Вслед за апрелем. Том 2. Хрусталь

Глава 1 — Штиль

Чёрная пелена внезапно спала. Тяжёлые веки медленно разомкнулись, но тут же зажмурились, пряча глаза от нестерпимо режущего света. Сквозь едва приоткрытые щели, пересекаемые частоколом ресниц, искажённо виделись сине-зелёные стены со слегка облупившейся краской и окружающие предметы: пустая постель с тумбой рядом и окно, при взгляде на которое, глаза непроизвольно закрылись. Усилием воли я тотчас же снова подняла веки, безмерно испугавшись возвращения в тот бесконечно долгий, беспросветный мрак. В необъяснимую бездну, где то и дело проносились обрывки звуков, мыслей, ощущений и запахов. Как безмерно ужасала мысль о том, что так и буду смотреть в эту непроглядную тьму весь остаток своего совершенно иного, странного, оцепенелого и безвольного существования. Бьющий в глаза свет отдавался болью в будто бы онемевшем затылке, но я через силу продолжала осматриваться вокруг. Никогда не думала, что простое отведение зрачков в сторону может доставлять такую головную боль. Тело словно с огненным жаром растекалось по постели, но при этом было совершенно отвердевшим, будто воск остывшей свечи.

Веки, вопреки всем усилиям оглядеться, снова сомкнулись. Опять небытие. Едва различимое шлёпанье шагов, голоса родных вперемешку с посторонними и тепло ладоней, которые не спутаешь ни с какими другими. «Мама, мамочка! Не уходи!». Не могу очнуться, не выходит проронить ни слова! Снова чужой голос. Запах хлора и горечи, а ещё иногда… гуаши1[1]… Прохлада. Звон стекла. Лёгкое покалывание в теле. Не ясно, где именно. Что-то холодное и мокрое где-то внизу спины, потом горячее и мокрое. Потом твёрдое. Следом круглое и неудобное. Ещё колючее. Что-то похожее на путы! Снова горячее. Холодное. Шаги и вновь тишина. Страшное, беспросветное и глухое беззвучие. Но хуже всего это не похожее на сон помрачение. Будто уже мертва, но отчего-то всё ещё продолжаю мыслить, слышать, чувствовать… Словно безжизненное тело по инерции выдаёт некое подобие предсмертных конвульсий.

Глаза снова открылись, загоревшись болью. Новая попытка осмотреться. Справа незнакомая, как и всё остальное, дверь. Закрыта. Что за ней? Где я? Хочется повернуть голову или встать и повертеться по сторонам. Нет сил. Ни грамма. В течение какого-то неизмеримо долгого времени. Слева. Что слева? Вопреки отчаянным усилиям оглядеть противоположную часть помещения, забытьё в третий раз подавило волю, а потом в третий раз произошло пробуждение. Снова нестерпимо бьющий в глаза и будто бы в голову свет. Надо привыкнуть. Голова со свинцовой тяжестью откинулась влево. Тумбочка, ещё одна пустая кушетка и сине-зелёная стена. Похоже, больничная палата. Н-да уж, кажется, влипла в очередное приключение. Попить бы. Никогда в жизни так не мучила жажда. Прочистив пересохшее горло, я попыталась позвать медсестру, издав едва слышный, похожий на мычание, бессвязный оклик. Онемела что ли?! «Чёрт знает что!» — тут же злобно выругалась с испугу. Отлично!

Надо пойти осмотреться и попросить воды. С яростным мышечным усилием попытавшись поднять торс с кушетки, я поняла, что намертво зафиксирована в горизонтальном положении. Онемевшее тело с головы до ног приковано к постели чем-то наподобие ремней или верёвок. Я всеми силами принялась смотреть вниз — вдоль тела, чтобы разглядеть хоть что-нибудь, но могла довольствоваться только ощущениями. Кушетка была необычайно твёрдой. Будто лежу на деревяшке, не прикрытой не то что периной, но хотя-бы мало-мальски мягким одеялом. Спину стягивало нечто вроде корсета. Под поясницей и шеей было что-то округлое. Типа валиков. Что за экзекуция?! Что случилось?! От чего меня здесь лечат? Не иначе как от бешенства! Могли бы ограничиться пресловутыми сорока уколами и смирительной рубашкой! Я поочерёдно принялась двигать всеми частями тела насколько позволяли невесть зачем надетые кандалы. Голова и шея, похоже, в порядке. Хоть и горят от онемения, как и всё остальное. Зафиксированные и налитые свинцом руки безвольно дёрнулись, а ладони сжались в кулаки. Похоже, тоже нормально. Грудь и поясница скованы так, что не удалось отклониться, пожалуй, ни на миллиметр. Я вздохнула полной грудью и напрягла живот. Вроде бы ничего необычного, не считая всё тех же тяжести и остолбенения, с неистовой силой исходящих от измученной неподвижностью спины и секунда за секундой всё яростнее сковывающих остальные части тела. Подобно цепной реакции. Я слегка двинула стопами, но правая ничуть не шелохнулась. Будто бы отмороженная. Ещё раз! Неподвижны обе! Попытка напрячь икроножные мышцы также оказалась тщетной. С третьего раза левая неуверенно и едва ощутимо отозвалась. Правая снова мертва. Бёдра. Тоже самое только наоборот. Если я отморозила ноги, то почему они точно также затекли, как и всё остальное и почему продолжают попеременно отзываться на команды мозга, пусть и весьма слабо?!

Я продолжала напрягать нижние конечности. Как же хочется их коснуться. Как будто отсушила ноги после неловкого прыжка с дерева или из окна. Может перелом?! Вряд ли. Однажды я ломала ключицу — просто невозможно дотронутся! А тут… боли в ногах нет вовсе и, похоже, всё цело, но при этом почти мертво. Нутро задрожало, затрепетал каждый волосок, всё существо охватил небывалой силы страх, я словно провалилась в глубокую яму, из которой нет выхода. Что произошло? Сколько времени я здесь провела? Сознание принялось по обрывкам собирать последние воспоминания, и в ушах тотчас раздался громкий гудок и визг тормозов. Меня сбили! Память нарисовала нечто, окутанное ярким облаком жёлтого света. Что-то довольно большое, пропахшее бензином и гарью. Наверняка, это был автобус. Бред! Такая махина. Да от меня бы даже мокрого места не осталось. Или переломались бы все косточки. Чёртовы верёвки! На хрена они меня связали?! Если бы были переломы, всё было бы в гипсах. А тут. А если корсет на спине и есть гипс?! Неужто сломан позвоночник… Нет. Чушь какая-то! Я бы не лежала на спине. Там бы наверняка торчали кости. А если перелом закрытый?! Да где же окаянные врачи! Я снова не могу открыть рот от ужаса. Будто губы слиплись намертво, а язык завязали узлом. Ну, точно сон! Кошмар почище всех прочих. Я с неистовой яростью сжала кулаки, впившись ногтями в ладони. От боли по щекам покатились слёзы слишком мокрые и солёные для сна. Что было мочи, я позвала врача.

Сперва в палату заскочила Зинаида Львовна — мать Степановой Настьки и какой-то лохматый старикан, сурово приказавший успокоиться. Через несколько минут заскочило ещё несколько человек в белых халатах. Спросить что-либо у врачей совершенно не было духа. Вопросы задавали они. А я в основном лишь мотала или кивала головой, ответив лишь на самые элементарные вроде: «как тебя зовут и сколько тебе лет?». Думали, потеряла память?! Не угадали! А лучше бы потеряла! Потом врачи переключились на самочувствие, ощупывая ноги и расспрашивая про ощущения, что совершенно неясным образом то появлялись, то пропадали. Временами прикосновения ощущались будто бы через плотные колготки, временами как через ватные штаны, временами не ощущались вовсе. Тепло рук было едва уловимым или напрочь отсутствовало и вовсе не оттого, что эти руки были чужими. По указанию докторов я пыталась поочерёдно приподнимать задеревеневшие конечности, сгибать в коленях или делать вращение ступнями. Всё было почти безрезультатно. И с каждой неудачной попыткой накатывал всё более жгучий, мучительный страх. Только он один ощущался вполне отчётливо и был неотступным, усиливаясь секунда за секундой. На некоторое время я едва ли не потеряла связь с реальностью, снова слабо видя размытые силуэты врачей. В нос ударило что-то невероятно резкое с сильным, удушливо-горьким запахом и я тотчас пришла в себя.

Доктора принялись живо суетиться вокруг неподвижного тела, осторожно переворачивая меня на разные лады, будто боясь, что рассыплюсь. Ощупывали ноги и поясницу, порой отзывавшуюся острой, жгучей болью и по кругу задавали одни и те же вопросы: «больно?! По 5-бальной насколько? А так? Острая, тупая, ноющая?» Потом что-то долго обсуждали и с жаром спорили: «Ушиб средней тяжести». «Тяжёлый!» «Тут больно? Вот видите — средней». «А что ноги?!». «Порез. С полным комплектом неврологических симптомов!» Какой ещё порез?! Меня же вроде сбил автобус… «Полтора-два месяца! А то и дольше!». Порезы столько не заживают и лечат их зелёнкой и бинтами, а не ремнями да корсетами. Если только у этого слова нет иного значения2[2]… Они ещё долго препирались по поводу диагноза, употребляя незнакомые и оттого ещё более пугающие медицинские термины. Всё чаще повторялось одно и то же — особенно жуткое, но при этом весьма странное: «параплегия3[3]». Пара-пара! В техникуме у вас была пара или в институте! По спецпредмету, и не по одному. Раз не можете прийти к общему мнению! Развели мне тут панику и снарядили будто в полёт к звёздам. Где уж тут ногам шевелиться, когда всё затекло. Ещё бы гири подвесили. Интересно, сколько я вообще тут лежу?! Позвали бы уже родителей что ли и отправили меня домой, раз не знаете, как лечить.

«А форма?». «Так сразу же установили — центральная!». «А я думаю: периферическая. Тут сухожильные рефлексы…». «Да какие к чёрту рефлексы?! Смотри, какой гипертонус! Колени не сгибаются, нарушение чувствительности! Центральная и никак иначе». Знать бы ещё, что это за формы, и какая из них страшнее. Неведение пугает пуще всех непривычных ощущений вместе взятых. Следом начался новый спор: «три балла?», «нет два!», «да вы сами посудите…». Пожалуй, их весьма оживлённая полемика выглядела бы вполне забавно, если бы не касалась меня, вернее чего-то совершенно неведомого и способного всецело повлиять на мой срок пребывания в этих стенах и тесных оковах. «Давай-ка ещё раз. Поднимай!» — энергично командовали доктора, слегка надавливая сверху на и без того едва оторвавшиеся от кушетки ноги. «Два!». Как-будто я у доски на уроке алгебры и не сумела решить ни одного уравнения. «Два… Точно два». Да поняла я, поняла, что плохо у меня теперь не только с алгеброй. Но ведь на то вы и нужны. Довольно разглагольствовать! Несите ваши склянки, примочки, пиявки ну или что там… Вам лучше знать! Напомните двум малохольным ниже пояса, как надо фурычить. Я не планирую торчать здесь дольше недели. Знать бы ещё сколько уже проторчала.

Наряду с двумя предыдущими, совершенно непонятными мне словами звучало третье — вполне себе известное. Этим словом было «паралич». И чем более многократно я его слышала, тем сильнее казалось, что вместе с этой кушеткой я полечу не к звёздам, а в преисподнюю. Страх звенел в ушах и тело покрывалось капельками пота, удушливые волны ужаса накатывали одна за одной, сердце то неистово колотилось, то будто бы останавливалось вовсе. В мыслях по кругу звучало примерно одно и тоже: «всё не со мной! Всё неправда! Они разберутся, снимут эти оковы, и я буду дома. Я же здорова! Просто всё затекло».

— Всё затекло! — выкрикнула я, перебивая их консилиум и отчаянно ёрзая. — Снимите уже эти кандалы! Мне надо за водой!

Вместо понимания и сочувствия меня тотчас намертво зафиксировали на кушетке. Затем грубо запихнули в глотку трубку, залив воду, словно в какую-нибудь бездушную кастрюлю или банку, поставили больнючий укол и ушли. Я тут же обмочилась, то ли от довольно большого количества залитой внутрь воды, то ли от безотвязного страха, многократно усилившегося в ту же секунду, когда снова осталась одна в этих четырёх стенах. На моё счастье от укола быстро наступило успокоение и глубокий сон.

***

Сквозь невероятно желанный и спокойный отдых, мало по малу пробивались шорохи приближающихся шагов и тихие голоса. Потревоженный разум тотчас запустил непрошенные, омерзительные сновидения. В них звучали «Амурские волны» и виделся насмешливый взгляд скрипача, танцующего с Синицыной. Всё внутри заколотилось. Будь проклят, Вилфрид Гесс! Гори в аду! Не знаю что со мной, но очень скоро я выздоровею и тогда не поздоровиться тебе! Ты сполна ответишь за тот штиль, что мне устроил!

Голоса рядом слышались всё отчётливее. Мама, Верочка, папа! Видевшиеся кошмары и ярость тотчас же растворились, и глаза, наконец, распахнулись. У кушетки стояли удручённые родители и исполненная наивного восторга сестра. Ну, хоть кто-то рад меня видеть. Пристальный взгляд отца был непривычно неопределённым, словно лишённым абсолютно любых эмоций. Он всегда хотел первенца сына — помощника, опору, а сейчас будто бы потерял в моём лице даже дочь. По крайней мере, наполовину. Я резко напрягла обе ноги. Хренушки! Всё чувствую! Немного не так. Ну, ещё бы! Просто всё занемело и пока эти нелюди в белых халатах меня не развяжут–так и будет. И родителям, похоже, наплели с три короба разной дребедени! Про параличи и порезы. Сравнили хрен с пальцем! Меньше бы лясы точили — оно бы лучше было. Бессильный гнев, тотчас пронзивший всё существо, в одночасье растворился от взгляда мамы. В её безмерно любящих глазах читалась простое человеческое счастье, оттого, что я по-прежнему есть. Есть в этой непредсказуемой и неотвратимой реальности, именуемой жизнью, а не осталась бездыханным, изуродованным телом на развилке у соседней улицы. А раз так, значит всё поправимо! Или нет?! Снова безотвязный страх. Из глаз безотчётно покатились беспомощные слёзы. Увидев их, мама тотчас прильнула к кушетке и стала целовать мои мокрые щёки. Верочка принялась гладить крохотными, горячими ладошками едва тёплую и чуть дрожащую руку, не способную отрываться от больничной койки и отвечать на родные прикосновения. Какое-то издевательство, ей Богу! Разве нормально связывать человека?! Я не психбольная, не опасная для общества. Разве только для одного его члена. Или я чего-то не знаю?! Снова неясный страх и слёзы.

Тяжело дыша и всхлипывая, мать продолжала нависать над моей головой, шепча, что они любят и будут любить, что бы ни случилось, я же по-прежнему пребывала в оцепенении. Теперь слёзы словно застыли в горле, давя на грудь и носоглотку. Вспомнилось, как перехватывало дыхание и покалывало переносицу, когда захлёбывалась водой в знойный летний день на реке. Водой и счастьем. Как грудь распирало от свободы и восторга и казалось, что весь мир остановился в этих волшебных, дурманящих секундах. Остановился он и сейчас. На этом неясном моменте, где меня поймали в силки будто дичь.

— Что со мной?! — собравшись с духом, едва слышно спросила я. — Почему меня заковали? Я кого-то убила?!

Мама растерянно отпрянула и словно застыла, а отец отвёл взгляд в сторону окна, уставившись в свинцовое небо. Я бегала глазами от отца к матери и обратно, чувствуя невыносимое онемение каждой части тела и неистовое желание разорвать все верёвки и удрать. Я снова напрягла ноги. Глухо?! Опять! Что за дьявол?! С такими фортелями далеко не удерёшь. Эй, вы там что сдурели?! Не надоело ещё в бирюльки играть4[4]? То работаете, то нет! Как Шуркин батя. Тут я главная! Ну же! Снова тишина. Не отзываются, как играющие в молчанку родители. Очень смешно! Чёртовы интриганы. Снова панический страх и неожиданное покалывание в левой икроножной мышце. Ну-ну-ну! Напрягайтесь! Обе! Живо!

— Что с моими ногами?! Пара… плегия?! — надрывно прорычала я, ощущая режущую боль в горле. Похоже трубка, что запихнули в меня для залива воды поцарапала всю гортань. — Что это значит? Я буду ходить?

Несколько последующих секунд гнетущей тишины, прозвенели в голове будто удары молота по наковальне. Затем последовало чуть слышное бормотание снова заплакавшей матери:

— Петя, не молчи! Пожалуйста.

Чуть помедлив, отец, по-прежнему глядевший в окно, сурово произнёс:

— Полный паралич с головы до пят, нарушение мочеиспускания и дефекации, утрата памяти, безумие. Но… — он повернулся и окинул взглядом ту часть меня, что осталась невредимой. — После такого удара и падения… Параплегия. Врачи сказали: это уже чудо.

— Пётр! — воскликнула мать, очевидно, ожидавшая услышать нечто другое. Но он решил огорошить нас обеих. Что-то я от «добрых» докторов такого не слышала. Что ж, неудивительно. Отец никогда не отличался умением поддержать. Небось, доволен?! Думает мол: «допрыгалась! Теперь полежи — охолони!». Ну и чёрт с тобой! А я вылечусь! Если от здешних врачей не будет толку — попрошу мать позвать Нину Захаровну. Она наверняка разберётся или посоветует, к кому обратиться! У неё столько знакомых. Между тем, сердце всё сильнее сжимал безмолвный ужас. А что если…

— Эта хреновина излечима? — стиснув зубы, процедила я, устав гадать и боятся неведомой болячки.

— Конечно! Не теряй надежды! Надо молиться! — тотчас воскликнула мать и с медленной неловкостью, хватаясь за перила коек, будто бы древняя старуха, принялась перемещаться на кушетку напротив, вероятно, чтобы быстрее взять себя в руки. — Он поможет! Он нас не оставит! Ты вылечишься! — не умолкала она, словно в агонии. А раз излечима, чего все так паникуют?!

Я остановила на суровом лице отца исполненный негодования взгляд. Мать же не врёт! Почему же врёшь ты?! Не сказав ни слова, он достал из кармана брюк «Беломор», показавшийся чем-то из далеко забытого, и будто бы чужого прошлого, и быстро скрылся за дверью в палату. Из маминых глаз снова хлынули слёзы. Отворачиваться и скрывать их, было абсолютно бесполезно. Быстро скатываясь по щекам и подбородку, они лились ручьями на светло голубой воротник её платья, вскоре ставший ярко-синим и солёным, словно море. Верочка отпустила мою ладонь и, подскочив к матери, обхватила ручками её крохотное лицо, будто ставшее от переживаний ещё меньше. Сестра лепетала ей слова утешения, а я окончательно застыла, словно полностью превратившись в пару собственных, бесполезных конечностей. К горлу подступил приступ тошноты. Ещё ни разу меня не рвало от страха. Благо, что нечем. Спустя примерно минуту ноющей боли в желудке, обильного слюноотделения и спазма гортани тошнота отступила. Но страх остался. Не уменьшившись ни на грамм. Он не зависел ни от голода, ни от жажды. Не считался с тем, гоню ли его прочь или нет, бодрствую или сплю. Ведь даже забытьё, слабо похожее на сон, в принципе, было исполнено липкого, удушливого ужаса. Он не сравниться со страшилками о дюжине бабаев и серых волков под кроватью. И даже рядом не стоит с последними долями секунд перед тем, как Пирамида договорит мою фамилию, вызывая к доске. Он похож на лабиринт из журнала «Мурзилка»5[5] вот только не имеющий выхода, сколько не ищи.

Не было сил ни говорить, ни плакать, а может уже не осталось ни слов, ни слёз. Мысли путались в голове. Всхлипывания мамы отзывались в висках, мучительными ударами, а в тёплой, согретой ладошками Веры, руке ощущалась неизбывная дрожь. Вернувшийся в палату отец, безмолвно присел на кушетку напротив. Чуть поодаль от заплаканной матери, утешаемой Верой. Он насквозь пропах табачным дымом, терпкая горечь которого назойливо проникала в нос и лёгкие. Вспомнилось, как околачивалась за углами с сигаретой и сердце застучало барабанным боем. Нет! Стены этого лабиринта непременно рухнут. Я вылечусь и снова вернусь на свободу. А друзья принесут мне целую пачку «Казбека»!

— Что вы сидите?! — внезапно воскликнула Верочка, со строгим недоумением взглянув на родителей и, отпрянув от опустившей голову матери, потянулась к стоящей на тумбочке тряпичной сумке. — Здесь же гостинцы! Для Лизы!

— Да! Врач разрешил! — отмерла мать, потянувшись к сумке.

Тошнотворный запах пирожков и солений, совершенно не ощущавшийся до сего момента, ударил в нос кисло-сладкой волной.

— Не буду! — резко отозвалась я. — Не буду, пока меня не развяжут, и не объяснят толком, сколько тут торчать!

— Тебе надо лежать! Иначе позвоночник не восстановится! Строго горизонтальное положение. Покой и питание. Упрямство и горячность тебе не союзники! — сурово увещевал отец.

— Вот! Покой и питание. Тут булочки с маком, вишнёвый компот, сало, хлеб и огурчики из бочки. Всё, как ты любишь, — едва слышно перечисляла мама. — Ведь не ела же с тех пор…

— И теперь не буду, пока не развяжут! Да как вы не поймёте: у меня всё занемело?! Какие тут ноги?! Ну, если и есть нарушение, так надо разминать, шевелиться, а не лежать пластом! Вас бы привязать, да поглядеть что будет! — мои возмущения продолжались бы, если б не окончательно разодранное резкими выкриками горло. — Идите домой! — только и сумела договорить я.

Отец гневно цыкнул, вскочив с кушетки, а мать снова принялась всхлипывать, безвольно перебирая ткань сумки. Не в силах больше наблюдать их отчуждение и ощущать в нём будто бы какую-то вину, я тотчас просипела отцу:

— Обними её! Обними, и идите домой! Я всё съем. Обязательно съем. Потом.

Ангелочек-Верочка взяла отца за руку и, подтянув к матери, крепко обняла их обоих. Спасибо тебе, сестричка! Порой думается, что без тебя мы были бы как стул на трёх ногах. Чем-то очень шатким и практически бесполезным. Чем-то, что трудно назвать семьёй. Но чем мы будем теперь?! Снова постылый, удушливый страх. Внезапно все трое подошли и обняли меня.

— Всё будет хорошо, — прошептала мать.

— Мы найдём врача, — вторил ей отец.

— Ты поправишься, — ласково мурлыкала Вера.

Их слова, объятия и выражения лиц теперь были совсем иными, чем несколько минут назад. В них не было той лишающей сил жалости и скорби. Только решимость и желание победить все преграды. Как будто мой неведомый недуг укрепил этот дышащий на ладан табурет. Что ж, надеюсь, когда я встану с этой койки, он не начнёт качаться снова.

После ухода родителей, врачи и медсёстры провели необходимые манипуляции, включавшие смену белья и судна, небольшое изменение положения тела, разминания и контрастные компрессы. Потом я ненадолго задремала. А дальше наступила, пожалуй, самая ужасная в моей жизни ночь. Вспоминать и пересказывать её нет сил. Это была агония, исполненная неотступного, замершего в каждом уголке естества страха. Казалось, вместе с ногами и телом замерло и застыло всё: кровь, сердцебиение и дыхание, а самое страшное — время. Ещё никогда не казавшееся бесконечностью.