Вслед за апрелем. Том 1 — Лазурит

Глава 1 — Лесной оркестр

Хорошо помню тот летний день в начале каникул перед восьмым классом. Мы с Алевтиной и её старшей сестрой Алёнкой отправились на лесное озеро Сазанку — в поисках ландышей, герани и незабудок, а ещё крапивы и листьев кислицы — в простонародье, дикого щавеля. Из-за ветра денёк выдался немного прохладный и облачный, но выглядывавшее временами солнце как-то мягко и трогательно пригревало землю и нас — маленьких гостей этого удивительного огромного мира. Ухабистая и пыльная дорога тянулась вдоль от начала и до конца леса, и мы, предпочитая более живописный вид, свернули на извилистую лесную тропу. Звонкие трели соловья охватывали безмятежным покоем и лёгкой эйфорией, и мы стали хором напевать песню:

Сама садик я садила,

Сама буду поливать.

Сама милого любила,

Сама буду забывать.

Затянуть куплет-другой я любила. Только не на уроке пения. Там — марши. А тут — душа, и многие тотчас же начинают подпевать, а потом отмечают мой приятный, чистый и звонкий голос. И я нисколечко не хвастаю! При пении я правда стараюсь прочувствовать каждое слово и отчётливо слышу в голове музыку. Если песня грустная — играет пианино, иногда скрипка или флейта. А если весёлая — как сейчас — к задорным куплетам подходит гармошка. И моё пение, сопровождаемое этим невидимым инструментом, будто становится ещё веселее и звонче.

Незаметно мы добрались до небольшой опушки. Здесь вид на Сазанку был особенно красив. Внимание привлекла упавшая в озеро у самого берега длинная сухая сосна, наполовину погрузившаяся в воду, наполовину лежащая на берегу. Здесь мы и решили расположиться, собравшись сразу окунуться и смыть с себя дорожную пыль. И всё бы ничего, если бы не внезапное, поразившее, будто молнией, осознание: купальный костюм благополучно остался в шкафу! Разиня! Вечно со мной так… Пришлось всеми правдами и неправдами выпроводить подружек за травами, обязавшись заняться костром. Во-первых, я совершенно не намерена отказываться от купания из-за риска услышать очередные шутки по поводу моей недоразвитой груди, которая, похоже, не растёт совсем. В то время как и у Алёны, и у Али, с этим делом всё в полном порядке. Девочки часто подшучивают надо мной, говоря: «Выдави и прижги зелёнкой». Но это ещё ерунда, по сравнению с тем, что у меня, во-вторых…

Я огляделась по сторонам — привычка. Ни души. Рыбаки почти всегда на другом берегу. И вообще, «июнь — на рыбу плюнь». Я достала из сумки одну из парочки стыренных у отца папирос. Подкуривать начала прошлым летом. Но делала это от случая к случаю: когда удавалось стащить у бати папироску-другую, или когда угощал кто-то из соседских ребят, также успешно обчистивших папашины карманы, или когда мы находили бычки. Главной задачей было — не попасться на глаза взрослым. Иначе нагоняй ждал — будь здоров! Друг друга, само собой, прикрывали, и после баловства с папиросами обязательно старались чего-нибудь пожевать. Сегодня у меня есть вариант просто хорошенько вымыться, а потом перекусить печёной картошкой. Боже упаси, если родители снова почуют запах папирос! Колени тотчас загорелись, «вспоминая» угол с горохом, куда угодила после первого разоблачения. Сёстры Бобровы меня, в случае чего, конечно, всегда прикроют, но с глазу на глаз и они любительницы почитать нотации. Ещё бы: из девчонок в нашей компании дымлю только я. Затушив окурок, я принялась собирать ветки для костра. Искупаюсь и положу запекаться наш обед. С кислицей будет настоящее объедение. Закончив возиться с валежником и розжигом, я сняла ветхое платьице и нижнюю сорочку. Проку от неё нет. Только намокнет. Расплела косы, спрятав за густыми чёрными прядями скромные формы. Надо поторопиться, вдруг эти двое быстро вернутся.

Неохотно войдя в студёную, ещё не прогретую лучами летнего солнца, воду и, через силу окунувшись, я принялась что есть мочи натирать мочалкой покрывшуюся мурашками кожу и продолжала петь:

Ах, что это за садочек,

За зелёненький такой?

Ах, что это за мальчишка,

Разбессовестный такой?

Пустил славушку худую —

Все соседи говорят…

Напевая куплет за куплетом, я забыла о прохладе озера, слушая, как моё эхо смешивается с всплесками воды. А вновь выглянувшее солнце, ласково касаясь кожи, слегка облегчило мою задачу. Хорошо вымыв тело и волосы, я вышла на берег и живо вытерлась полотенцем. Вот только из-за копны мокрых волос, вытирать которые почти бесполезно, сорочка тоже вымокла, прилипла к телу и местами стала просвечивать. Ядрёна вошь! Могла бы и не снимать. Придётся ждать, пока обсохну, прежде чем надевать платье. Повесив мочалку на ветку, я уселась на ствол упавшего дерева поодаль от костерка и, будто зачарованная, невольно преображённая волшебством вокруг, принялась вслушиваться в музыку природы: мерный шелест озёрной воды, порывы упругого ветра и трели птиц. Лес звучал единым, огромным оркестром, управляемым опытным, невидимым дирижёром, раз и навсегда нашедшим идеальную гармонию и тональность созвучий. Есть у дирижёра в программе и тихая лирика, и раскатистая проза, и умиротворённость ночи, и живость дня, и весеннее журчание, и осенний шелест. И всем нашлось место в его оркестре, и все слышны: и отдельные группы, и дуэты, и сольные партии. Стоит только преклонить слух и насладиться!

Вот деловито жужжат над едва распустившимся клевером шмели, будто бы басом споря меж собой — не рано ли собирать пыльцу. Рядом беззаботно поют попрыгуньи-стрекозы, упрямо не слушая напутствие старой басни. Тихонько щебечут на разные лады дрозды, то по несколько раз повторяя слова в куплетах, то заливаясь художественным свистом. А вот и главный солист — крохотный и неприметный соловушка. А голос-то, голос! Ни передать, ни наслушаться! Есть в оркестре и более заметные глазу фигуры, чьи голоса подчас едва слышны и создают лишь общий фон. Но их участие не менее важно для дирижёра. Вот облачённые в чёрно-белые сарафаны, юные красавицы-берёзки. Переливчато шелестят они изумрудной листвой — будто шушукаются, поглядывая на стоящих напротив стройных молодцев-тополей, громко гомонящих о начале лета и сулящих негу и ласку солнечных лучей. Вот, поочерёдно потрясая ветками, перекликаются у воды шиповник и калина, словно супруг с супружницею. Жадно вбирают они влагу озера, чтобы к осени дать силу плодам. Вот протяжно скрипит старый дуб и ворчит невнятно, будто древний старик, вслед беззаботно летящему ветерку, с озорством треплющему сухие, вековые ветви, что трещат и ломятся будто натруженные, больные кости. Вот шуршит под ладонями иссушённая и загрубевшая кора старушки-сосны, словно тихонько нашёптывает историю прожитой жизни. Деревья. Сколько закатов и рассветов, сколько зим и вёсен они повидали?! Быть может, в шуме этих безмолвных долгожителей слышится течение времени? Бег столетий, среди которых, наша жизнь — лишь ничтожный миг. Момент, что меркнет, будто мимолётная вспышка.

Что ждёт меня в этом моменте? Буду ли петь, или всё-таки освою фортепиано, а может, что-то иное? Кто выберет меня? Кого выберу я? Изменится ли жизнь, если выбор будет неверен и судьба уготовила мне кого-то другого? Выйду ли замуж, рожу ли детей? Или мне суждено умереть молодой? Как умерли от голода три года назад некоторые знакомые, соседи, одноклассники. Или как мои бабушки и дедушки от того… того, что было почти двадцать лет назад? А может, уйду в вечность почтенной старушкой, успев отгулять на свадьбе у правнуков? Сценарий бытия природы известен лучше сценария нашей собственной жизни. Молодость прекрасна тем, что всё впереди и всё возможно, и одновременно пугает потому, что главные решения изменить нельзя, как дважды не войти в одну реку. Порой одолевают мысли о том, что это время, и вправду, лучшее в моей жизни, а дальше за наивное, безмятежное счастье неминуемо ждёт расплата. С другой стороны, что есть счастье? И действительно ли я по-настоящему счастлива?

«Хм, как много странных и будто бы чужих мыслей! Как из книжек, но при этом из сердца. Моего сердца», — внезапно пронеслось в по большей части пустом котелке. Будто кто-то по мановению волшебной палочки рассеял чары звуков, и я снова стала самой собой. Подобные «озарения», пусть и не такие длинные, случаются, конечно, не в первый раз. Один из моих школьных товарищей — Шумилин Мишка — даже как-то выдал, что, мол, бываю чересчур сложной, заковыристой. Наверно, потому, что, как говорили Алевтина и мама — я слишком эмоциональна и впечатлительна. Они часто советовали не принимать всё близко к сердцу, иначе по жизни будет слишком тяжело. Но что если именно после этих переживаний, обид и ран счастье и становится счастьем? Отчётливым и ярким. Как первый луч солнца после бури. Ну вот опять меня куда-то понесло! Поэт серебряного века, ей-богу! Внезапно я, до сей секунды слышавшая лишь музыку этой зелёной кладовой, уловила, что тоже пою. Гужу себе под нос какую-то непривычно печальную мелодию, будто в дань грусти о пролетевших у лесного озера безмятежных мгновениях. Я закрыла глаза и представила клавиши, внемля, как едва слышным хрустальным касаниям вторит протяжное страдание скрипки, как в конце пианино становится глуше и тяжелее, а потом мелодия прерывается резко и дерзостно, будто крышку инструмента захлопнула невидимая рука, оборвав одну за другой струны скрипки. Нет, пожалуй, товарищи и мама правы — нужно быть проще, и всё обязательно будет хорошо! А со всякими заковырками пора завязывать. Больно нужно сотрясать мозги на ровном месте. Мало что ли уроков арифметики?!

Волосы и сорочка уже слегка подсохли. Но сейчас, когда солнце снова затерялось в гряде облаков, тело стало пробирать лёгкой дрожью. Надо одеться — ещё не хватало заболеть в самом начале каникул, едва открыв купальный сезон. Встав с упавшей сосны, я шагнула к лежащему рядом с сумкой платью, заметив на земле несколько картофелин. Совсем забыла! Старательно уворачиваясь от разносимого ветром древесного дымка, я положила картошку с краю костра. Как раз запечётся к возвращению девчат. Вдруг раздался громкий треск веток, глухой удар и всхлип, исполненный боли. Я вздрогнула и, резко повернувшись, увидела лежащего под дубом юношу.

Все звуки на мгновение будто замерли, казалось, даже птицы перестали вести свои диалоги. Попытавшись подняться, парень застонал, и я быстро зашагала к нему. Мало ли что… Худенький светловолосый парнишка с досадой глядел на дерево, с которого только что рухнул. Его зелёные глаза были слегка увлажнены слезами, а густые, но едва заметные брови, искажены в исполненной боли гримасе. Дай бог, чтобы кости не переломал!

— Цел? Можешь встать? — встревоженно спросила я.

— Да, в-вроде м-могу, — с растерянным смущением ответил он, подняв торс от земли, опираясь на ладони. Изящное и весьма приятное лицо паренька слегка портили широковатый нос и рот. Белоснежную кожу покрывали светлые веснушки, а на лбу и шее было несколько тёмных родинок. Он робко скользнул глазами по моему, к счастью, уже не просвечивающемуся, исподнему, чем вызвал осознание вопиющего бесстыдства ситуации. Похоже, этот негодяй видел весь процесс моего купания! И как я не заметила этого шпиона?! Не услышала среди лесного оркестра ни единого постороннего звука!

— Ёлки-палки! Ты же за мной подглядывал?!

— Дык, я… я… — он покраснел до ушей.

Мои щёки тоже вспыхнули огнём, но, строго и пристально посмотрев на него, я произнесла:

— Говори как есть! Не идиотка!

— Я… я… не с-специально. Так с-само получилось, — заикаясь и глотая окончания, неумело оправдывался горе-лазутчик, всё ещё сидя на земле и то и дело поправляя тщательно выглаженную тёмно-зелёную ветровку.

— Здрасте-мордасте, само! Тебя разве не учили, что подсматривать стыдно?

— Дык, я на в-велосипеде ехал, услышал пение и в-выехал на опушку.

— А когда сняла сорочку — забрался на дерево, чтобы незаметно пялиться?

Парнишка съёжился и покраснел ещё сильнее.

— Или скажешь, что не пялился?!

— Н-ну, я… я это… — снова попытался оправдаться шпион, пугливо пряча взгляд.

— Бессовестный! — со злостью выпалила я. — Ты же видел меня в чём мать родила, а теперь ещё и брешешь!

Он окончательно умолк, опустив взгляд на землю.

— Вот позорище! Испортил весь день!

— П-прости, — виновато и едва слышно ответил верхолаз, безуспешно пытаясь подняться с земли.

По-детски наивное смущение сбивало с толку, а боль, явно читавшаяся на лице, вызывала сочувствие. В самом деле, чего я так на него набросилась? Самой не следовало мыться в таком виде. Нужен был купальный костюм. Да и сейчас не мешало бы, наконец, одеться.

— Отвернись! — крикнула я, но, громко вздохнув, добавила: — Хотя к чему? Ты уже всё видел!

Лицо парнишки окончательно превратилось в спелый помидор, и, продолжая лежать на земле, опираясь на локти, он быстро повернул голову. Надев платье, я снова подошла к нему и протянула руку:

— Чего разлёгся?! Земля ещё холодная.

Он нерешительно обхватил мою ладонь, и я помогла ему встать.

— С-спасибо.

Паренёк переминался с ноги на ногу, слегка хмурясь от боли. Какой он долговязый! Ё-маё! Это же ужас! А какой тощий. Просто ходячий скелет!

— Ещё раз прошу п-прощения за испорченный день.

Ну и голос. Хрипловатый, надтреснутый. Да ещё и тихий. Да, разговаривает он очень и очень хреново.

— Да плюнь ты! Немного вспылила. Этот день так просто не испортить, — ответила я, наконец, успокоившись и улыбнувшись.

Юноша едва заметно улыбнулся в ответ, словно боясь, что снова выйду из себя. Он немного странный, но какой-то трогательный, что ли. И милый. Правда, слегка напоминает белого мышонка. Нет, пожалуй, кого-то из земноводных. Точно! Лягушонка или ящерку. Но молча стоять, глупо уставившись под ноги, точно не по мне! Надо хотя бы познакомиться:

— Лиза, — снова протянула я руку.

— В-вальдемар, — по-прежнему заикаясь, ответил парнишка, быстро коснувшись моей ладони. — П-приятно познакомиться.

— Немец? — растерявшись, задала очевидный вопрос.

Он кивнул, понуро опустив голову. Его реакция была вполне объяснима. Хотя немцы — в Энгельсе полноправные хозяева наравне с русскими, у них здесь даже своя автономия и что-то вроде нашей администрации, но их почему-то всё равно многие недолюбливают. Наших раздражает их дотошность и пунктуальность. Немцам завидуют за их ум и трудолюбие, да и живут большинство из них довольно зажиточно. Но не каждый понимает, что достаток этих людей — результат кропотливого труда, ответственности, аккуратности. Они не напиваются и не ленятся, как частенько бывает у наших. На немецких улицах всегда очень чисто, а дома, заборы и участки как на подбор похожи и дополняют друг друга, создавая единый архитектурный облик. А ещё они внесли огромный вклад в развитие науки, изобразительного искусства, театра и музыки. Уж я-то наверняка знаю, какие волшебные мелодии играют участники оркестра НемГосТеатра. Они вкладывают свою душу, опыт, знания и недюжинное трудолюбие в развитие русской земли, и я уважаю этих людей, для которых наша страна стала второй родиной.

— Ну, немец и немец. Не бандюга и ладно. Ещё больно?

— Т-терпимо, — ответил мой новый знакомый и робко спросил: — Что ты н-напевала?

— «Сама садик я садила». Ты ведь сказал, что слышал?

— Н-нет, не это. П-потом. Без с-слов.

— Сама не знаю. Придумалась какая-то унылая дребедень.

— Н-нет. Очень к-красиво! Х-хотя я мало в этом с-смыслю. Такие вещи по части б-брата.

— Он поёт?!

— М-музицирует и оттого иногда з-задирает нос.

— Но это неправильно! Если каждый станет проявлять самодовольство, прогресс, вероятнее всего, остановится.

— Das stimmt! Так и есть! И м-мы станем п-перебираться обратно в пещеры или на деревья.

Конец фразы, с учётом произошедшего с Вальдемаром несколько минут назад, прозвучал очень комично, и я, не сумев удержаться, громко захохотала. Поняв неуместность сказанного, покоритель крон тоже стал смеяться.

Кажется, он — неплохой парень! Простой, весёлый. Обидно, что заикается. Наверное, за это над ним любят подшучивать. И оттого он так зажат и робок.

— Конечно, человек шагнул далеко вперёд, но разве есть предел совершенству?! Это как в авиамарше: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью».

— П-преодолеть п-пространство и п-простор! — воодушевлённо продолжил Вальдемар. — Я м-мечтаю летать!

— Значит, сегодня твоя мечта уже сбылась!

— Дык, ж это п-пике!

Мы снова рассмеялись. Он так странно прикрывает усмешку рукой, зато какие красивые пальцы!

— Если н-не п-попаду в лётное — с-стану х-художником.

— Ты умеешь рисовать?!

— Н-немного, — скромно ответил мой новый знакомый. Да! Уже представляю, как эти изящные пальцы держат кисть и смешивают краски на палитре! Вот глупая фантазёрка! Ещё не хватало сейчас покраснеть, показав ему свой интерес.

— Здоровски! А я совсем не умею. Но любоваться просто обожаю! Репродукции в музеях, рисунки с открыток, картинки в газетах и журналах. У меня даже есть несколько иллюстрированных книжек о знаменитых художниках! Интересно читать об их творческом пути и жизни.

— Ja, wirklich! Да, п-правда! Мне т-тоже нравится! А ч-что т-ты с-сама? У т-тебя есть мечта?

— Есть. Но пока храню её в строжайшем секрете, — усмехнулась я.

— Ты м-могла бы п-петь. Здорово выходит! Т-только не кури. Испортишь г-голос.

— Ёлки-палки, ты же видел! Теперь точно кому-нибудь растреплешь!

— Н-не растреплю!

— Так и поверила! Что хочешь за молчание? — шагнула я к сумке и достала оставшуюся папиросу. — Вот. Держи.

Немыш отстранился и опустил глаза.

— Не куришь?! Так и думала! — рассмеялась я, предполагая это с самого начала, но понятия не имея, что ещё можно ему предложить. — А хочешь?

— Н-не з-знаю…

— Давай! У меня уже все друзья курят, — всучила я пареньку папиросу и присела на корточки к ещё тлевшему костерку. — Иди сюда! Прикуривай и затягивайся. Только не сильно.

Вальдемар, присев рядом, неловко зажал губами папиросу и наклонился к огню.

— Сдурел?! Обожжёшься! Дай сюда — покажу, как надо.

Осторожно вытянув с края пепелища одну из не прогоревших веток, я прикурила и, хорошенько затянувшись, с блаженным бахвальством выдохнула здоровенный клубок дыма, довольно наблюдая как его плотные, отчётливые контуры, медленно расплываются в воздухе. Переведя взгляд на немецкого мальчика-одуванчика, изумлённо таращащегося то на меня, то на огромный столб извергнутого мною дыма, я невольно рассмеялась.

— Сразу так не сможешь. Даже не пытайся! — дала напутствие я, протянув папиросу обратно.

— Ч-что-то в-вообще н-не х-хочется. К-кури с-сама, — испуганно перебирал губами Вальдемар, слегка отклоняясь в сторону.

— Да ты хоть затянись! Не понравится — докурю.

— А з-запах?

— Ерунда! Провоняешь костром, и никто не догадается. Гадство! А я… на черта только мёрзла в ледяной воде?!

— А г-где ты её взяла?

— Где взяла, там уже нет!

— Н-не так с-спросил. Г-где их в-вообще б-берут?

— Ну, даёшь! Ну, покупают…

— Дык кто н-нам п-продаст?! В-видно же — м-малолетки.

— Ну, можно попросить кого-то из старших. Юрке Боброву — приятелю всегда старший брат приносит. Ему двадцать два. Можно бычков насобирать… ну, окурков, значит.

— Или з-залезть в отцовский к-карман? — с презрением процедил мой новый, шибко правильный, знакомый.

Ощутив укол стыда, я пожала плечами. Зачем говорить о том, что и так понятно?! Да, неправильно, но…

— А взрослым-то можно. Дыми — не хочу! Так почему тогда нас из-за каких-то пары-тройки лет толкают на воровство и попрошайничество?!

Молчит.

— Так что, берёшь или нет?! Зря ведь прогорает!

Паренёк неловко взял папиросу и, поспешно затянувшись, громко закашлялся.

— Не торопись! Плавный вдох и выдох. Скоро привыкнешь.

Переведя дыхание, Вальдемар продолжил делать затяжки, всеми силами сдерживая пробивавшийся кашель и пряча наполнявшиеся слезами глаза. Ничего. Первая папироса не всем легко даётся. Но тихоня всё же оказался молодцом, докурив её до крохотного бычка. Бросив в едва тлеющий огонь окурок, он угрюмо и молча, о чём-то задумался, блуждая взглядом по лесной поляне. Наверное, рассуждает о том, какая я испорченная! Да, такому, как он, явно негоже со мной якшаться. Добротные, чистенькие вещи, новёхонькие ботиночки, хорошие манеры… А что я… Оборванка, ведущая себя как неотёсанная и невоспитанная упрямица, делая втайне от взрослых то, что не следует. Пусть так. Но я это я и ни за что на свете не хотела бы быть такой скучной, как этот немец. Но сколько он будет молчать?!

— О чём думаешь?

— Ich möchte… Х-хочу с-сохранить этот в-вид, — тихонько кашлянув, отозвался новоиспечённый дегустатор отцовского «Беломора».

— Сохранить?

— В памяти.

— Фи. Зачем? Тут же, поди, лет сто ничего не меняется.

— Н-неправда. Эта с-сосна ещё в п-прошлом г-году стремилась в-ветвями в небосвод, а т-теперь н-наполовину лежит в озере.

— Ну это да…

— А в-вон т-там п-пролески. Всего через н-несколько д-дней они отцветут с-совсем. А в-вон облако. В-видишь?

— Какое? Их куча!

— В-вот то справа, п-похожее на к-крыло.

— Так, — пригляделась я.

— Оно в-ведь уже т-тает и с-сливается с другими.

— И? И что с того?

— Н-неповторимость м-момента. Бег в-времени, п-понимаешь?

Я нелепо рассмеялась, а Вальдемар тут же, слегка надувшись, поджал губы.

— Ну, ты чего? Я же пошутила. Конечно, понимаю. И не поверишь, до того как тебя здесь обнаружить, думала почти о том же самом! Но тебе проще сохранить момент — ты же художник.

— В-возможно, н-но ни одному художнику не д-дано п-передать в-всю п-прелесть этого м-мира!

Я снова хихикнула, а он опять насупился.

— Ты так печально об этом говоришь.

— Н-но разве это н-не так?!

— Так. Но кто запрещает тебе передать хотя бы её часть?!

— М-мне с т-таким т-трудом даются п-пейзажи… — сокрушённо вздохнул паренёк.

— Рисуй натюрморты! Это кажется проще.

— Nein. Н-не моё. Скучновато.

— Животные?

— На т-троечку.

— Неужели портреты?!

— Нравится, но на единицу.

— Хм. Или ты к себе чересчур строг, или… — я вовремя осеклась, едва не завершив фразу неутешительным выводом, и быстро спросила: — Может, картошки?

— С-спасибо, я не г-голоден.

— Не голоден?! Да ты ведь кожа да кости! — бездумно выпалила я, испортив всё ещё больше, чем могла.

Парень тут же обиженно отвернулся и, буркнув: «Мне пора», поднялся и заковылял в сторону злополучного дуба.

— Ну, ёлки, ну я же не со зла. Ну не обижайся! Просто если что-нибудь съесть, запах будет меньше.

Вальдемар, не оглядываясь, шаркал к месту пикирования.

— Не сдавай меня. Ладно? — взволнованно прокричала я вслед. — Не сдашь?