Вслед за апрелем. Том 2. Хрусталь

Прежде чем уйти, Львовна рассказала ещё о какой-то новой процедуре, основанной на стимуляции мышц посредством электрического тока и о том, что Фёдор Игнатьевич выхлопотал аппарат для её проведения через Наркомздрав9[9], а я отчего-то чувствовала какое-то совершенно непривычное безразличие. Хотелось конфет или мороженного. Или и того и другого сразу. Много-много. А ещё домой. Неизбывная тоска по родной обители была сильна как-никогда. В мыслях мелькали картины будто бы цепляю эту треклятую койку на буксир к уходящим маме и Вере и мчу по улицам как можно дальше от этих стен. Измождённое от позы оцепенения тело, даже несмотря на непривычно длительный отдых, хотело, наконец, оторваться от ненавистной деревяшки. От такого невозможно отдохнуть, как и невозможно привыкнуть, сколько не пытайся. Я ведь не мумия, хотя покинуть саркофаг, именуемый кушеткой, без постороннего участия, разумеется, не смогу.

На следующий день ближе к вечеру, наконец, появилась Полина, но не успела я обмолвиться и словом о произошедшем пару дней назад, как она сообщила, что сейчас приведёт знакомиться ту самую девчушку из палаты 6/1. Признаться, я уже успела приревновать, ведь Польза ещё никогда не оставляла меня без внимания дольше, чем на полдня. Но сегодня даже водные процедуры со мной проводила не она, а Оля. Что ж, любопытно, что там за малявка, с которой так быстро сдружилась моя Полечка. Надеюсь, не отобьёт у меня так называемую больничную подругу.

Через добрых десять минут у дверей раздались шаркающие шаги и жутковатый сиплый голос. Дверь со скрипом отворилась и Полина, за руку подвела ко мне девчушку лет шести. Увидев ребёнка, я пришла в ледяную оторопь. Беглый взор, брошенный на девочку, тотчас успел уловить всё, что повергло нутро в неистовый хаос. Просто не верится, в существование подобных бедолаг! Неестественно длинные руки и ноги были очень тонкими, пальцы напоминали паучьи лапы, а грузную, изогнутую спину венчал горб. Она же дитя! Юное, невинное создание, обречённое на столь немыслимые муки, которые мне, наверняка, невозможно даже вообразить. И после этого мать говорит молиться Богу?! Тому Богу, что допускает для столь чистой, детской души такие страдания?! Или у матери есть какой-то свой? Не в пример мудрый и справедливый?!

— Здравствуй! Ты Лиза? — раздался пугающий, надрывно-сиплый голос.

— Здравствуй, да, — растерянно отозвалась я, стараясь не выдавать ни капли брезгливости и страха в голосе, но при этом говоря исключительно с предметами в палате, лишь бы только не смотреть на стоявшее напротив несчастное создание. Толку то… всё равно уже нельзя стереть из памяти увиденное.

— Рая, — приветливо потянулась ко мне самая пугающая рука на свете. Я быстро обхватила похожие на ветки пальцы, и, избегая их глазами, случайно взглянула да детское личико. Ах! Да она красавица! Не считая очков в толстой оправе и пары отсутствующих передних зубов — девчушка обладала безупречно правильными чертами лица, длинными, густыми ресницами и милейшей улыбкой. А её пышные, золотисто-русые волосы, струились по плечам крупными, блестящими локонами. Фарфоровая куколка с телом горбуна из Нотр-Дама10[10]. Боже мой, какое горе! Какое ужасное горе! Вся надежда на врачей и раз девчушка здесь, наверняка, должны быть улучшения. Я верю! Не может быть, чтобы жизнь была такой жестокой к безвинному ребёнку.

— Ты очень красивая! — просипела Раечка, рассматривая моё лицо с не меньшим изумлением.

— Ты тоже, малышка. Очень, — едва сдерживая слёзы, отозвалась я, попросив Пользу достать из тумбочки плитку шоколада, переданную Володей, и каким-то чудом уцелевшую. — Держи гостинец.

— Ух, ты! — неловко подпрыгнула Рая, радостно хлопнув в ладоши и взяв угощение. Поношенное платьице и порванные тапочки красноречиво указывали, что семья бедна, и мой презент кажется девочке невероятным чудом. Удивительно, как много у нас общего. Особенно теперь. Фарфоровая куколка опустилась на мою кровать, а Польза любезно принесла нам горячего чаю. Мы долго разговаривали о жизни вне этих стен. Рая вспоминала своих тряпичных кукол, отдалённо напоминая Веру. Потом рассказывала, что делает самые разные вещи из бумаги, пластилина и всего, что есть под рукой. Цветы, картины, игрушки. А когда к нам заглянула заждавшаяся дочку мама Таня, оказалось, что Рая заняла первое место на детском конкурсе поделок. Удивительно! Каких высот она могла бы добиться, будучи здоровой!!! А каких высот добилась, будучи таковой, я? Стыдно вспоминать. Ближе к ужину мы с Таней и Раечкой попрощались. Гости ушли на отдых — в свою палату, а я с робкой надеждой в голосе тотчас же спросила Полину:

— Но она ведь поправится, да?

— Я ещё не встречалась с подобными случаями. Поражена так называемая соединительная ткань и мышцы. Ей надо много двигаться, чтобы не было атрофии, но при этом нужен покой, чтобы не давать нагрузку на искривлённый позвоночник, — с болью в глазах и растерянностью в голосе отозвалась Польза, взволнованно перебирая пальцами моё одеяло. — Она лежит на деревянном щите, как и ты, и по пять часов в день носит корсет. Градус искривления очень большой — 45. 4 степень. Последняя. Спина болит нестерпимо.

— Как же Таня до такого довела-то?! Куда смотрела?! — возмутилась я, не понимая, как такая на первый взгляд вполне ответственная мать, могла так халатно относиться к здоровью дочери.

— Длинные ручки, ножки, пальчики от рождения были. В генах нарушение какое-то. Но развивалась малышка поначалу наравне со сверстниками. А потом от Тани муж ушёл. А у неё ведь, кроме Раечки, ещё четверо. Вот на мать всех и оставила, а сама летом — в колхоз, зимой — в котельную. Да и ещё с полдюжины шабашек разных, то там, то сям. А что, кушать-то хочется и уголь с дровами нужны. А как спохватилась — так девочка уже плечико поджимать стала и прихрамывать. Но детский позвоночник очень податлив. Пара-тройка лет лечения и выправиться. Вот только Танюше без помощи никак. Вот уже и с бывшими сокурсниками, да с ребятами из своей школы договорилась — подсобят, чем могут. Вещей соберут, деньжат, кормёжки. А Фёдор Игнатьевич на лето направление в санаторий выпишет — в Крым. Ванны из тёплого песка и солёной воды, говорят, чудеса творят! А до лета будем тут воевать. Вот недельки через две аппарат новый получить должны…

— А, мне утром Львовна что-то говорила. Мол лечит любую хворь!

— Ага. Главный очень уж его ждёт. Так что, и Раечку подлечим и тебя поднимем!

— Да, а то всего два месяца и экзамены. Эх… как же я всё запустила. Как бы на второй год не оставили.

— Не оставят! Что нелюди что ли? Знают же, что болеешь, — поддерживала Польза. — Слушай, извини, конечно, если не в своё дело лезу, но что в том письме хоть было? Алином. Что пришлось укол тебе ставить.

Я криво усмехнулась, в очередной раз осознавая, какой всё было блажью, но при этом ощущая довольство от того, что Польза сама затронула эту тему.

— Ну, если не секрет.

— Не секрет! — бойко отозвалась я, вытянув листок из-под деревяшки и протянув его Полине.

— Ой, а можно? Неудобно ведь как-то.

— Неудобно спать на потолке или на деревянном матраце. Остальное ерунда.

Польза быстро прочла послание и с умилительным восторгом и волнением принялась восклицать:

— Ух ты! С неё там вовсю портреты пишут, а она тут ревёт белугой!

— Да дура, знаю! Только морфин опять из-за чепухи укололи…

— А вообще, болезнь твоя — на вшивость проверка.

— Это как?

— Ну, узнать, не гнида ли часом твоя подружка или мальчик этот.

— Да ты что, Полька! Чего несёшь то?! — злобно буркнула я.

— Ну, раз серьёзно у него к тебе — так будет ждать пока на ноги встанешь, а если нет — значит, зелёный ещё или нутро поганое. И она — коль подруга настоящая — так поймёт и отпустит, а коль нет — поперёк станет. А ежели к ней он переметнётся — значит хуже братца своего раз в триста.

— А если я хочу, чтоб переметнулся?! Если лучше так ему будет? — с комом в горле произносила я, пряча Алино письмо обратно.

— А это, Лизок, он сам решить должен. А ты опосля кумекать будешь. Наше дело маленькое. Или да или нет. Я вот Сашке с параллельного курса в своё время нет сказала. Так и не зря! Карманником оказался. По осени в автобусе с поличным попался. А вот Лёня у меня честный и мухи не обидит! Перед Первомаем отпуск буду брать — свадьбу играть думаем!

— Здорово! Только вот я думаю, что кому «да», того самой выбирать надо.

— На те же грабли значит?

— Так я ж не про себя. А так… в общем, — растерянно отозвалась я, но отчего-то испытывая болезненную неловкость. Может Поля права и не стоит гоняться за тем, что недоступно? Но неужели правильнее брать то, что плохо лежит? Вот только к чему мне — той, что вот уже второй месяц лежит особенно хорошо и надёжно, вообще думать о подобном? Сделаю, как задумала. — В общем, помощь мне твоя нужна, Полечка.

— С письмами всё — Игнатьич запретил! Итак тогда по глупости брякнула, что письмо подружкино вручила. Рассудили, мол, расстройство у тебя нервное и что обида тебя гложет на друзей, потому как здоровы, да живут как прежде.

— И решили меня совсем затворницей сделать! — сквозь зубы процедила я. — Разве правильно? Или у вас тут тюрьма?!

— Говори, что писать. Только коротко. Много не запомню, да и заприметят, коль простынь катать засяду.

Я рассказала Пользе историю о Володином письме и попросила, чтобы она написала о нём Але. Вряд ли Боброва потребует подтвердить его наличие — ясно же, что не стану просить о таком мать. И сама подружка наверняка не станет просить кого-нибудь его раздобыть. Она ведь не матёрая шпионка. Как противно и совестно теперь всё вспоминать. Теперь главное — правильно донести до подруги, что совершенно не намерена переходить ей дорогу. А потом, когда я отсюда выйду, всё наверняка уже забудется и Алевтина будет с Володей. И ещё, как и планировалось, я попросила Полю передать Гессу мою твёрдую просьбу: больше сюда не приходить, вот только передавать эти слова она наотрез отказалась. Как баран упёрлась и всё тут! Дескать, как разрешат посещения — так сама и отшивай. Письмо было передано Бобровой только спустя дней пять, потому, что подружка не приходила сюда, даже несмотря на каникулы. Н-да, серьёзно же она обиделась за тот рисунок в стенгазете. Ничего, надеюсь, моё письмо поставит в нашей непонятной истории точку.

***

Миновали первые несколько дней апреля. Завтра планировался мой переезд в новую палату. В остальном же всё было ровным счётом по-прежнему.

После обеда у двери раздались знакомые шаркающие шаги, а потом три робких и едва слышных стука.

— Заходи, Раечка! — радушно прокричала я, безошибочно зная, что это она, давно условившаяся со мной о троекратном постукивании. Хотя оно, признаться, было совершенно не нужным. Во-первых, девочку всегда выдавал характерный шум шагов, а во-вторых, зайти ко мне можно было безо всяких церемоний и почти в любое время, за исключением утренних водных процедур.

— Доброго дня, Лизочка! — радостно поприветствовала меня девчушка, ручки и ножки которой слегка подрагивали. Бедняжке тяжело преодолеть и половину коридора. Даже не представляю, как она будет навещать меня в другом крыле.

— Доброе утро, крошка! Садись, — тут же кивнула я на кушетку.

Раечка робко затопталась на месте, с озорной улыбкой пряча что-то за спиной.

— И чего это мы там прячем? — подмигнула я.

Девочка с отчаянным усилием медленно подошла ко мне и робко достала из-за спины три удивительно милых и аккуратных, бумажных тюльпана в самодельной вазе из жестяной банки:

— Это тебе, самая красивая девочка в больнице!

Ощутив резкое, но вполне знакомое покалывание в носу, я с трудом сумела удержать подступающие слёзы. Сколько же талантов волей судьбы оказываются загублены! Я осторожно взяла самый трогательный и щемящий душу подарок в своей жизни и, насилу дотянувшись до тумбы, поставила туда Раечкину поделку.

— Загляденье! Спасибо, моя девочка! — слегка сорвался мой голос, но тут же, попытавшись изобразить воодушевление, я воскликнула: — Садись скорее сюда! Расскажи мне что-нибудь новенькое!

Девочка с трудом пристроилась на краешек кушетки. В каждом её повороте и наклоне ощущалась боль, что буквально физически передавалась от искривлённой и оцепеневшей спинки к, задубевшей от лежания, но вполне себе ровной, моей. А из каждого Раечкиного жеста и взгляда сквозило робостью. Совсем не той, что свойственна обычным детям, но особой, до боли режущей сердце. Казалось, она уже давно осознавала свою никчёмность в глазах остальных и оттого боялась помешать, невольно взволновать, побеспокоить или задеть кого-то хоть самую малость. Словом ли или делом. Она всеми силами пыталась быть невидимкой, наверняка понимая, что это совершенно невозможно. И только красота, красота её детской, невинной души неуёмно и отчаянно рвалась наружу, превращаясь в эти, будто бы живые, тюльпаны и безмерно ласковые и тёплые слова. Рая рассказывала мне про процедуры, врачей и про маму, которую безумно любила. Так странно осознавать то, что здоровые дети не могут любить и вполовину той силы, с которой любит она. Я отказываюсь верить, что ей не станет лучше, что лечение окажется бесполезным. Я лично буду умолять о её выздоровлении и Фёдора Игнатьевича, и Пользу, и Галочку с Олечкой и даже Зинаиду Львовну!

Вскоре в палату заглянула мама Таня.

— Здравствуй, Лиза! Поля сказала, завтра тебя переводят в правое крыло?

— Здравствуйте! Ага, — сокрушённо вздохнула я.

— Да… Далековато. Правда Раечка? — бережно провела она ладонью по золотой головке дочурки. — Ну, ничего. Есть же мамочка. Правда? С пересадками доберёмся. А сейчас, пока-пока Лиза, Раюсе пора на массаж. Поехали?

— Поехали, мамочка, — тепло улыбнулась девчушка протягивая руки к маминой шее. Весьма хрупкая и невероятно усталая женщина взяла дочь на руки и тяжело зашагала к выходу из палаты. — До встречи, Лизочка!

— До завтра, крошка!

Едва дверь захлопнулась, как я безотчётно зарыдала, сжав одеяло зубами.

Прошёл тихий час. Вот-вот придут мама и Вера. Интересно, исправила ли сестрица свою первую четвёрку?! Переживала так, как я не переживаю из-за неуда. А что мама, нашла ли новую ученицу или ученика, вместо Фрида? После случившегося Любовь Павловна отказалась от их занятий. Толи оттого, что было стыдно за поведение сына, толи потому, что мама и раньше не особо-то её устраивала. Ни как педагог, ни как человек. Сомневаюсь, что вообще существует хоть кто-нибудь, кто её утраивает. Разве что любимый младшенький сыночек.

Дверь проскрипела и в палату вошла Польза.

— Ну, что, собираешься?! Завтра с утра переезд. Ольчик, в случае чего, на стрёме. Галюнчик на подхвате.

— Голому одеться — только подпоясаться. Как думаешь, там разрешат полусидячую позу?

— Возможно. Разговора о тебе не слышала, — пожала плечами Полина, усаживаясь на кушетку и улыбаясь кивая на цветы: — Мне тоже подарила. Неделю мастерила. По цветку в день. Иногда устаёт даже кушать. После завтрака так разоспалась, что к обеду еле проклюнулась.

Пожалуй впервые я не завидовала рассказу о том, что кто-то крепко спит. Ведь это вовсе не сон в привычном его понимании. Это похожее на оглушённое бессилие. Как у рыбы, замершей без воды и дышащей едким воздухом. Она ещё не мертва, но уже ничуть не колотится, в схватке со смертью, а будто бы ждёт, когда окончательно высохнут жабры. Но стоит плеснуть хоть немножечко воды, как воля к жизни возвращается и ловким взмахом хвоста рыбёшка ещё может возвратиться в родную стихию. Где найти живую воду для этой девочки? Скорее бы пришёл тот чудо агрегат.

— Я тут тебе бандероль приволокла. От подружки, — чуть приподняла в руках газетный свёрток Польза.

— И молчишь?! А я-то сразу и не заметила. А чего в бандероли то?

Польза пожала плечами и положила мне на грудь свёрток:

— Да чай тетрадка какая-то. Никак жалобную книгу передала про разлучницу Лизавету. Потом расскажешь, если хочешь. Только давай в этот раз без припадков, хорошо? А то прознают, что опять почту лихую разношу — выговор влепят.

— Обещаю, — твёрдо отозвалась я, с нетерпением открыв свёрток и увидев тетрадку с какими-то задачками по алгебре и сложенный пополам тетрадный листок, исписанный с одной стороны, да и то лишь наполовину.

— Гляди! Вечером зайду проведать.

— Погоди! — воскликнула я. — Тут домашка по алгебре, похоже. Вот только на кой… А письмецо-то, совсем небольшое. Хочешь вслух прочту?

— Ну давай. Только быстро. А то мне Игнатьичу с карточками помочь надо.

Я гукнула, уже успев уловить взглядом исполненные негодования строки:

«Здравствуй! Ну ты, конечно, нашла, что выдумать! Зачем бы ему ахинею писать всякую? Глаз ведь с тебя не сводил, на велике катал, да до дома провожал. Думала не знаю? И как у Полянской на веранде миловались, пока трупом лежала. А может брат тогда и не всё увидать-то успел. А теперь вот врёшь, чтоб я надеяться продолжала?! Не понятно на что. Можешь не трудиться. Свахи из тебя не вышло. А я после стенгазеты той поплакала-поплакала, да и отболело. Теперь вот с Шумилиным гуляю. На каникулах в кинотеатре были. «Детей Капитана Гранта» смотрели. Очумительно! А на неделе в лес пойдём — к Сазанке. За подснежниками. Говорят, уже расцветают помаленьку. Так что выздоравливай скорее! Володя тебя ждёт. Будем вчетвером гулять!

P.S.1 Если что, не обижаюсь нисколечко. Сердцу не прикажешь. А Мишка-то, оказывается, очень даже ничего! Зря только нос воротила.

P.S.2 А спор ты, между прочим, продула! Но обещанные решения всё равно твои! Так что не подведи!

06.04.1937 г.»

— Ну вот! Подружка проверку прошла! Поздравляю! — ободрительно резюмировала Польза. — Вот только начало злое такое. Ненависть прям из каждой строки хлещет.

— Ещё бы! Она после тех рождественских пряток еле в сознание пришла, а мы сидели — за руки держались. Вот тогда-то я и поняла, что и сама к нему дышу не ровно. И всё-таки здорово, что она теперь с Мишкой! Давно надо было! С первого класса ведь за косички дёргал. Жаль, Андрюшке со мной не свезло. Всё лунки за меня бил, да портфель таскал, а я…

— Так а с Володей теперь что?

— Что-что? В нём вообще не сомневаюсь: проверку пройдёт без единой гниды! Осталось только мне подлечиться.

— Вылечишься! Игнатьич с утра в Москву звонил — прибор наш вчера отправили. Так что скоро заживём! — во весь рот улыбнулась Польза. — Как же я всё-таки за тебя рада! Всё, убегаю, пока нагоняй не схлопотала. Вечером заскочу проведать!

— Удачи, Полечка. Буду ждать!

Я снова ухватила письмо. С улыбкой перечитывая строки об Але и Мишке и представляя нас вчетвером на прогулке. Но это не раньше итоговой аттестации. А решение задачек, похоже, будет лучше выучить наизусть. Но времени на это ещё предостаточно.

Глава 4 — Смятые тюльпаны

Добрая половина апреля пролетела относительно незаметно. Оно и понятно: в новой палате я была уже не одна, и на кушетке больше не лежал деревянный щит, а ещё мне, наконец, разрешили хотя бы иногда приподниматься, опираясь поясницей на подушку. Правда, время пребывания в подобной позе было весьма ограниченным. А вчера, к моему несказанному восторгу, наконец дали добро на посещения! Даже не верится, что снова появится связь с внешним миром. Вернее с кем-то, кроме родителей да медработников.

С утра Польза особенно старательно помогала мне приводить себя в порядок: мыла тело и уже отросшие до края лица волосы. Потом притащила зеркало и подсобила причесаться. В общем-то, я уже вполне могла делать всё сама, просто Поле, как будто бы, хотелось подготовить меня к заветной встрече с друзьями. Как же она напоминает в этом Шурочку, которая к слову, обещалась приехать в гости на Первомай. Вот бы их познакомить. Они ведь ещё и будущие коллеги!

Полина помогла мне надеть принесённое мамой платье, что за время моего лечения перешили из её местами износившегося василькового костюма, и одолжила свой белый шейный платок.

— Красавица! — довольно отметила подруга и тихо шепнула на ушко: — Володя точно рухнет в обморок.

— Не надо, — шёпотом отозвалась я в ответ. — Одной рухнувшей уже достаточно.

Радостная Поля ускакала к Раечке, которая, благодаря интенсивному лечению, стала гораздо меньше жаловаться на боли в спинке и начала увереннее и быстрее двигаться. Я же принялась отвечать на вопросы двух пожилых соседок о том, кого из друзей ожидаю, а потом принимать от старушек поздравления со столь долгожданной встречей.

Дружная компания ввалилась в палату сразу после тихого часа. Было воскресенье, а потому все явились полным составом. Я едва сдерживала слёзы счастья, глядя на улыбки товарищей, и хватая связку разлетающихся по сторонам цветных, воздушных шариков. Перебивая друг друга, ребята выражали радость встречи, шутили: дескать, полежала и хватит, и говорили, что к лету я просто обязана гонять с ними в вышибалы и лапту. Или, как выразилась Аля, ловить её мелких пострелов — братика и сестричку. А ещё рыбачить — о чём не преминули напомнить Андрей и Мишка. Некоторые, в особенности девочки, норовили пообниматься, но я сразу предупредила, что с этим делом ещё надо быть крайне осторожными — врачи берегут мою спину как зеницу ока. Володя, всё это время стоявший чуть поодаль, молчал, но его изумрудные глаза, искрившиеся трогательным восторгом, выражали, пожалуй, даже больше счастья, чем было высказано во множестве нетерпеливых, восторженных слов. Дождавшись пока толпа друзей угомонится, он подошёл к кушетке и, продолжая безмолвствовать, с улыбкой протянул мне букет тюльпанов и, нагнувшись, быстро и едва уловимо коснулся щеки горячими губами.

— О-о-о! — раздались в палате исполненные удивления и смеха возгласы.

А мы с Вальди лишь смотрели друг на друга как на самое милое, что есть на свете. Теперь я вижу: он ни капельки не трус! Иначе не был бы так открыт в поступках и чувствах, как сейчас. В текущей обстановке и моём положении.

— Где же ты тюльпаны-то раздобыл? — спросила у Володи одна из моих соседок — баба Тоня. — Неужто в степи уже зацвели?

Вова кивнул. А мой взгляд упал на его тяжёлые от грязи ботинки и испачканные края брючин. Значит на Дуксе ездил — не побоялся ни грязи, ни распутицы. И места, видно, знает заветные. Мы с ребятами сколько раз ходили в сторону Терновки или Приволжского — ни разу не находили. А какие красивые и яркие эти цветы! Как их много! Малиновые, красные с жёлтым, жёлтые11[11]!

— Ну а что, весна-то нынче ранняя, — подметила вторая соседка баба Маша. — Ветры-суховеи нам тепло пригнали. С Казахстана. А Волга лёд уж почти две недели как взломала.

Ребята ещё долго рассказывали о том, что нового во дворе и в школе, а мы с Володей то и дело сталкивались глазами, нелепо улыбаясь. Как же непростительно долго я его не замечала. Но теперь всё будет совсем иначе! И пускай очутиться в моём положении — то ещё удовольствие, но если это был единственный способ забыть пустое и разглядеть истинное, я согласна через это пройти.

Когда все разбрелись, стало так непривычно тихо, что я тотчас же спустилась с небес на землю, вспомнив где нахожусь. Боже мой, сколько ещё мне торчать в этих стенах?! Я хочу насладиться этой весной, вдохнуть свободу и счастье полной грудью. Судорожно согнув упрямые ноги в коленях, я насупилась и сползла вниз, приняв ненавистное горизонтальное положение — ведь итак пребывала в полусидячем непозволительно долго.

— Ну расскажи-ка, Лизавета, что за мальчик с тюльпанами? — внезапно спросила баба Тоня, по обыкновению поглаживая опухшие ноги.

— Друг, — заволновавшись отозвалась я. Поди, начнёт читать ликбез за поцелуй в щёчку и наши гляделки. А там и баб Маша подключится.

— Хороший мальчик, — неожиданно резюмировала она.

— Очень! — вторила ей баба Маша.

С улыбкой, вдохнув лёгкий аромат нежных, весенних цветов, лежащих у изголовья, я уверенно и немного гордо отозвалась: «Других не держим!». В голове тотчас зазвучала нежная и словно хрустальная мелодия, похожая на перезвон апрельской капели или робкий, серебристый колокольчик, а может позвякивание драгоценных бусин в доме Нины Захаровны. Удивительная красота!

— Пойду, вазочку у девчат попрошу. С водичкой, — проскрипела хромавшая на одну ногу баба Маша и, проворно ухватив костыль, поковыляла к двери.