Память на вынос

Глава 4. «Маша»

Часть 1

Утро после той ночи Димон помнил смутно, урывками, как помнят сон, который пытаешься удержать, но он утекает сквозь пальцы. Он проснулся на смятых простынях, один. Маша уже встала и гремела посудой на кухне. За окном моросил мелкий дождь, и свет был серый, неяркий, какой-то размытый, словно кто-то протёр стекло мокрой тряпкой и не досушил.

Он полежал ещё немного, слушая звуки из кухни. Чайник закипел и щёлкнул. Чашка звякнула о блюдце. Маша что-то напевала себе под нос — тихо, неразборчиво. Всё это было обыденно и оттого странно, потому что внутри у него до сих пор тлело что-то горячее, оставшееся с ночи, и это никак не вязалось с мирным утром, дождём и чайником.

Он встал, натянул джинсы и вышел на кухню. Маша стояла у окна, прижимая ладони к кружке с кофе. Повернулась, увидела его и улыбнулась.

— Кофе будешь?

— Буду.

Она налила ему кружку, и он сел за стол. Кофе был тот же растворимый, что и у него дома, но здесь, на этой кухне, он почему-то казался вкуснее.

— Дим, — сказала Маша, садясь напротив. — Что вчера было?

— В смысле?

— Ну... Ты пришёл, и всё было по-другому. Не так, как раньше. Я не жалуюсь, нет. Просто пытаюсь понять.

Димон отхлебнул кофе и задумался. Он мог бы рассказать. Мог бы начать с Серёги, с ржавой двери, с флаконов в картотеке Шрама. Но тогда она начнёт задавать вопросы, а у него не было ответов. Или были, но не те, которые ей хотелось бы услышать.

— Сам не знаю, — сказал он наконец. — Просто соскучился сильно. Давно тебя не видел.

— Три недели, — сказала Маша. — Три недели ты не отвечал на сообщения. Я думала, ты меня бросил.

— Я не бросал.

— А что тогда?

Димон молчал. Он смотрел в кружку, где на поверхности кофе плавала маленькая пузырчатая пенка, и пытался найти слова. Но слов не было.

— Я не брошу тебя, — сказал он. — Обещаю.

Маша посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах была смесь надежды и недоверия.

— Ладно, — сказала она наконец. — Давай просто позавтракаем.

Часть 2

День прошёл как обычно. Димон развёз заказы, покрутился у ресторанов, выкурил полпачки сигарет и заработал едва ли тысячу рублей. Но мысли всё время возвращались к Маше. К её запаху. К её коже. К тому, как она смотрела на него утром — будто пыталась разглядеть что-то, что он прятал даже от себя.

И ещё — к той мысли, которая зашевелилась в нём ночью и с тех пор не уходила. Мысли о деньгах.

Он прикидывал и так, и этак. Если продать одно воспоминание о ней — не всё, а только одно, самое яркое, — сколько дадут? Шрам говорил, что счастливые воспоминания в цене. А то, что случилось этой ночью, было определённо счастливым. Острым. Насыщенным. Может быть, самым насыщенным из всего, что у него осталось.

Но как его продать? Он же не сможет вспоминать Машу и одновременно не вспоминать. Или сможет? Процедура изымала переживание, оставляя факт. Он будет знать, что был с ней, что трогал её, что чувствовал что-то важное. Но само чувство исчезнет. Останется только пустая оболочка события — как киноплёнка без звука.

Он отогнал эту мысль и снова закурил. Пальцы дрожали.

Вечером он опять пошёл к Маше. На этот раз купил вино — самое дешёвое, в коробке, но всё-таки. Она открыла ему и, увидев коробку, рассмеялась.

— Ты меня балуешь, — сказала она и взяла его за руку.

Они сидели на кухне, пили вино из разномастных кружек, и Маша рассказывала про свою работу — про вредного начальника, про новую кофемашину, которая сломалась на второй день, про странного клиента, который требовал капучино без пенки. Димон слушал вполуха. Он смотрел на её руки, на то, как она жестикулирует, на то, как смеётся, запрокидывая голову. И внутри у него боролись два желания.

Первое — просто быть с ней. Чувствовать тепло, слышать смех, держать за руку.

Второе — вынуть это чувство из себя, упаковать во флакон и отнести Шраму. Посмотреть, сколько дадут.

— Дим, — сказала Маша, перестав смеяться. — Ты меня вообще слушаешь?

— Да, конечно. Кофемашина сломалась.

— Это было пять минут назад. Я сейчас про другое рассказывала.

— Извини. Задумался.

— О чём?

Он помолчал, потом взял её за руку.

— О тебе.

Она улыбнулась, но в глазах осталась тень — лёгкая, едва заметная. Она всё ещё не понимала, что с ним, и это непонимание точило её изнутри, как вода точит камень.

Ночью всё повторилось. И снова это было остро, горячо, почти невыносимо. И снова — мысль о деньгах.

Часть 3

На следующий день Димон пошёл в ломбард.

Он не планировал. Просто ноги сами принесли его к ржавой двери, и он постучал три раза, прежде чем успел передумать. Шрам открыл и, увидев его, кивнул, как старому знакомому.

— Два, — сказал Димон, усаживаясь в кресло.

Шрам поднял бровь, но ничего не сказал. Поставил на столик два флакона, протёр их тряпочкой.

— Давай по порядку.

Первое воспоминание — первая ночь. Димон закрыл глаза, и голос Шрама повёл его обратно. Вот Маша открывает дверь, мокрые волосы, тонкая футболка. Вот он целует её в прихожей. Вот они на постели, и лунный свет полоской лежит на полу. Воспоминание разгоралось, набирало силу, и Шрам держал флакон у его виска, и всё, что было в той ночи горячего и живого, медленно перетекало в стекло, оставляя в голове только факты.

Когда открыл глаза, жидкость во флаконе была золотисто-розовой, с крошечными искрами. Шрам запечатал флакон и взял второй.

— Дальше.

Второе воспоминание — сегодняшняя ночь, под утро. Димон снова закрыл глаза. Голос Шрама загудел. Он вспоминал. Запах вина из кружки. Её смех над глупой шуткой. Её ладонь на его плече — осторожная, почти невесомая. Темнота за окном и тишина, в которой было только их дыхание. Воспоминание текло, уходило, и с ним уходило что-то ещё — он не знал что, но чувствовал, как внутри становится просторнее и холоднее.

Когда открыл глаза во второй раз, флакон был розово-жёлтым. Без искр.

— Второй слабее, — сказал он. — Цена ниже.

Шрам запечатал флакон, приклеил этикетку и убрал в ящик. Потом протянул конверт.

Димон взял его и вышел.

На улице он закурил и только тогда почувствовал, что внутри что-то изменилось. Стало тише. Не пусто, а именно тише. Он знал, что был с Машей. Знал, что она была с ним нежна. Но сама нежность теперь вспоминалась как-то отстранённо, будто это случилось не с ним, а с кем-то, про кого он читал в книге. Однако всё остальное — Машин смех над дурацкими шутками, её привычка щуриться, когда она слушает, тепло её плеча под его ладонью — всё это осталось. Поблёкло, но осталось. Он всё ещё помнил, за что её любил. Просто само слово «любил» стало звучать глуше.

Он спрятал конверт в карман и пошёл домой.

По дороге домой он зашёл в салон связи и купил новый телефон. Без трещин. Без глючащего гнезда. Продавец долго возился с сим-картой, и Димон ждал, разглядывая витрину с чехлами. Новый аппарат лёг в ладонь гладко и приятно. Хоть что-то новое. Хоть что-то целое.

Часть 4

Следующие две недели Димон поставил на поток.

Он не называл это так — слово «поток» резало слух и попахивало чем-то механическим, конвейерным, а ему не хотелось думать о себе как о конвейере. Но по сути это был именно поток. Он приходил к Маше через день, иногда — два дня подряд. Приносил вино, цветы, шоколад — теперь он не забывал про мелочи, потому что мелочи помогали. Маша оттаивала, смеялась, запускала пальцы в его волосы и больше не спрашивала, что с ним происходит. Она решила, что он исправился. Что кризис миновал. Что её Димон вернулся.

Он не возвращался. Он добывал.

Каждая ночь с ней давала ему новый материал — яркий, горячий, насыщенный. Он научился смаковать эти моменты не ради них самих, а ради того, что будет потом. В процессе он был внимателен и жаден, запоминал каждую деталь, каждое прикосновение, каждый звук — не потому что хотел сохранить, а потому что знал: чем детальнее воспоминание, тем дороже оно уйдёт. Маша принимала его жадность за страсть и была счастлива. Ей не приходило в голову, что она стала расходным материалом.

По утрам он шёл в ломбард.

Шрам принимал его без комментариев. Только однажды, запечатывая очередной флакон — на этот раз жидкость была уже просто тёплого жёлтого оттенка, — он заметил вскользь:

— Качество падает.

— В смысле? — Димон сидел в кресле, ещё не до конца придя в себя после процедуры.

— В прямом. Насыщенность уже не та. Цена будет ниже.

— Почему?

— Потому что чувство притупляется. Ты же не железный. С каждым разом ты испытываешь к ней всё меньше, и воспоминание выходит бледнее. Это закон.

Димон хотел возразить, но не стал. Он и сам чувствовал, что что-то уходит. Не к Маше — к нему самому. Каждая ночь с ней всё ещё была горячей, но уже не такой острой, как первая. Каждое утро он всё ещё шёл в ломбард, но уже не с тем трепетом. Деньги капали, но и они начинали казаться чем-то обыденным. Он зарабатывал больше, чем когда-либо, но тратил так же быстро — на сигареты подороже, на кроссовки, на бесполезные мелочи, которые не приносили радости.

Однажды ночью он лежал рядом с Машей — она уже спала, положив голову ему на плечо, — и вдруг понял, что почти ничего не чувствует. Совсем. Не ту горячую волну, что накрывала его раньше, а что-то слабое, едва заметное, как отголосок далёкого грома. Он смотрел на неё — на её ресницы, на полуоткрытые губы, на тонкую жилку на шее, — и не ощущал ничего, кроме усталости. Она была красивая, тёплая и живая, но он смотрел на неё как на старую фотографию, которую пересматривал слишком много раз.

Вот тогда ему стало страшно. По-настоящему страшно. Не от того, что он теряет её, — это он понял бы. А от того, что он теряет способность терять. Что исчезло не только тепло, но и холод. Что внутри разрастается не боль и не радость, а спокойная, ровная, бесконечная пустота.

Он аккуратно высвободил плечо, встал и вышел на кухню. За окном горел фонарь — одинокий, жёлтый, в ореоле мелкого дождя. Димон достал сигарету и закурил, глядя на этот фонарь и пытаясь вспомнить, когда в последний раз ему было по-настоящему хорошо.

Не вспомнил. Потому что то самое «хорошо» он продал сегодня утром.

Часть 5

Маша позвонила через два дня. Димон взял трубку не сразу — смотрел на экран и ждал, когда имя перестанет светиться. Но оно не переставало. И он ответил.

— Привет, — сказала она. — Ты опять пропал.

— Занят был, — ответил он.

— Ты всегда занят. Может, увидимся?

Димон помолчал. Он знал, что она ждёт. Знал, что нужно сказать «да». Ещё неделю назад он сказал бы «да» без колебаний — не потому что хотел её видеть, а потому что хотел добыть ещё один флакон. Но теперь даже это желание угасло. Она больше не была источником дохода. Она больше не была источником тепла. Она просто была — где-то там, на другом конце провода, со своим кофе и своими вопросами, на которые у него не осталось ответов.

— Не знаю, Маш, — сказал он честно. — Давай я сам наберу, когда разгребу дела.

— Ты всегда так говоришь, — её голос дрогнул. — И никогда не набираешь.

— Я наберу.

— Дим, у тебя кто-то появился?

— Нет. Никого.

— Тогда что? Что с тобой?

Он закрыл глаза. Он мог бы рассказать. Мог бы объяснить про флаконы, про процедуры, про то, как он продал их первую ночь, вторую, третью, а потом и все остальные, пока они не кончились. Но он не рассказал. Потому что стыдно. Потому что страшно. Потому что она не поймёт, а если поймёт — будет ещё хуже.

— Я устал, Маш, — сказал он. — Просто устал.

— Ты меня ещё любишь?

— Люблю, — сказал он. — Конечно, люблю.

Но голос прозвучал плоско, и они оба это услышали.

— Ладно, — сказала она. — Я позвоню позже.

И положила трубку.

Димон остался сидеть в своей кухне, глядя на рыжие разводы на потолке. Он пытался вызвать в себе хоть что-то — злость, тревогу, сожаление. Но внутри было тихо и ровно. Слишком тихо. Слишком ровно. Как комната, из которой вынесли почти всю мебель, оставив только голые стены и лампочку под потолком.

Он достал конверты — целую стопку, скопившуюся за две недели, — и пересчитал деньги. Вышло много. Очень много. Хватило бы на месяц вперёд, а то и на два. Но радости от этого не было. Только холод.

За окном шёл дождь. Димон докурил, лёг на кровать и уставился в потолок. В голове было тихо. Только на краю сознания, как всегда, крутилось что-то чужое — запах больницы, осколки кружки, автобус с разбитой фарой и чьи-то шаги в темноте. Они стали громче. Ближе. Он почти различал лицо того, кто шёл.

Но он ещё не знал, что это значит.

Глава 5. «Чувствана вынос»

Часть 1

К середине мая погода наконец сломалась. Серость, висевшая над городом с марта, отступила, и в разрывах туч появилось что-то похожее на солнце — неяркое, словно разбавленное водой, но всё-таки солнце. Асфальт просыхал к полудню, и во дворах запахло мокрой землёй и тополиными почками. Димон не замечал этого. Он вообще мало что замечал теперь.

Очередь в ломбард была редкостью. Обычно Димон приходил в будние дни, ближе к утру, когда проулок за хлебозаводом был пуст и только лампочка под козырьком гудела в тишине. Но сегодня его задержали: сначала дополнительный заказ, потом велосипед — цепь соскочила на Строительной, пришлось возиться в грязи, перепачкал руки, опоздал. К Зелёной улице он добрался только к полудню.

А в полдень здесь, оказывается, стояли люди.

Двое. Один — мужик в грязной спецовке, нервно теребивший в руках мятую кепку. Другой — молодой парень с затравленным взглядом, какой бывает у тех, кто пришёл сюда впервые и ещё не знает, на что подписывается. Димон встал за ними, прислонился плечом к кирпичной стене и закурил.

Дверь открылась, и из неё вышел человек.

Он был не похож на обычных посетителей. Высокий, широкоплечий, в светлом плаще, который сидел на нём так, как сидит только очень дорогая одежда — без единой складки. Лет сорок, короткая стрижка, холёное лицо с лёгкой небритостью. Он вышел из ржавой двери, словно из ресторана, — спокойно, неторопливо. В одной руке он держал небольшой кожаный портфель.

В другой — флакон.

Димон заметил его не сразу, а когда заметил, то не придал значения. Флакон как флакон. Такие же стояли у Шрама в картотеке — стекло, воск, этикетка. Но когда мужчина проходил мимо, флакон качнулся в его пальцах, и внутри блеснула жидкость. Золотисто-розовая. С крошечными искрами.

Что-то в этом цвете показалось Димону знакомым. Не настолько, чтобы вспомнить, — он не мог вспомнить, потому что воспоминание об этом цвете тоже было продано. Но где-то глубоко, на уровне тела, что-то дёрнулось и тут же затихло.

Их взгляды пересеклись. На секунду.

Богач отвёл глаза первым. Прошёл мимо, и Димон услышал запах — дорогой одеколон, кожа, что-то ещё, едва уловимое. Через минуту из-за угла выехала машина — чёрная, приземистая, с тонированными стёклами. Мягко зашуршала шинами по асфальту и скрылась за поворотом.

— Кто это? — спросил Димон у мужика в спецовке.

Мужик пожал плечами. Дверь снова открылась, и Шрам выглянул наружу. Кивнул мужику, и тот исчез внутри.

Часть 2

К Маше он пришёл тем же вечером. С цветами. С вином в бутылке. С шоколадкой, на которую она когда-то сказала, что любит именно такие — с миндалём. Он помнил это. Он много чего помнил о ней — факты, детали, привычки. Но когда она открыла дверь, он не почувствовал ничего. Только пустоту и холод.

— Привет, — сказал он и протянул цветы.

— Привет, — ответила Маша.

Взяла букет и посмотрела на него — не на цветы, а на Димона. Взгляд был внимательный, изучающий, как у человека, который пытается вспомнить, где он видел эту вещь раньше.

— Ты опять пропал, — сказала она.

— Я же говорил — занят был.

— Ты всегда занят. Но теперь ты занят как-то иначе. У тебя телефон новый. Кроссовки новые. Ты раньше о таких деньгах даже не мечтал. Где ты работаешь, Дим?

Он не ответил. Прошёл в прихожую, снял куртку. Маша стояла, прижимая букет к груди, и смотрела на него.

— Я не буду спрашивать, — сказала она наконец. — Потому что ты всё равно не ответишь. Но я не слепая.

— О чём ты?

— О том, что с тобой что-то не так. Ты другой. Не как раньше.

— Тебе кажется, — сказал он.

— Может, и кажется, — ответила она, но в голосе не было уверенности.

Они сидели на кухне до позднего вечера. Пили вино. Разговаривали — но разговор не клеился. Маша рассказывала что-то про работу, но Димон слушал вполуха, кивая с задержкой в секунду. Она замолкала, смотрела на него, потом отводила взгляд.

Ночью он прикоснулся к ней — сначала к плечу, потом к шее, потом ниже. Всё как обычно. Всё как вчера и позавчера. Она ответила, но как-то механически, без огня. А он не заметил разницы. Ему было всё равно, есть огонь или нет. Ему нужно было только одно — яркое воспоминание, которое утром можно будет отнести Шраму.

Часть 3

На следующее утро он снова пошёл в ломбард.

Шрам встретил его привычным кивком. Процедура прошла как обычно: кресло, голос, флакон. Но когда всё закончилось и Шрам поднёс флакон к лампе, он хмыкнул.

— Что? — спросил Димон.

— Бледный. Почти прозрачный. Насыщенности нет.

— И что это значит?

— Цена ниже.

Шрам запечатал флакон и протянул конверт — тоньше обычного. Димон взял его и вышел. На улице он пересчитал деньги. Выходило едва ли больше, чем он зарабатывал за день курьером. Игра переставала стоить свеч.

Но он всё равно вернулся к Маше на следующий день. И на следующий. И через день. Каждый раз — цветы, вино, шоколадка. Каждый раз — один и тот же сценарий. Кухня, разговор, постель. Он больше не пытался быть оригинальным. Он просто выполнял алгоритм.

Часть 4

Маша тем временем начала замечать.

Сначала — смутное беспокойство. Что-то было не так, но она не могла сформулировать, что именно. Димон был внимателен. Предупредителен. Никогда не грубил, никогда не забывал про цветы. Но именно эта безупречность её и настораживала.

Раньше он мог забыть про годовщину их первого свидания, но притащить с улицы мокрого котёнка, потому что ему стало жалко. Раньше он мог заснуть, не дослушав её рассказ, но среди ночи проснуться и спросить: «Так что там твой начальник сказал?» Раньше он был разный — то ласковый, то угрюмый, то смешной, то невыносимый. Но всегда живой.

Теперь он был ровный. Гладкий. Как камень, обточенный водой.

Она попыталась поговорить с ним об этом однажды вечером, когда он снова пришёл к ней с цветами.

— Дим, почему ты приходишь ко мне?

— В смысле? — он поднял брови.

— Ну, зачем? Что ты чувствуешь?

Он помолчал. Потом сказал:

— Ты мне нравишься.

— Нравлюсь, — повторила она. — Это всё?

— А что ещё?

— Раньше ты говорил, что любишь.

— Люблю, — сказал он.

Но голос прозвучал плоско, и она это услышала. Не потому что он не хотел её любить. А потому что слова «люблю» больше ничего не значили. Оно было как старая монета, стёртая до состояния гладкого кружка. Ни веса, ни цены.

Часть 5

Прошла ещё неделя. Маша больше не задавала вопросов. Она просто наблюдала.

Она заметила, что Димон берёт её за руку всегда одинаково — сначала левую, потом правую, большим пальцем гладит костяшки. Как будто прочитал в книжке «как правильно держать женщину за руку» и теперь повторяет инструкцию.

Она заметила, что он смотрит на неё не в глаза, а чуть выше — в переносицу. Как будто так легче фокусироваться.

Она заметила, что он смеётся над её шутками с задержкой в полсекунды. Ровно столько, сколько нужно мозгу, чтобы обработать звук и выдать реакцию.

Эти мелочи накапливались, как вода в подставленной ладони. Сначала — ничего. Потом — холодно. Потом — тяжело. Потом — страшно.

Однажды ночью она проснулась от того, что он лежал рядом и не дышал. То есть он дышал, но так тихо и ровно, что казалось — рядом не человек, а предмет. Кукла. Тёплая, но неживая.

Она села на кровати и долго смотрела на него в темноте. Грудь поднималась и опускалась. Ресницы подрагивали. Но лицо было совершенно пустым — как у спящего, которому ничего не снится. Ни снов, ни страхов, ни желаний. Только физиология.

Вот тогда ей стало по-настоящему страшно. Не потому, что он мог её обидеть — он не обижал. А потому, что он больше не был человеком. Он был оболочкой. И эта оболочка лежала рядом с ней, трогала её, спала с ней, а внутри не было никого.

Она не стала его будить. Просто легла на край кровати, подальше от него, и до утра смотрела в стену.

Часть 6

На следующий день Маша взяла отгул на работе. Сидела на кухне, пила кофе и думала. Думала долго, тяжело, прокручивая в голове последние недели. Как он вернулся. Как она обрадовалась. Как надеялась, что всё наладилось. Как потом надежда сменилась недоумением. Недоумение — тревогой. Тревога — страхом.