Попаданка: из содержанки в графини

«К свадьбе, ну надо же, — я всматриваюсь в своё лицо, красивое, с выражением, неуловимо похожим на моё настоящее, на маску сладкой красивой глупышки, которую носила, будучи Кристиной. «Никогда не думала, что выйду замуж, максимум — вторая жена по исламским обычаям, как могло бы быть с Юсуфом. Хотя, надо признать, не была уверена, что предложит. Точнее, была уверена на девяносто процентов, что не предложит».

«Ну ладно, — решаю я, — эта маска подойдёт и для этого мира, по крайней мере пока. От глупеньких красавиц никто ничего не ждёт».

Я снова смотрю в зеркало, примеряю разные улыбки, хлопаю ресницами, нахожу рабочую сторону лица, изучаю себя, пока огарок свечи медленно тает на стареньком чугунном подсвечнике.

Дотрагиваюсь напоследок до своего отражения в зеркале:

— Ты не будешь больше жертвой.

И я верю, верю себе и своим словам.

Послезавтра — свадьба и ночь с графом. А значит, мне нужно продержаться в этом доме сутки, чтобы не выдать себя. Сутки, чтобы превратиться из затравленной мыши в лису. И я уже начала это превращение.

Задуваю огонёк и ложусь спать, уверенная в том, что выстою: «Другого выхода нет, на кону мои жизнь и благополучие, и я буду не я, если не добьюсь успеха!»

Матрас, конечно, жестковат, но телу это привычно, а я, перед тем как уснуть, неожиданно для себя благодарю бога за то, что выжила. Пусть и оказалась в чужом теле, пусть хозяйке тела жилось несладко, но она молода, здорова и у неё есть будущее. Уж я постараюсь: не окажусь ни на виселице, ни в могиле. А ещё, несмотря на то, что я оказалась в чужом для себя мире, он, на удивление, кажется знакомым, даже… каким-то родным.

Во сне ко мне снова приходят воспоминания Кристенны: то о детстве, как она бегала на покос смотреть, как работают крестьяне, то об учёбе, которую она любила, то об отце, который в детстве качал её на коленях. В общем, вспомнилось многое, как будто во сне память обновилась.

На утро я чувствую себя на удивление бодрой и полной сил, даже улыбаюсь, глядя сквозь мутное стекло на солнечные лучи за окном: «Скоро это заточение закончится, скоро эта убогая комнатушка канет в Лету!»

Пока все спят, я позавтракала и изучаю новейшую историю Морвенна. Услышав щелчки ключа, прячу книги и принимаю почтительный, почти раболепный вид.

Злобная сука Беллатрис довольно скалится:

— Пойдём, у тебя примерка.

И, не оглядываясь, уверенная, что я иду за ней, она величественно, покачивая бёдрами, идёт по каменным плитам замка. Через пару минут плитка сменяется ковром, потолки становятся выше, люстры богаче, и я понимаю, что мы входим в хозяйскую часть замка. Небедного, судя по всему: мои ноги в обуви на тонкой подошве буквально утонули в пушистых коврах с причудливыми узорами, а со стен на меня взирают портреты предков в золочёных рамах — гордые мужчины в доспехах, женщины в красивых платьях, все как одна с натянутыми улыбками и холодными глазами. Между ними то тут, то там висят охотничьи трофеи: головы оленей со стеклянными глазами, шкуры волков, растянутые на дубовых щитах. В голове тут же всплывает воспоминание, как Эдвик привозит с охоты окровавленные туши целой оленьей семьи, даже оленёнка — в охотничьем пылу и приступе жестокости «братец» никого не щадил.

Пару раз в нишах мелькают красивые расшитые гобелены, и я знаю, что это мои работы. Даже вспоминаю, как вышивала, сидя около болеющего отца.

«Интересно, видел ли граф эти мои работы? Смотрел ли он хоть что-то, когда приехал свататься, или это был всего лишь предлог, и он лишь скользнул взглядом по ним?» — что-то подсказывает, что будущий муж не из тех, кто увлекается вышиванием, пусть даже и искусным.

Возле лестницы бронзовый дракон держит в пасти лампаду, из которой струится сизый дымок ароматических масел.

— Не задерживайся, — бросает Беллатрис, почуяв, что я замедлилась и рассматриваю диковинку, — у швеи ещё много работы.

Я послушно ускоряю шаг, но запинаюсь об уголок ковра и вижу трещину в плитке под коврами, а подняв голову, замечаю пятно от вина на гобелене. Вспоминаю, как Эдвик швырнул кубок, когда Беллатрис отказала ему в чём-то, и как та же самая Беллатрис распорядилась застелить полы замка коврами из приданного моей матери перед самым приездом графа.

«М-да, замок богат, но гниёт изнутри, как и всё в этом семействе!»

В семействе, оккупировавшем родовой замок Де Пуат. Только в Алиссии, совместном ребёнке, была кровь моего отца, но она так смешалась с ядом Беллатрис, что едва ли сестра походила на кроткого и доброго барона. Следуя за мачехой, припоминаю истерики Алиссии по поводу каждой мелочи: то платье не подходит, то слишком холодно, то слишком жарко, то еда не нравится.

«С воспитанием отпрысков у Беллатрис явные проблемы. Хотя, разве ей до воспитания? Ведь все мысли заняты тем, как бы прибрать к рукам наследство усопшего барона. Ох, аукнется ей всё сделанное!» — злорадно думаю я, а ещё понимаю, что немудрено, почему Кристенна всегда была одна: она просто всегда чувствовала себя чужой среди этих мелочных и злых людей. Одинокая, забитая, сломленная. Чистая и чужая.

А вот я — как будто своя, я привыкла бороться: сначала искать кусок хлеба в доме матери-алкоголички да выпрашивать деньги у прохожих, а потом отстаивать своё в детдоме то хитростью, то кулаками. И хитрость, надо сказать всегда удавалась лучше, потому что я, как никто, умею выждать.

— Баронесса, — мы входим в комнату, и высокая смуглая женщина приседает в реверансе.

— Здравствуйте, мадам Бар, — бросает мимолётную улыбку Беллатрис. — Вот и наша невеста.

— Госпожа, — швея склоняет голову. — Всё готово, проходите.

— Я бы хотела посмотреть пока, как сидит платье на Алиссии, — улыбается Беллатрис.

— Да-да, пройдёмте, она уже оделась. А моя наперсница поможет пока одеться невесте. Стелла! — швея зовёт кого-то, и из-за портьеры появляется пухленькая девушка.

— Помоги госпоже Де Пуат примерить платье, пока мы отлучимся на вторую примерку.

Девушка кивает, улыбается мне и проводит за ширму.

«Интересно, Кристенна сама выбирала?» — разглядываю белоснежное с серебряным шитьём платье с длиннющим шлейфом.

Оно сидит на мне как влитое, а корсет хоть и давит совсем немного, но делает и без того осиную талию ещё уже. Разглядываю себя в зеркало, и мне неожиданно нравится, то что вижу.

«Да я и впрямь похожа на будущую графиню. Графиня Де Лоран! — смакую я. — Вот уж никогда бы не подумала».

Белый атлас с серебряной вышивкой переходит в пышную юбку, и я кажусь себе неземным созданием, нежным и загадочным.

— Вот диадема, — благоговейно произносит Стелла и надевает мне на голову тоненькую изящную полоску.

Образ получился отличный. Только бы прибавить красок лицу, немного румян, губы чуть ярче — заточение в полуподвальной комнатушке красоты не добавляет.

— Меня можно будет накрасить? — я произношу это небрежно, как само собой разумеющееся.

— О, если вы хотите, конечно, — кивает девушка. — Просто ваша мать не распоряжалась насчёт вас, а только насчёт себя и госпожи Алиссии.

— Ну, значит, я распоряжаюсь насчёт себя, — улыбаюсь я ей. — Когда будете надевать мне платье перед свадьбой тогда же и накрасьте меня, как полагается невесте. Только прошу, никому не говорите об этом, хочу устроить сюрприз семье! Как-никак старшая дочь выходит замуж!

— Конечно-конечно, — понимающе щебечет девушка. — Будет наш секретик!

В комнату заглядывает служанка и сообщает Стелле что её срочно зовут на примерку к госпоже Алиссии. Стелла шевелит губами, беззвучно чертыхаясь, обещает скоро вернуться и скрывается за дверью, предоставив мне возможность полюбоваться на тонкую фигурку в пышном белом платье.

Я смотрю на себя в зеркало, поправляю волосы, прикидывая, какая причёска будет выигрышнее смотреться и раздумываю: «Как интересно получается, свадьба моя, невеста я, а всё решает Беллатрис. Уверена и оплачивает всё граф, он ведь дал кошель с деньгами, а меня даже накрасить не собирались, понятно, что Алиссию расфуфырят от души. Конечно, сучка же хочет выдать потом свой цветочек за графа. Чёрта с два, дорогуша! Я ещё устрою вам всем такую жару, что ад покажется холодным!»

— Ну и ну! — раздаётся голос, от которого кровь застывает в жилах, а тело парализует от ужаса и воспоминаний — воспоминаний о липких руках, шёпоте «тебе же нравится» и винном перегаре.

Эдвик проходит в комнату, поглаживая фамильный медальон. «Тот самый, что некогда носил отец», — услужливо приходит воспоминание. Сальный взгляд «братца» скользит по декольте с неприкрытым голодом, заставляет даже меня чувствовать себя неуютно. Настоящая Кристенна должна бы уже забиться в самый угол от ужаса перед этим дрыщом.

— Выйди, — бросаю я, стиснув зубы так, что отдаёт в челюсть.

Но он продолжает приближаться нарочито медленно, прищёлкнув языком в знак протеста.

— Неблагодарная, я ведь пришёл помочь, — пальцы впиваются в руки, притягивая меня к этому источнику неприятного запаха вина и чего-то прогорклого. — Или ты хочешь, чтобы твой драгоценный граф узнал раньше времени, как ты скулила подо мной?

Я дёргаюсь от неприятного воспоминания и сомнительной перспективы. Ведь если он что-то скажет раньше времени, то меня… То свадьбу могут отменить. Эдвик продолжает держать за запястья, прижимает к зеркалу, не даёт отступить. Чёртов шлейф сковывает движения, не даёт даже шагу нормально ступить, и я почти прикована к месту, не могу отступить в сторону. Холодное стекло всё плотнее и плотнее соприкасается со мной, чувствуется через тонкую ткань.

— Представь, что будет, когда расскажу ему, как трахал тебя даже в задницу, объезжал сладкую потаскушку, словно лошадь, — улыбается подонок. Его губы касаются раковины уха, вызывают дрожь отвращения. Невольно вспоминается дядя Серёжа.

Я зажмуриваюсь: «Не паникуй, выиграй время!»

— Что ты хочешь? — шепчу я стараясь выглядеть перепуганной насмерть. Это нетрудно, тело ещё помнит, что с ним делал этот мудак.

— Ты знаешь, милая, — шепчет он сладострастно, — я хочу тебя. Приду к тебе сегодня ночью, будь поласковей напоследок, не то граф узнает всё раньше времени и не удастся тебе покрасоваться в свадебном платье.

— Хорошо, — мой голос срывается, — хорошо… будет, как ты хочешь.

Эдвик замирает, потом смеётся, отпуская:

— О, моя скромница научилась быть послушной девочкой. Неужто бог дал тебе мозгов и ты уяснила, что я — твой единственный шанс в жизни. Или ты всё-таки поняла, что граф не сделает тебя даже содержанкой после того, как убедится, что ты бракованная? Неужели, наконец, дошло, что я — лучший.

Я молча стою, потупив глаза. Он усмехается, прижимается ко мне слюнявыми губами и шепчет:

— До вечера…

Хлопок двери, и я остаюсь одна.

— Ошибаешься, дебил! — я вытираю щёку тыльной стороной руки и привожу себя в порядок, глядя в зеркало. — Ты уже почти труп, кусок дерма! — я чувствую такую ненависть, что меня вот-вот просто взорвёт.

И всё же надо успокоиться и продумать план этого вечера.

Ясно одно — этот ублюдок меня не получит.

Когда в комнату входят мадам Бар, Беллатрис, Стелла с поджатыми губами и черноволосая Алиссия, судя по красным пятнам на щеках, недавно закатившая истерику, то я веду себя так, словно ничего не было и я просто стояла у зеркала и ждала их.

— Недурно, — улыбается Беллатрис ласково, мастерски изображает растроганную мать. — Тебе удобно, милая?

— Нет, — я поворачиваюсь к швее. — Мне неудобно и не нравится этот шлейф, уберите его.

— Но… Сейчас так модно, — растерянно произносит швея.

— Но мне неудобно, хочу платье без шлейфа, да и незачем кому-то носить его за мной, — улыбаюсь я, стараясь казаться этакой сельской скромницей.

Беллатрис прищурившись смотрит на меня, но не перечит при чужих, пока я старательно изображаю наивную простушку.

— Боюсь где-нибудь зацепиться и не дай бог порвать.

— Хорошо, — сдаётся мадам Бар. — К утру всё будет готово.

Она обходит вокруг меня пару раз, поправляет крючки, делает какие-то пометки на ткани шлейфа и говорит, что можно раздеваться.

— Что это ты задумала? — впиваются мне в локоть когти Беллатрис, едва мы выходим из примерочной. — Н-ничего, — я запинаюсь, разыгрываю недоумевающую дурочку.

— Если ты решила, что сбежишь со свадьбы, то такого не будет, моя милая, — скалится сука. — С утра приедет стража графа Де Лоран, и я уж им скажу, чтобы глаз с тебя не спускали!

«Скажи-скажи! — злорадно думаю я. — После того, что я сделаю с твоим ублюдочным сыном, мне ой как пригодится охрана».

Остаток дня я провожу в своей каморке, изучая историю и знатные фамилии. Нахожу один любопытный факт: оказывается, происхождение моей матери весьма сомнительно, она внебрачная дочь скончавшегося ныне герцога и… неизвестно кого. Но герцог признал дочь и поэтому смог выдать её замуж за аристократа, пусть и не самого именитого, но для бастарда — вполне себе.

«Интересная история, почти как в каком-нибудь романе», — я заканчиваю чтение загадочной истории, поместившейся в шесть скудных строчек, и пытаюсь вспомнить, какой была мать Кристенны, но в памяти ничего не всплывает: она умерла, когда та была совсем ещё малышкой, практически в родах, и девочку воспитывали няньки да служанки, а потом очень быстро появилась Беллатрис, она есть даже в самых ранних воспоминаниях, значит, отец долго не ходил вдовцом.

Интересно.

Плавно наступает вечер, а значит, скоро придёт Марта с кровяными шариками, а вслед за ней «любимый братец». Я уже обдумала план.

Служанка приносит ужин, и, как и в прошлый раз, едва я доедаю, приходят Беллатрис и Марта.

— Присядьте, госпожа Кристенна, — тихо проговаривает Марта, — мне нужно будет смазать вам шею, сейчас я быстро сделаю мазь.

Она выкладывает мешочки с травами из сумки и оборачивается к Беллатрис:

— Мне нужен ещё свет, чтобы не напутать с дозировкой.

— Я позову служанку, — Беллатрис подходит к двери и кого-то зовёт.

Пока она отвлекается, Марта быстро делает шаг в мою сторону и суёт в руку маленький тёплый мешочек.

— Удачи, — едва слышно шепчет она.

— Спасибо! — шепчу так же беззвучно и прячу мешочек под матрас.

Служанка приносит несколько свечей, становится гораздо светлее. Марта удовлетворённо кивает и делает своё дело. Затем подходит, грубыми пальцами аккуратно наносит густую жирную мазь. Пахнет травами и чем-то горьким.

— Держи голову ровно, — холодно бросает Беллатрис, скрещивая руки.

— Готово, завтра не будет видно, даю гарантию, — подобострастно бормочет Марта, пока её глаза желают мне удачи.

Беллатрис наблюдает за мной, как ястреб за добычей, будто ищет, к чему бы придраться, но не находит.

— Пойдём, Марта, нужно ещё сделать ту мазь для кожи, что так нравится Алиссии, — бросает она. — Моя девочка должна завтра сиять!

«Так и есть, — ещё больше уверяюсь я, — по замыслу Беллатрис, её дочь должна затмить завтра простушку Кристенну. Ну-ну! Посмотрим, как ты завтра сядешь в лужу!»

Марта кивает, складывает травы в сумку, покорно следует за хозяйкой.

— Хорошенько выспись, Кристенна! Завтра ты должна выглядеть прилично! — ведьма усмехается и нарочито громко проворачивает ключ в двери.

«О, ты не знаешь, насколько прилично я буду выглядеть завтра и что задумала исполнить на собственной свадьбе!» — улыбаюсь мыслям.

Выждав несколько минут, приподнимаю матрас и проверяю содержимое кожаного мешочка: три шарика кровавого цвета, чуть тёплые, слабо мерцающие в полумраке неуютной комнаты, внешне похожи на зёрна граната лежат у меня на ладони. Поместить такие внутрь себя не составит труда. Усмехаюсь, вспоминая, каких только секс-игрушек не перепробовала с разными клиентами, эти гранатовые зёрнышки даже не почувствую.

Что ж, завтра я солгу. Завтра я выживу и восстану из пепла, как делала это не единожды.

А потом… Потом воздам всем по заслугам, главное — хорошенько ублажить мужа и упрочить своё положение при нём. Придирчиво разглядываю одежду, раздумывая, куда можно спрятать мешочек. Лучший выход — привязать к внутренней стороне бедра, за длинными юбками платья никто не заметит. Принюхиваюсь к собственному запаху и понимаю, что неплохо бы принять горячий душ или ванну.

«Ванны есть, — приходит воспоминание, — но мне давно не дозволяется в них мыться». С утра нужно будет решить и этот вопрос, завтра я должна быть во всеоружии, сиять перед мужем, от которого будет зависеть всё в моей жизни. По крайней мере, в ближайшее время.

Надёжно прячу кожаный мешочек со своим спасением за расшатанную доску в шкафу, которую нашла ещё днём, подыскивая место для хранения драгоценной вещицы, и поджидаю Эдвика.

Этот мудила не заставил себя ждать: едва темнота за окном становится совсем непроглядной, я слышу его слегка шаркающие шаги. Судя по нетвёрдой походке, он уже успел основательно надраться. А мне это на руку.

Я встаю и беру единственный походящий предмет — чугунный подсвечник, он приятной тяжестью лежит в руке. Немного волнуюсь, но глубоко дышу и стараюсь убедить себя, что всё получится. И всё же ожидание скручивает живот в тугой узел.

И вот он попадает ключом в замок, далеко не с первого раза. Ещё раз убеждаюсь в том, что подонок пьян. Скрипят старые петли, тяжёлая дверь медленно открывается.

Эдвик делает пару шагов в темноте, его тяжёлое винное дыхание учащается от предвкушения, занятый похотливыми мыслями о том, как поимеет почти графиню. Он не видит меня, притаившуюся у стены.

Я делаю бесшумный шаг, быстро поднимаю подсвечник и обеими руками со всей силы бью брата по затылку.

Глухой удар звучит музыкой для моих ушей, хоть Эдвик и не падает сразу, а, неестественно пошатываясь, пытается обернуться. И у него почти получается.

— Ах ты... с-су…

Второй удар гораздо тяжелее и столь же приятный. Для меня, не для него. И насильник падает на пол, как мешок с зерном.

Я закрываю дверь на ключ, что он принёс с собой, и стою над ним, улыбаясь и дрожа от адреналина. Неторопливо зажигаю свечу и вглядываюсь в одутловатое лицо, прислушиваюсь к дыханию: не убила, но голова у него будет знатно болеть. Другие места тоже, я позабочусь об этом. Работа только начинается.

С наслаждением пинаю его в пах, долго ещё не сможет воспользоваться своим прибором. Расстёгиваю ширинку, вытаскивая рубашку из штанов, всё должно выглядеть так, словно он вышел от меня, а затем повернул не туда.

Для верности ещё пару раз несильно ударяю его по голове.

Теперь нужно убрать отключившегося Эдвика куда подальше, и, если мне не изменяет память, это место недалеко. Открываю дверь и выхожу в коридор, прохожу несколько метров и вижу лестницу в подвал. Там, очень кстати, хранятся вина и крутая лестница. Нужно лишь затащить ублюдка и отправить в короткий, но болезненный и травматичный полёт.

Я хватаю его подмышки и начинаю самое трудное: тяну к лестнице в подвал. С виду Эдвик не крупный, но очень тяжёлый, я то и дело останавливаюсь и вытираю пот со лба. Этот коридор, кажется, никогда не закончится, а ещё кажется, что я издаю много шума. Но ни одна дверь не открывается и ни одна служанка, кухарка, горничная — никто из служащих в замке не рискует выйти в ночной коридор, где, скорее всего, развлекается пьяный Эдвик.

Кажется, что я тащу его уже несколько часов и совсем обессилела, но вот вижу спасительную лестницу и делаю последний рывок — подтаскиваю воняющую перегаром и чесноком тушу и со стоном облегчения отпускаю этот неприятный груз. Тот катится вниз с глухими ударами, пока шум не замирает в темноте.

Я спускаюсь, наклоняюсь, нащупываю его тело и приставляю два пальца к шее — пульс есть, шея не переломана, а что там с другими возможными травмами — мне глубоко наплевать, чем больше, тем лучше.

— Спи, ублюдок, — шепчу я, вытирая пот со лба, — завтра у меня важный день, испортить который ты не сможешь.

Возвращаюсь в свою комнату, закрываю дверь на ключ и прячу его всё за ту же деревяшку в шкафу. Раздеваюсь и с удовлетворением растягиваюсь на своей спартанской кровати.

«Тебе бы это понравилось, Кристенна», — думаю я, прежде чем провалиться в глубокий спокойный сон.