, влиятелен, женится на мне не из-за наследства. И говорят, он жесток — на том самом приёме Кристенна слышала шепотки, что его вторая жена умерла слишком быстро после свадьбы. Интересно, что такого он нашёл в Кристенне, что, едва увидев её, решил жениться?»
«Любит девственниц», — усмехается где-то в голове голос Беллатрис.
Ну что ж, если так, он получит то, чего хочет. Нравятся свежие девочки? Я найду способ, сделаю так, что ты, мой милый граф, будешь думать, что я невиннее ребёнка!
«Ну, а теперь посмотрим, что у меня под одеждой, надо знать свои козыри и слабые места», — и я расстёгиваю пуговицы платья, медленно снимаю его, а за ним нижнее платье, бросаю застиранные тряпки к ногам и смотрю в зеркало на молочное нежное тело. Действительно красивое, изящное, с полными грудями, практически без отсутствия волос на коже, тонкая талия и широкие бёдра — всё выглядит идеально, в моём мире из неё вышла бы неплохая манекенщица.
«Что ж, — окидываю себя удовлетворённым взглядом, — у меня есть всё, чтобы завоевать этот мир! Не знаю, какие у них тут стандарты красоты, но от такой фигурки любой мужик сойдёт с ума, уж я позабочусь о том, чтобы показать себя во всей красе!»
Когда в двери раздаются щелчки, возвещающие о возвращении Беллатрис, я уже одета и сижу на кровати сложив руки, покорная, тихая, играю роль забитой падчерицы. Рядом с мачехой переминается с ноги на ногу невысокая коренастая женщина с добрым усталым лицом.
— Марта, приведи Кристенну в порядок, у бедняжки совсем помутился рассудок от радостных мыслей о грядущей свадьбе, и она вытворила невесть что. Постарайся скрыть её проступок, уж я отблагодарю как следует.
— Будет сделано, — женщина внимательно рассматривает мою шею. Затем раскладывает мешочки на некогда туалетном столике и достаёт из них какие-то травы.
— А можно мне поесть? — самым жалобным голосом выпрашиваю я.
Беллатрис морщится, но кивает — надо изображать заботливую мать:
— Конечно, милая, я распоряжусь, чтобы тебе подали ужин сюда, думаю, тебе вредно напрягаться и ходить по замку, — ослепительно улыбается она своей мерзкой улыбкой и уходит, прикрыв дверь.
Выжидаю несколько минут, чтобы она уж точно ушла, а потом перехожу к осуществлению своего плана:
— Марта, ты ведь знаешь, что со мной произошло?
— Да, ваша светлость, — не поднимая головы, бормочет она.
— И знаешь почему, не так ли?
Она молчит. Но она знает, я уверена.
— Твоей дочери сколько, пятнадцать?
Она вздрагивает, кивает.
— Значит, скоро её отправят в замок служить. Она у тебя хорошенькая, — я встаю и подхожу к ней ближе. — Уверена, Эдвик сделает с ней то же, что и со мной. Знаешь, он ведь даже со мной не церемонится, а уж с прислугой… Думаю, позабавится от души, тем более, что меня уже тут не будет. А он, знаешь ли, очень жесток.
Руки знахарки дрожат, я сделала удачную ставку и попала в самое сердце любящей матери.
Я мягко, по-кошачьи подхожу к ней и приказываю:
— Посмотри на меня!
Она подчиняется и смотрит тревожным взглядом.
— Я получу наследство, едва вступлю в брак, и смогу забрать кого захочу к себе на службу. И если я захочу, — голос звучит с нажимом, — то ты и твоя дочь больше никогда не увидите мерзкого Эдвика, гнусную Алиссию и их гадюку-мать.
Женщина застывает, глядя на меня, как загипнотизированная. Понимание и надежда проскальзывают в её глазах.
Я слегка прищуриваюсь:
— Для того, чтобы я смогла сделать то, о чём говорю, мне нужна самая малость: восстановить девственность, которой меня против воли лишил Эдвик, иначе я не только не смогу вас забрать, а все остальные члены моей дражайшей семейки приберут к рукам всё, что осталось после отца, но и вы никогда не вырветесь из-под их гнёта.
Марта задумчиво смотрит на меня, так, словно я незнакомка, которую она видит впервые.
— А вы изменились, госпожа Кристенна.
— А я была по ту сторону, — смотрю ей в глаза, — там лишь темнота и холод, поэтому теперь я собираюсь взять жизнь в свои руки.
Она вздрагивает, вся как-то подбирается.
— Ты можешь подумать, — я поджимаю губы, — только недолго, иначе я найду кого-нибудь другого. У меня очень мало временидо свадьбы.
— Я уже подумала, — тихо отвечает она.
***
Мои дорогие!
Подписывайтесь на мою страничку, чтобы не пропустить новинки и розыгрыши промокодов!
Вот ссылочка!
https://litnet.com/shrt/xhNY
В правом верхнем углу нажмите "Отслеживать автора" если вы с компьютера
или "Подписаться", если с с телефона
и мы точно не потеряемся!
Глава 3. Лиса начинает игру
Тени от камина причудливо пляшут по стенам, а я смотрю на Марту и думаю, что от того, как я разыграла карту, достаточно ли хорошо попала в болевую точку этой женщины, зависит будущее Кристенны. Нет, не Кристенны, моё. Нужно уже привыкнуть, что это моё тело, теперь так. И это гораздо лучше, чем кормить рыб не дне реки.
— Я помогу вам, — она смотрит мне в глаза. — Не только из-за дочери, а из-за вашего батюшки и вас самой. Вы всегда были добры к нам, когда муж умер, забрали нас жить в дом, вы ещё девчушкой так нянчились с Лизой. Нет уж, я такого не забуду. Да и смотреть тошно, как эта змея Беллатрис на пару с Эдвиком вас в петлю загоняют.
Я чувствую, как дрожат губы. Не ожидала таких слов от внешне сдержанной, тихой знахарки, ведь я была так резка с ней в разговоре, надавила, говорила, как стерва. Молча беру её за тёплую натруженную руку и сжимаю. Все слова благодарности застревают где-то в горле.
Марта накрывает мою руку своей и шепчет:
— Вы не одна, у вас есть друзья в доме. Просто мы все очень боимся госпожу Беллатрис и того, что может сделать с нами её сын.
А на меня наваливаются воспоминания Кристенны, как молодая Марта почти пятнадцать лет назад оказалась в нашем замке.
— Её муж умер, одной с ребёнком ей не справиться зимой, — говорит отец, тогда ещё здоровый, полный сил мужчина с добрым лицом, и указывает на худую измождённую девушку с младенцем на руках. — Дайте ей какую-нибудь посильную работу, например в зимнем саду, пусть ухаживает за цветами. Займись этим, пожалуйста, Беллатрис.
— Не думай, что будешь жить тут на особых правах, спрашивать будем как со всех, — хмурится Беллатрис, едва за отцом закрывается дверь.
Марта тогда совсем не походила на нынешнюю знахарку: синяки под глазами, дрожащие руки — она явно недоедала и много работала, а её дочь Лиза плакала так тихо, словно мяукал котёнок. Кристенна наблюдала из-за колонн при теплицах зимнего сада, как Марта работала, то прижимая ребёнка к груди, то укачивая. А однажды, когда малышка хныкала особенно сильно, Кристенна не выдержала:
— Дай я подержу! — Кристенна уже рядом, протягивает руки.
Марта отшатывается в страхе перед хозяйской дочерью, но девочка уже забрала младенца, прижав к себе, как куклу.
— Я помогу. Она такая хорошенькая, страсть, как люблю малышей!
С тех пор маленькая баронесса стала прибегать каждое утро, носить Марте краюхи хлеба из столовой, качать Лизу в садовом гамаке, напевая знакомые с самого детства весёлые песенки.
— Вы похожи на ангела, госпожа Кристенна, — как-то обмолвилась Марта, наблюдая, как Кристенна целует розовые пальчики младенца.
— Она такая славная, почти как Алиссия. Только с Алиссией мне не дают играть, — улыбается девочка.
А однажды, когда Лиза заболела и проплакала всю ночь из-за высокой температуры, Кристенна подошла к отцу и рассказала о том, что малышка заболела. Тотчас же отец отправил за лекарем, невзирая на поджатые губы и слова Беллатрис о том, что это дорого.
— Спасибо, — чувствую тепло её рук и искренность.
— Завтра вечером я принесу вам кровавые шарики, — она убирает руки и поворачивается к своим травам, начинает что-то толочь в ступке.
— Кровавые шарики?
— Да, это… это опасный, запрещённый приём, потому что достать их можно только в колдовском квартале в Грае, но у меня есть там должница, она всё сделает.
«Колдовской квартал… В этом мире что, есть магия?» — я тереблю складки поношенного платья.
— Сейчас расскажу, как ими пользоваться, — Марта уже приготовила какую-то похожую на пасту мазь и склоняется надо мной, начинает смазывать шею. — Перед тем как вы возляжете с мужем, смочите их слюной и введите поглубже, когда он войдёт в вас, то от тепла и давления шарики лопнут и всё будет как в первый раз.
— А если он догадается? — чувствую, как саднящее ощущение на шее проходит.
Марта хмыкает:
— Если догадается, значит, у него есть колдовской дар, по-другому их не почуять. Не бойтесь, всё пройдёт гладко. Я уже брала такие шарики дважды, и оба раза никто ничего не понял.
Марта пристально смотрит на меня.
— Главное — вести себя как положено, смущаться, плакать, делать вид, что больно, они это любят.
Я медленно киваю: «Ну и нравы в этом мире, никто явно и не думает о том, что женщина может испытывать удовольствие от секса. Даже Юсуф со всеми его деньгами старался меня удовлетворить. Хотя получалось у него это слабовато. В принципе, он единственный, кто хоть пытался, ведь я… никогда ни с кем не встречалась, и ни разу в жизни у меня не было интима по моему желанию. М-да, недалеко я ушла от этого мира».
Молчу, обдумываю информацию, пока Марта продолжает смазывать мою шею.
Дверь с щелчком открывается, и на пороге стоят Беллатрис и молоденькая служанка.
— Готово? — она смотрит на Марту.
— Да, госпожа, — Марта склоняет голову, — только закончила. Завтра вечером нужно повторить.
— На свадьбе будут видны следы?
— Если завтра ещё раз промазать всё свежей мазью, то не должно ничего остаться.
— Хорошо, — хмурится мачеха. — Завтра вечером приходи, а теперь ступай.
— Да, госпожа, — Марта быстро складывает мешочки с травами и бутыльки в свою сумку и уходит.
— Кристенна, милая, — голос змеи сочится ядом, — поешь хорошенько. Негоже невесте голодать. К тому же неизвестно, сколько тебе осталось, насладись напоследок.
Служанка ставит на туалетный столик чашку с чем-то дымящимся, кувшин, какую-то выпечку.
— Завтра утром у тебя примерка, — улыбается Беллатрис, — уже предвкушаю торжество! — и шурша складками платья она, сопровождаемая служанкой, уходит.
В керамической миске оказывается горячая похлёбка, от которой исходит божественный аромат, и я чувствую голодный спазм в желудке. «Да я голодна как волк!»
За пару минут от похлёбки, похожей на овощное рагу с мясом, ничего не остаётся, и я удовлетворённо растягиваюсь на жёсткой кровати.
Что ж, вот я и осваиваюсь на новом месте, вкусила местной еды, познакомилась с «любимой мамой», осталось только вспомнить, как тут всё устроено, чтобы на собственной свадьбе ничем не выдать себя.
Когда служанка возвращается, чтобы забрать еду и подкинуть дров в камин, я прошу её принести мне новейшую историю Морвенна.
— Хочу подготовиться к свадьбе, освежить память, ведь мой жених из такой знатной семьи, — лепечу я, стараясь выглядеть встревоженной невестой.
— Тогда вам нужен ещё справочник знатных фамилий, — она собирает грязную посуду со стола.
— И его тоже, да, — улыбаюсь самой очаровательной улыбкой.
Остаток вечера уходит на изучение двух толстенных книг. Интересует меня граф Кайдэн Де Лоран и моя собственная семья. Ожидаемо: все предки графа богаты, знатны, жестоки. Про одного из них, судя по всему, деда Кайдэна, так и написано: «Взяв край Эрхард, он проявил небывалую жестокость и отрубил головы всем защитникам города, коих была одна тысяча двести человек».
Меня бросает в дрожь: отрубить головы защитникам города, и это было каких-то сорок лет назад. Что же сделают с «грязной» невестой?
Ответ я нахожу в книге по истории, тут всё просто: после заключения матримониального союза, если при консумации брака выясняется, что невеста бракованная, то она становится практически крепостной, её даже можно продать. А можно убить любым доступным способом: четвертовать, повесить, сжечь, утопить…
«Я уже утонула один раз», — невесело усмехаюсь я про себя, перелистывая страницы.
Когда в комнате становится слишком темно и глаза уже слезятся от напряжения, я беру единственный огарок свечи и иду к зеркалу в шкафу, снова рассматриваю себя и не могу поверить своим глазам: красно-фиолетовые гематомы от верёвки стали гораздо светлее, такими темпами к свадьбе действительно всё пройдёт.