Память на вынос

Глава 6.«Покупатель чувств»

Часть 1

Стоял уже июнь. За окнами цвела сирень, и тополиный пух летел над асфальтом, собираясь в белёсые комки у бордюров. Солнце заливало кухню, делало всё резким, отчётливым, не оставляющим места для полутонов.

Маша приготовила кофе и села напротив. Димон взял кружку и отхлебнул — ровно так же, как в прошлый раз, и в позапрошлый. Этот жест, повторенный в сотый раз, стал последней каплей.

— Дим, — сказала она. — Я больше не могу.

Он поднял брови. Удивился. Или изобразил удивление — она уже не различала.

— Ты приходишь ко мне почти месяц. Ровно через день. С одними и теми же цветами. С одним и тем же вином. Ты делаешь одни и те же движения, говоришь одни и те же слова. Ты спишь со мной так, будто сверяешься с секундомером. Я сначала думала, что мне кажется. Потом думала, что ты просто устал. Потом — что ты разлюбил и не знаешь, как сказать. Но теперь я понимаю: дело не в этом.

— А в чём? — спросил он.

— Тебя нет.

Он поставил кружку на стол и посмотрел на неё. Глаза были пустые, но не злые. Просто пустые.

— Я здесь, — сказал он.

— Нет. Здесь твоё тело. Твои руки. Твой голос. Но тебя нет. Ты смотришь на меня, а я чувствую, что смотрю в стену. Ты трогаешь меня, а я чувствую, что меня трогает манекен. Я не знаю, что с тобой случилось. Может, ты продал душу. Может, заболел. Может, я схожу с ума. Но я больше не могу спать с человеком, который на меня не смотрит.

Димон молчал. Он смотрел в кружку, где на поверхности кофе плавала маленькая пузырчатая пенка, и ничего не отвечал. Она говорила правду. Но он не мог ей этого объяснить.

— Я не знаю, кто ты теперь, — сказала Маша тихо. — Но того, кого я любила, больше нет.

Она встала, взяла его куртку со стула и протянула ему.

— Уходи. Пожалуйста. Не приходи больше.

Он взял куртку. Постоял немного, глядя на неё. Потом повернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с мягким стуком, и Маша осталась одна в залитой солнцем кухне. Она не плакала. Просто сидела за столом и смотрела на дверь, за которой только что исчез человек, которого она любила. Вернее, его оболочка.

Часть 2

Три дня после этого она прожила как в тумане. Ходила на работу, варила кофе, улыбалась клиентам, а в голове крутилось одно и то же: «Я его выгнала». Это не было раскаянием — скорее, привыканием к новой реальности. Как будто она долго держалась за что-то, а теперь разжала пальцы и не знала, что делать с освободившейся рукой.

К исходу третьего дня ей стало легче. Она проснулась утром и поняла, что больше не ждёт шагов на лестнице. Не прислушивается к телефону. Не вздрагивает от каждого звука за дверью. Она больше не ждала Димона.

Вечером она вымыла полы на кухне, выбросила засохшие цветы из вазы и заварила себе чай. На душе было тихо.

Часть 3

Мужчина появился через несколько дней после того, как она выбросила цветы.

Маша работала в вечернюю смену. Кофейня у метро почти опустела — был будний день, и поток посетителей схлынул после шести. Она протирала кофемашину, когда над стойкой звякнул колокольчик. Подняла глаза и увидела его.

Высокий. Широкоплечий. В лёгком летнем пиджаке, хотя вечер был тёплый и пиджак был скорее деталью образа, чем необходимостью. Лет сорок. Короткая стрижка. Лёгкая небритость. Он подошёл к стойке и посмотрел на неё — спокойно, но пристально, не просто как смотрят на бариста, у которого собираются сделать заказ.

— Добрый вечер, — сказал он. Голос был ровный, приятный. — Американо без сахара, пожалуйста.

Она приготовила кофе, он взял чашку и отошёл к столику у окна. Пил медленно, глядя на улицу, иногда бросая взгляд в сторону Маши. Обычный посетитель. Когда уходил, вежливо кивнул, но ничего не сказал.

Через день он пришёл снова. Американо без сахара. Столик у окна. Кивок на прощание. Ещё через день — снова. Маша начала его узнавать, но не более того. Мало ли людей пьют американо без сахара.

На четвёртый раз он задержался у стойки на минуту дольше.

— Вам не скучно здесь одной по вечерам? — спросил он.

— Привыкла, — ответила Маша.

— Я иногда прохожу мимо после работы. У вас тут тихо. Не то что в центре.

— Да, у нас спокойно.

Он кивнул и ушёл. Никаких вопросов. Никакого давления. Просто лёгкий разговор, после которого осталось смутное чувство, что с ним приятно говорить.

Часть 4

Они столкнулись в парке спустя пару дней после того, как он впервые заговорил с ней у стойки. Маша шла домой после смены, срезая через аллею, и увидела его на скамейке у фонтана. Тот же лёгкий пиджак, та же короткая стрижка. Она хотела пройти мимо, но он поднял голову и заметил её.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Добрый. Вы меня преследуете?

Он усмехнулся.

— Нет. Просто живу неподалёку. А вы, видимо, тоже.

Маша остановилась. Что-то в его голосе — спокойное, без какой-либо попытки произвести впечатление — заставило её не уйти сразу.

— Вы всегда ходите в пиджаке в такую жару? — спросила она.

— Привычка. Много лет работал в месте, где дресс-код был обязателен. Теперь уже не работаю, а привычка осталась.

— И где же вы работали?

— В банке. Скучная история.

Он не стал развивать тему, и Маша оценила это. Они пошли по аллее вместе — просто потому, что им было в одну сторону. Разговор шёл ни о чём: о погоде, о том, что фонтан в этом году включили поздно, о том, что сирень почти отцвела и теперь пахнет нагретой листвой. Антон — он назвал своё имя где-то на середине аллеи — говорил легко, но не болтал лишнего. Слушал внимательно, но не поддакивал.

Маша поймала себя на том, что ей приятно идти рядом с ним. Не потому что он был красивым или богатым — хотя и то, и другое угадывалось. А потому что он был спокоен. От него не исходило ни жадности, ни напряжения, ни желания срочно понравиться. Он был просто рядом — и этого оказалось достаточно.

Они встретились ещё раз через три дня. На этот раз он ждал её у кофейни после закрытия.

— Решил, что хватит случайных встреч, — сказал он. — Если вы не против.

Маша не была против.

Они ходили по парку, сидели на скамейке у фонтана, разговаривали. Оказалось, что он много читает. Оказалось, что он любит море, но редко выезжает. Оказалось, что у него хорошая улыбка — не яркая, а скорее тёплая, как свет лампы в сумерках. Маша рассказывала ему о себе — о работе, о том, что всегда мечтала уехать на юг, но как-то не сложилось. Он слушал и не перебивал. И она не замечала, что он ни разу не удивился ни одному её слову. Как будто он уже всё это знал.

Часть 5

В конце июня Димон шёл к Машиному дому без особой цели. Просто ноги сами несли его по привычному маршруту — через двор, мимо детской площадки, к знакомому подъезду. Он не собирался заходить. Он вообще ничего не собирался. Просто шёл, а летний вечер был душным и светлым, и тополиный пух всё ещё кружился в воздухе, хотя пора его давно прошла.

Машина стояла у тротуара. Чёрная. Приземистая. С тонированными стёклами.

Димон остановился. Он уже где-то видел эту машину. Совсем недавно. Но вспоминать не стал — просто смотрел.

Дверь подъезда открылась, и вышла Маша. На ней было лёгкое платье, которого он никогда не видел, — светлое, с открытыми плечами. Волосы распущены. В руках — маленькая сумочка. Она не заметила Димона — она повернулась к машине.

Водительская дверь открылась, и из машины вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в одной рубашке с закатанными рукавами. Он обошёл капот и открыл перед Машей пассажирскую дверь. Она улыбнулась — открыто, тепло, так, как не улыбалась Димону уже давно. Мужчина закрыл за ней дверь и на секунду задержался, поправляя манжету.

Димон узнал его.

Не по лицу — лицо он не запомнил. А по жесту. Вот этому самому — поправить манжету, плавно, не глядя. Он видел этот жест однажды, когда стоял в очереди у ржавой двери и богатый клиент вышел наружу с золотисто-розовым флаконом в пальцах. Тот же человек. Теперь — здесь. С Машей.

Машина отъехала. Огоньки задних фар растворились в светлых июньских сумерках. Димон остался стоять у подъезда.

Он закурил. Пальцы дрожали. Внутри что-то шевелилось — не злость, не обида, а что-то живое. Что-то острое. Что-то, чего он не испытывал уже несколько недель. Он вдруг понял, что это, и от осознания ему стало тошно.

Ревность.

Самую обычную, грязную, человеческую ревность он испытал впервые с тех пор, как начал продавать себя по кускам. Она была горячей и колючей, как глоток неразбавленного спирта. И вместе с ней пришла мысль — тихая, вкрадчивая, как голос Шрама во время процедуры: «Сколько может стоить такое чувство?»

Он докурил, бросил окурок в лужу и пошёл домой.

Глава 7.«Эхо в полости»

Часть 1

В ломбард Димон пошёл на следующее же утро.

Он не спал почти всю ночь. Ворочался на смятых простынях, вставал курить, снова ложился, а перед глазами стояла одна и та же картина: чёрная машина у подъезда, Маша в светлом платье, чужой мужчина открывает перед ней дверь, и она улыбается ему так, как не улыбалась Димону уже давно. И ревность — горячая, колючая, живая — пульсировала где-то под горлом и не давала уснуть.

Он ненавидел это чувство. Не потому что оно было болезненным — боль он давно научился продавать. А потому что оно было сильнее его. Оно занимало место. Оно требовало внимания. Оно мешало функционировать.

От него нужно было избавиться.

Проулок за хлебозаводом встретил его привычной тишиной. Димон постучал три раза. Дверь открылась почти сразу.

— Ты сегодня рано, — сказал Шрам, пропуская его внутрь.

В процедурной пахло как всегда — пылью, старым деревом и сладковатым лекарством. Сегодня, правда, запах казался гуще обычного. Димон отметил это машинально и тут же забыл.

Он сел в кресло. Шрам встал у столика, взял чистый флакон, протёр его тряпочкой.

— Мне нужно продать всё, что связано с Машей, — сказал Димон.

Шрам поднял бровь.

— Это много.

— Я знаю.

— И что именно?

— Все разговоры на кухне. Все прикосновения. Все её улыбки, которые я ещё помню. Её запах. Её голос. И ещё... — он запнулся. — Вчера я почувствовал ревность. Это тоже хочу продать.

Шрам посмотрел на него долгим взглядом. Потом пожал плечами и взял ещё один флакон. Третий. Четвёртый... Он выставил их в ряд на столике.

— Тогда начнём.

Часть 2

Процедура заняла больше часа. Воспоминания уходили одно за другим — слоями, как снимают старую краску со стены. Сначала Машин смех, который он ещё помнил, — тот самый, когда она запрокидывала голову и щурилась. Потом её привычка пить кофе стоя, прижимая кружку к груди. Потом их первый разговор при свечах, когда в доме отключили свет. Потом её пальцы на его плече — лёгкие, почти невесомые.

Флаконы наполнялись один за другим. Жидкость была разного цвета: золотистая, тёплая жёлтая, бледно-розовая. Последний флакон — туда, куда ушла ревность, — получился мутно-зелёным, болотным, с тёмными прожилками.

Когда всё закончилось, Димон открыл глаза. Он знал, что была женщина по имени Маша. Помнил её адрес. Помнил, как она выглядела. Помнил даже, что когда-то ревновал её к кому-то. Но всё это лежало теперь отдельно от него — как досье, которое можно прочитать и отложить в сторону. Ни тепла. Ни горечи. Ничего.

Шрам запечатал последний флакон, убрал их в ящик и протянул конверт. Димон взял его и вышел.

На улице было солнечно. Он закурил и побрёл домой, пересчитывая деньги на ходу. Выходило прилично. На несколько недель вперёд. Он думал о том, что надо бы заплатить за квартиру, и о том, что кроссовки уже потрепались, и о том, что сигареты опять подорожали. Мысли были простые, бытовые, никак не связанные с женщиной, которая ещё вчера была смыслом его жизни.

Часть 3

Первое чужое воспоминание пришло ночью.

Он лежал на кровати, глядя на рыжие разводы на потолке. В голове было пусто и тихо — ни мыслей, ни образов. А потом — резко, без предупреждения — он оказался не в своей комнате.

Он стоял на коленях. Руки были связаны за спиной, и грубая верёвка врезалась в запястья. Под коленями — холодный бетонный пол, шершавый, с выбоинами. Стены вокруг серые, в потёках ржавчины. Где-то капала вода — мерно, с интервалом в секунду. Пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковатым, тошнотворным.

Он не видел, где находится. Только стена перед глазами. Только бетон и ржавчина. Он попытался обернуться, но не смог. Тело не слушалось. Оно было чужим.

За спиной раздались шаги. Медленные, тяжёлые. Кто-то шёл к нему через подвал, и каждый шаг отдавался дрожью в бетонном полу. Потом шаги стихли. Кто-то стоял прямо за ним. Он слышал дыхание — хриплое, с присвистом.

Холодная рука легла на затылок. Пальцы были жёсткие, как железные скобы. И голос — тихий, почти ласковый — произнёс над ухом:

— Не бойся. Это быстро.

Димон рванулся — и очнулся.

Он сидел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. За окном стояла глубокая ночь, и тишина была такой плотной, что он слышал, как кровь пульсирует в висках.

Подвал исчез. Но запах остался. Сладковатый. Тошнотворный. Он висел в комнате ещё несколько секунд, а потом медленно растаял.

Димон закурил прямо в кровати. Пальцы не слушались. Он не знал, что это было. Просто странный сон, сказал он себе. Просто нервы. Просто показалось.

Часть 4

Через день пришло второе.

Он развозил заказы. Ехал по Четвёртой Парковой, объезжая яму, которую так и не заделали с прошлого года, — и вдруг мир раздвоился. Он видел дорогу перед собой, видел асфальт, припаркованные машины, но одновременно он снова был в подвале. Те же стены. Та же капающая вода. И снова — шаги за спиной. Ближе. Ещё ближе. Холодная рука легла на затылок, и он почувствовал, как чужие пальцы сжимаются, надавливают, заставляя наклонить голову вперёд.

Велосипед вильнул. Димон врезался в бордюр и перелетел через руль. Ударился плечом о газон, перекатился и замер. Перед глазами плыли круги.

Он сел, потирая плечо. Пальцы дрожали. Дорожная пыль медленно оседала на асфальт. И вместе с ней оседало что-то ещё — запах. Сладковатый. Теперь он узнал его точно. Так пахло в процедурной Шрама. Этот запах висел там всегда, Димон просто привык. А теперь он пришёл вместе с чужим воспоминанием.

Совпадение? Нет. Слишком точное совпадение. Он не знал, как это работает. Но что-то с ним происходило. Что-то, чего он не планировал.

Часть 5

К концу июня Димон перестал различать, где его воспоминания, а где — чужие.

Своих почти не осталось. За несколько недель он вычистил всё, что можно было продать: детство, юность, первую любовь, Машу, ревность, страх перед будущим. Внутри было стерильно и пусто.

Но пустота заполнялась.

Чужие обрывки приходили без предупреждения — днём, ночью, во сне, наяву. Он видел людей, которых никогда не встречал. Чувствовал запахи, которых никогда не нюхал. Испытывал страх, который не имел к нему никакого отношения. Иногда это были секундные вспышки: мелькнёт тень, дрогнет бетонная стена перед глазами, и всё исчезает. Иногда — длинные, связные сцены, после которых он приходил в себя, не понимая, где находится.

Он больше не был собой. Он был сборником чужих жизней — случайных, перемешанных, неотсортированных. И среди этого хаоса всё чаще повторялось одно и то же. Подвал. Бетонные стены. Капающая вода. Шаги за спиной. Холодная рука на затылке. И голос — тихий, почти ласковый: «Не бойся. Это быстро».

И каждый раз, очнувшись, он чувствовал один и тот же сладковатый запах. Запах процедурной. Запах флаконов. Запах чужих жизней, которые теперь жили в нём.

Глава 8.«Серёга»

Часть 1

Серёгу Димон встретил случайно. После того апрельского вечера, когда Серёга не ответил на звонок, а потом и вовсе пропал из эфира, Димон решил, что тот загремел куда-нибудь. Может, в больницу. Может, в долговую яму. Может, просто исчез, как исчезают люди, которым не везёт.

Оказалось — нет. Не исчез.

Был конец июня, жаркий полдень. Димон вышел из кафе у метро — того самого, где когда-то работала Маша, и где он теперь иногда ужинал, когда конверты в ящике стола позволяли не считать мелочь. Он не то чтобы проголодался — скорее, убивал время. За последние недели он привык убивать время. Раньше он работал, ходил к Маше, ходил к Шраму. Теперь Маши не было. Шрам принимал его всё реже — своих воспоминаний почти не осталось, а за остатки давали копейки. Работа курьера приносила ровно столько, чтобы не умереть с голоду, но не больше. И Димон брёл через пустырь за гаражным кооперативом — старый маршрут, по которому он срезал путь домой.

Пустырь был завален строительным мусором: битый кирпич, обломки шифера, ржавые арматурины, торчащие из бетонных обломков. В дальнем конце, где бетонный забор упирался в покосившийся сарай, кто-то сидел на перевёрнутом ящике.

Димон сначала прошёл мимо. Потом обернулся.

Это был Серёга.

Он сидел неподвижно, привалившись спиной к бетонной плите. На нём была та же куртка, что и в апреле, — только теперь она висела мешком, будто Серёга высох внутри неё. Лицо осунулось, щёки впали, глаза смотрели в одну точку перед собой. Он не реагировал ни на звук шагов, ни на голос.

— Серёга? — позвал Димон.

Тот медленно, очень медленно поднял голову. Зрачки у него были мутные, как у старой собаки, и в них не отражалось ничего — ни удивления, ни узнавания, ни простого человеческого интереса. Просто взгляд, направленный в сторону звука.

— Димон, — произнёс он без интонации. Не спросил. Констатировал.

— Ты куда пропал? Я звонил тебе ещё в апреле. Ты трубку не брал.

Серёга моргнул. Долго. Как будто вспоминал, что такое «трубка» и зачем её брать.

— Телефон, — сказал он наконец. — Я его продал.

— Зачем?

— Не помню.

Димон сел на соседний ящик. Рядом валялась пустая пачка из-под дешёвых сигарет — таких же, какие курил Серёга. Он подобрал её машинально, повертел в пальцах, бросил.

— Ты как вообще? — спросил он.

Серёга долго молчал. Потом заговорил — медленно, с паузами между словами, будто каждое из них приходилось вытягивать из глубины.

— Сначала плохое продавал. Потом хорошее. Потом всё подряд. Думал, станет легче. Стало. А потом кончилось. Всё. Вообще всё.

— Что — всё?

— Всё, что было моим. Я теперь, — он замолчал, глядя на свои руки, — не знаю, кто я. Помню, что жил где-то. Помню, что работал с тобой. Но зачем я туда ездил, зачем вставал по утрам, зачем вообще что-то делал — не помню. Вернее, помню, но не чувствую. Как будто это был не я. Как будто я смотрел кино про чью-то жизнь, а теперь экран погас.

Он снова замолчал. Пальцы теребили край рукава — машинально, без всякого смысла.

— Не нужно было туда ходить, — сказал он тихо, глядя на свои руки. — Не нужно было продавать. Я думал — избавлюсь от плохого, и станет легче. Стало. А потом я не смог остановиться. Не смог. Каждый раз думал: ещё одно, последнее, и хватит. А потом шёл снова. Нужно было вовремя остановиться. Как только понял, что не могу без этого. А я не понял. Или не захотел.

Он замолчал. Опустил голову.

Димон сидел рядом и курил. Смотреть на Серёгу было всё равно что смотреть в кривое зеркало — черты не твои, но выражение узнаваемое. Он ничего не ответил. Да и что тут было отвечать?

— Ладно, — сказал он наконец и встал. — Я пойду.

Серёга не ответил. Он снова смотрел в одну точку перед собой, и лицо его было совершенно пустым. Димон постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл через пустырь. У самого забора обернулся. Серёга сидел неподвижно, и со спины его можно было принять за груду тряпья, забытую кем-то на свалке.

Часть 2

Дома Димон сел на кровать и долго смотрел в стену. Слова Серёги крутились в голове, как заезженная пластинка. «Нужно было вовремя остановиться».

Он достал из ящика конверты. Пересчитал. Деньги ещё были — не много, но и не мало. Хватило бы на неделю спокойной жизни. Может, на две. Он вспомнил, как получил первый конверт у Шрама — за воспоминание о разбитой кружке. Тогда это казалось чудом: тебе платят за то, от чего ты сам хочешь избавиться. А теперь он сидел в пустой квартире, и внутри у него было так же пусто, и деньги не грели — просто лежали в ящике, как бумага.

Он мог бы остановиться прямо сейчас. Не ходить больше к Шраму. Попробовать жить на то, что есть. Но он знал, что не остановится. Потому что дело было не в деньгах. Дело было в пустоте, которая требовала либо заполнения, либо избавления. И он умел только второе.

И тут, прямо посреди этих размышлений, накатило.

Подвал. Бетонные стены. Капающая вода. Верёвка на запястьях. Шаги за спиной. Холодная рука на затылке. И голос: «Не бойся. Это быстро». Он чувствовал, как чужие пальцы сжимаются сильнее, надавливают, заставляя наклонить голову вперёд. Перед глазами — только бетонный пол с трещинами и тёмное пятно в углу. Он знал, что сейчас что-то случится. Что-то страшное. Необратимое.

Димон вскочил с кровати, хватая ртом воздух. Комната была пуста. За окном светило солнце. Но сладковатый запах висел в воздухе — отчётливый, густой, как будто кто-то открыл флакон прямо у его лица.

Он стоял посреди комнаты и дрожал. Он не знал, чьё это воспоминание. Не знал, кто эта жертва — мужчина, женщина, старик. Не знал, кто стоит за спиной. Но теперь он знал другое. Это был не сон. Это было реально. Где-то, когда-то это случилось на самом деле. С кем-то, кто пережил этот ужас, а потом продал его Шраму — чтобы забыть. И теперь этот кто-то жил в нём.

Серёга сказал: «Нужно было вовремя остановиться». Но было уже поздно. Ломбард давно поселился у Димона внутри.

Глава 9.«Тёмная полка»

Часть 1

В ломбард Димон пошёл не за деньгами. Деньги ещё оставались — те, что он выручил за Машу, за ревность, за последние обрывки детства. Немного, но на жизнь хватало. Он пошёл потому, что больше не мог оставаться один.

Пустота внутри разрослась до такой степени, что он чувствовал её физически — как холод в груди, как вакуум, который втягивает в себя всё. Новые впечатления не задерживались. Он пытался — аттракционы, вкусная еда, музыка, — но всё проходило сквозь него, как вода сквозь дырявое ведро. Он понял: продавая воспоминания, он продавал не просто картинки из прошлого. Он продавал саму способность чувствовать. Но хуже пустоты были обрывки. Чужие. Они приходили без предупреждения: подвал, бетонные стены, капающая вода, шаги за спиной. Он не знал, чьи они. Не знал, откуда. Но с каждым разом они становились ярче, громче, ближе. И сладковатый запах, который он чувствовал каждый раз после видений, был тем же запахом, что висел в процедурной у Шрама.

Он должен был понять. Должен был узнать.

Проулок встретил его привычной тишиной. Димон постучал три раза. Шрам открыл почти сразу, окинул его взглядом и посторонился, пропуская.

— Опять продавать? — спросил он, когда Димон сел в кресло.

— Нет. Поговорить.

Шрам поднял бровь. Он не привык к разговорам. Его бизнес строился на молчании: клиент приходит, садится, отдаёт воспоминание, получает деньги и уходит. Никаких лишних слов. Но Димон был постоянным клиентом, а постоянным клиентам иногда делают поблажки.

— О чём?

— Последние недели я вижу одно и то же, — сказал Димон. — Подвал. Стены бетонные. Вода капает. И шаги за спиной. Я не знаю, чьё это. Но каждый раз после этих видений я чувствую запах. Такой же, как здесь. Сладковатый.

Шрам молчал. Его рыбьи глаза ничего не выражали, но он слушал внимательно.

— Я думаю, это как-то связано с твоими флаконами, — продолжил Димон. — Может, я вдохнул что-то случайно. Может, капля попала на горлышко, пока ты работал. Я не знаю. Но это есть во мне. И я хочу понять.

Шрам медленно подошёл к картотеке. Провёл пальцами по ящикам. Потом повернулся.