Память на вынос

— Это возможно, — сказал он. — Иногда на горлышках остаётся. Я не вдыхаю, у меня фильтр. А клиенты — да, бывает. Но я не знаю, какой именно флакон ты вдохнул. Их сотни. Я не помню, что в каждом.

— Тогда продай мне что-нибудь, — сказал Димон. — Я хочу почувствовать. Мне нужно сильное воспоминание.

Шрам посмотрел на него долгим взглядом. Потом наклонился, выдвинул нижний ящик картотеки и достал оттуда небольшую деревянную коробку. Поставил на стол. Открыл.

Внутри лежали флаконы — штук десять, не меньше. Все с чёрной эссенцией. Туман внутри был почти неподвижен, только красные прожилки медленно пульсировали, как живые.

— Это самое сильное, — сказал Шрам. — Убийства. Насилие. Смерти. Клиенты приносят, когда хотят забыть. Я их не рекомендую. Но раз ты просишь — выбирай.

Димон смотрел на флаконы. Они были почти одинаковые — чёрное стекло, тёмный туман, алые прожилки. Различий никаких. Только интуиция. Он протянул руку и взял первый попавшийся. Стекло было ледяным.

— Сколько?

Шрам молча подвинул флакон к нему.

— Забирай. Если то, что ты говоришь, правда, это отчасти и моя вина. Пусть будет подарок.

Димон взял флакон и вышел.

Часть 2

Когда дверь за Димоном закрылась, Шрам ещё несколько минут стоял неподвижно. Потом резко повернулся к картотеке.

Он не верил в совпадения. Если клиент говорит, что чувствует чужое воспоминание, значит, где-то была утечка. А утечка — это проблема. Это риск.

Он начал методично проверять флаконы на полках. Один за другим. Пробки. Горлышки. Стенки. Большинство были в порядке — воск держал крепко, туман внутри не двигался. Но когда он добрался до третьего ряда, его пальцы замерли.

Флакон стоял чуть криво. Пробка была на месте, но воск на стыке потрескался. Едва заметно. Микроскопическая щель, через которую могло просочиться ровно столько, чтобы осесть на горлышке.

Шрам осторожно вытащил флакон и поднёс к лампе. Чёрный туман. Красные прожилки. Он знал, что внутри.

— Вот ты где, — пробормотал он.

Он не стал выбрасывать флакон. Не стал перезапечатывать. Вместо этого он аккуратно убрал его в отдельный ящик — не в общую картотеку, а в маленький сейф под столом, где хранил самые ценные и опасные экземпляры. Этот флакон больше не должен попадаться никому на глаза. Слишком многое стояло на кону.

Часть 3

Дома Димон сел на кровать и поставил флакон на тумбочку. Чёрный туман внутри почти не отражал света — он поглощал его, как кусок темноты, по ошибке заключённый в стекло. Красные прожилки медленно пульсировали, словно подстраиваясь под ритм его сердца.

Он не знал, что внутри. Не знал, чьё это воспоминание. Но он заплатил за него — не деньгами, а тем, что от него ещё осталось. И теперь должен был узнать.

Он взял флакон, сжал пробку пальцами и потянул. Воск хрустнул и легко отошёл от стекла. В ту же секунду из горлышка выползла тонкая струйка тумана — густого, сладковатого, того самого, что висел в процедурной. Только теперь этот запах был концентрированным, плотным, почти осязаемым. Он словно обжёг ноздри изнутри.

Димон поднёс горлышко к носу и глубоко вдохнул.

Холодок пробежал по слизистой — как от ментоловой мази, только острее. Он почувствовал, как летучие частицы оседают на стенках носовых ходов, впитываются в капиляры, проникают в кровь. Сладковатый вкус появился на задней стенке горла — тошнотворный и одновременно приятный, как старая патока. Голова закружилась — коротко, мягко. А потом тепло разлилось по позвоночнику, поднялось к затылку и мягко толкнулось в виски.

Мир рухнул.

Часть 4

Он стоял в тёмной комнате. Чужой комнате. Стены были оклеены старыми обоями в цветочек, кое-где отставшими от сырости. Окно занавешено плотной тканью, сквозь которую едва пробивался уличный свет. Пахло пылью, потом и чем-то кислым — кажется, прокисшим супом.

Он смотрел на женщину. Она сидела на стуле, привязанная. Рот был заклеен скотчем. Глаза широко открыты, и в них плескался такой ужас, какого Димон никогда не видел — ни в жизни, ни в кино. Это был не страх смерти. Это был страх перед тем, что будет до неё.

Он — вернее, тот, чьими глазами он смотрел, — держал в руке нож. Короткий, кухонный, с потёртой рукоятью. Он не хотел её убивать. Вернее, хотел, но не так. Сначала он хотел, чтобы она боялась. Чтобы она поняла. Чтобы она пожалела о том, что сделала.

— Ты думала, я не узнаю? — услышал он свой голос. Чужой, низкий, с хрипотцой. — Думала, я не замечу?

Женщина замычала сквозь скотч. Слёзы текли по щекам. Она мотала головой.

Он подошёл ближе. Провёл лезвием по её щеке — не глубоко, только чтобы осталась красная полоса. Она задрожала.

— Не надо, — прошептал он. — Не плачь. Ты же знала, что так будет.

И началось.

Димон не мог закрыть глаза. Не мог отвернуться. Он был внутри этого тела, внутри этой головы, и он чувствовал всё. Не только страх женщины — он чувствовал наслаждение мужчины. Не сексуальное. Другое. Глубокое, тёмное, тошнотворное удовольствие от власти. От того, что кто-то полностью в твоей власти. От того, что ты решаешь — жить ей или умереть.

Нож двигался. Женщина кричала — вернее, пыталась кричать сквозь скотч. Звук был глухой, звериный, похожий на вой. А он — тот, в чьём теле сидел Димон, — улыбался. Димон чувствовал его улыбку мышцами лица, которых у него не было. Чувствовал его дыхание — ровное, спокойное. Чувствовал его уверенность.

Это длилось долго. Слишком долго. Женщина перестала кричать. Перестала дышать. А он всё стоял над ней и смотрел. Димон чувствовал, как по его чужим рукам стекает что-то тёплое. Чувствовал, как внутри разливается покой — сытый, довольный, отвратительный.

Потом он вытер нож о её юбку, положил на стол и вышел из комнаты.

Часть 5

Димон очнулся на полу. Кровать была в метре — видимо, он скатился с неё и не заметил. Флакон валялся рядом, пустой и прозрачный, без единой капли. Сладковатый запах стоял в воздухе такой густой, что, казалось, его можно потрогать руками.

Он сел, привалившись спиной к кровати. Его трясло. Не от холода — в комнате было душно. От отвращения. От того, что он только что пережил.

Это было не кино. Не сон. Не сцена из книги. Он был там. Он сам держал нож. Он сам проводил лезвием по щеке женщины. Он сам чувствовал наслаждение, когда она умирала.

Ему было противно. Физически. До тошноты. Он сглотнул, но комок в горле не проходил. Он смотрел на свои руки — свои, не чужие — и видел на них кровь. Крови не было, но он видел её. Он чувствовал её тепло.

Он не знал, чьё это было воспоминание. Не знал, кто эта женщина. Не знал, кто этот мужчина. Но теперь он знал, каково это — убивать. Не просто видеть, а хотеть. Наслаждаться. И это знание было хуже любого страха.