Забытый василевс

© Семенова О.Ю., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

Об авторе

Ольга Юлиановна Семенова родилась в Москве в 1967 году. После окончания Щукинского училища в 1988 году некоторое время служила в театре «Современник» и писала для изданий «Московский комсомолец», «Огонек», «Совершенно секретно» и «Московская правда».

В 2006 году в издательстве «Молодая гвардия» в серии ЖЗЛ вышла ее книга об отце, писателе Юлиане Семенове.

В 2007 году в издательстве «Вече» вышла ее книга «Париж» об истории и архитектуре французской столицы.

В 2008 году для издательства «Вече» ею был подготовлен двухтомник «Неизвестный Юлиан Семенов. Умру я ненадолго» о жизни и творчестве ее отца, объединивший уникальные документы из семейного архива и воспоминания современников писателя.

В 2010 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла ее книга «Повседневная жизнь современного Парижа».

В 2016 году Ольга Семенова сняла документальный фильм «Заданность Добра» о жизни и творчестве Юлиана Семенова (сценарий А.В. Репина).

В 2017 году в издательстве «Вече» опубликована ее книга «Париж. История великого города».

В 2024 году в издательстве «Московская правда» вышла книга «Юлиан Семенов глазами дочерей. Мгновения и вечность» в которую вошли рассказы, стихи и переводы Ольги Семеновой, а также живопись и графика ее старшей сестры Дарьи.

Ольга Семенова основала дом-музей ее отца «Вилла Штирлиц» с бесплатным входом и экскурсией для посетителей и является его директором.

Совместно с Союзом журналистов Москвы учредила журналистскую премию им. Юлиана Семенова в области экстремальной геополитической журналистики.

В течение нескольких лет собирала материалы и работала над книгой «Забытый василевс». Это новое историческое произведение Ольги Семеновой рассказывает о Византийской империи и непростых судьбах реальных исторических персонажей.

Глава 1

Константинополь

Летние ночи Константинополя коротки. Только затихла толчея на улицах, закрылись таверны, погасли огни в порту бухты Золотого Рога и уснули на плитах крытых галерей нищие, как небо над морем светлеет. В предрассветном тумане лодочки рыбаков утыкаются носами в песчаный берег. Поджидающие их торговцы берут ночной улов и везут на рыбный рынок Большие Камары. Ипподромные служки выводят из стойл радостно фыркающих коней. В дворцовых садах с каштанами и финиковыми пальмами воркуют горлицы. Тревожно кричат чайки над Босфором. В порту разносятся хриплые голоса грузчиков. Над городом плывет благовест – церковные колокола зовут на утреннюю службу. На улицы выходят разносчики и странствующие работники.

– Берите молочную сыворотку! – басит торговец с бутылочной тыквой на спине.

– Рыба, свежая рыба! Скумбрия, кефаль, пеламида! – тараторят мальчишки с рыбными лотками.

Овощник толкает перед собой тяжелую тележку, зычно перечисляя:

– Бобы, морковь, лук, горох, чечевица, артишоки, спаржа!

Девушка с сеточкой из серебряных шнурков на смоляных волосах, одетая в красный хитон, зовет с порога дома бродячего портного:

– Сюда, работник, подшей мне платье и возьми монету!

Августовское солнце раскаляет бело-розовый мрамор дворцов, высокие дома коричневого кирпича богатых венецианцев, лачужки и дубильные мастерские кожевников в предместье Пера. Вонь от вымокающих в огромных чанах шкур разносится далеко, поэтому по приказу городского начальства кожевники ютятся на отшибе. На улицах красивейшего города мира, Второго Рима, должно пахнуть лишь хвоей из дворцовых садов, ладаном из открытых дверей храмов и мускусом с амброй из парфюмерных лавок.

Под широкими портиками главной улицы – Месы – течет людской поток. Хозяева домов – чиновники и знать – отдали первые этажи под лавки и мастерские. Помещения совсем крошечные, без окон: мастера и торговцы сидят с товаром почти на улице. Но аренда высока, свободных мест нет, а все дорожат работой и соблюдают указание всесильного эпарха [1]избегать конкуренции, поэтому товар у купцов берут по одинаковой цене и не меняют установленную для продажи. В «Книге эпарха» [2]приказано следить друг за другом, чтобы никто не удешевлял товар, нарушитель устава будет бит, острижен и отправлен в ссылку. Менялы с цепкими пальцами быстро считают в своих закутках монеты. Стучат молоточками серебряных дел мастера в Серебряном ряду. В Шелковом и Пурпурном кварталах продавцы торопливо отмеряют модницам разноцветные отрезы. На улицах богатые ромейки целомудренно прикрываются плотными накидками – мафориями, зато дома каждый день меняют тонкие шелковые платья, и торговля идет бойко. Весь день людно в Хлебном квартале, возле форума Константина. Знатные матроны отправляют служанок за хлебом силигнитис из лучших сортов пшеничной муки. Остальные горожане берут сеидалитис из муки погрубее, черный кибарон и ячменный крифон, а солдаты и монахи просят жесткий, дважды испеченный и потому не плесневеющий в походах и паломничествах пексамас. У прилавков радостная толчея, аромат свежей сдобы, звон мелких монет. В сутолоке кучерявый зеленоглазый парень подкатывает к пышной жене булочника, тянет руку к округлой спине. Толстуха быстро шлепает его по пальцам, – как надоедливого комара прихлопывает, – поправляет чепец с узорчатым шитьем и продолжает отпускать хлеба.

Пропахшие воском свечные лавки в Свечном квартале и мастерские по бронзе принадлежат Святой Софии и часть выручки идет на похороны неимущих. Здесь тихо и благостно.

Бродят по улицам зачарованные столичным великолепием высоченные варяги, доставившие на кораблях сушеную рыбу и меха. По-свойски прогуливаются торговцы из Багдада, Персии, Египта и Испании. Прокормить четыреста тысяч жителей Константинополя непросто, власти боятся голодных бунтов и пекутся о снабжении столицы: тянутся обозы с провизией из разных стран и имперских провинций. Из Киликии и Фракии везут пшеницу, из Эвбеи амфоры с вином, из Аттики бочонки с медом, из долины Меандра и Лакедеона любимые византийцами оливки и оливковое масло, из Эпира и Паристриона гонят рогатый скот. Глядя на изобилие, иноземцы цедят сквозь зубы с завистью:

– Каждый здешний горожанин стоит подле своего виноградника, под своим фиговым деревом.

Подданные империи разномастны: больше всего греков, есть армяне, сирийцы, грузины и славяне. Все гордо называют себя ромеями или римлянами, хотя говорят на греческом, латынь забыта сотни лет назад. Особняком держатся германцы и франки, закрыто в своем квартале обитают венецианские купцы. Отдельным мирком живут на окраине Пера, возле кожевников, евреи. Рабаиты трудятся врачами или торгуют, караимы занимаются шелководством. Никого не задевают, ведут себя скромно, но кожевники со злостью выплескивают перед их порогами зловонную воду из-под шкур, горожане не здороваются, а священники вразумляют:

– Заблудшие сыны Израиля, не упорствуйте в заблуждении, обращайтесь в христианскую веру!

Солнце в зените, жители укрываются от палящих лучей по домам, из открытых окон доносится запах любимой ромеями ухи. Только паломники-русичи остаются на улицах, спеша осмотреть все святыни. От собора Святой Софии – Премудрости Божией идут в древний храм Святой Ирины, глядят на женский монастырь Панагии Одигитрии с чудотворной иконой Богоматери и исцеляющим незрячих источником, на монастырь и храм братьев-врачей Космы и Дамиана с бесплатным госпиталем – ксендохием, на новую церковь Святой Феклы, храм Святых Апостолов с мощами Иоанна Златоуста, апостолов Луки, Андрея и Тимофея. Обойдя храмы, почтительно останавливаются перед дворцом патриарха. Слышали, что его слова сама правда и даже всесильный василевс редко противится патриаршей воле.

…Рядом, на берегу Пропонтиды, за высокими стенами, в саду с павлинами и газелями стоит Большой, или, как еще говорят ромеи, Священный дворец. Это настоящий город в городе с часовнями, фонтанами и галереями. Мраморные постройки семьи василевса и приближенных среди раскидистых деревьев украшены статуями, крыши позолочены, колонны выточены из яшмы, стены покоев расписаны, полы выложены искусными мозаиками: орел раздирает змею, собаки со злым оскалом облаивают зайца, дети играют с ягнятами.

В последние годы императорская семья много времени проводит в другом столичном дворце – Влахернском, но все важные государственные события по-прежнему происходят здесь, в Тронном зале, называемом Золотой палатой. Под золотистым мозаичным образом Спасителя установлен золотой трон, на ступеньках перед ним сидят два рыкающих золотых льва, а подле возвышается золотое дерево с выводящими трели золотыми птицами на ветках. Тут, в окружении рассаженных в соответствии с рангом чинов, василевс принимает чужеземных послов. Когда очередной посетитель заходит в зал, звучит органная музыка, и трон на мгновение взмывает под потолок. Увидевший такое впервые застывает от неожиданности, а потом, следуя этикету, трижды низко кланяется и подает протонотарию [3]верительную грамоту и дары. Протонотарий подносит их логофету[4], который и ведет разговор с послом, богоизбранный правитель до разговоров с простыми смертными не опускается, лишь смотрит строго, чуть прищурив агатовые глаза. По окончании аудиенции гость вновь низко кланяется безмолвному василевсу и идет к двери под звуки органа, рыканье львов и щебет притихших на время беседы птиц.

…Недавно скончался основатель династии Комнинов василевс Алексей. Хороший воин, он отобрал у Великой сельджукской империи [5]часть потерянных предшественниками земель и подчинил строптивых крестоносцев. Хоть и щерились франки, но сюзеренитет Византии признали.

В военных походах у василевса начался ревматизм, зимой он простыл на ипподроме, и боли стали невыносимы. На консилиуме молодой врач Николай Калликл горячился: «Ежели мы не очистим организм василевса сильным слабительным, то провоцирующее ревматизм вещество останется, войдет в сердце и причинит смертельный вред!»

Светило Михаил Пантехн шестидесяти лет слушал вполуха, ответил высокомерно, что организм василевса в очищении не нуждается.

Алексей стал задыхаться, жаловался жене на боль и тяжесть в груди. Пантехн важно объяснил стеснение тяжкими заботами государя, сделал кровопускание, дал лекарство из перца, и через несколько дней василевс испустил дух. Рыдающая василисса обрезала под корень волосы, сорвала пурпурные сандалии, облачилась в траурное платье, и Манганский дворец, куда императора перевезли незадолго до смерти, огласился плачем приближенных.

В предшествовавшие уходу Комнина дни в его семье разыгралась драма. Василисcа желала возвести на престол свою любимицу, старшую дочь Анну и ее мужа Никифора Вриенния. Сына Иоанна отчего-то не терпела и убеждала мужа, что наследник безрассуден и будет дурным василевсом. Алексей тяжело молчал, а перед смертью передал ему перстень с императорской печатью – символ верховной власти.

Иоанн поспешил с младшим братом Исааком в Святую Софию, где патриарх его короновал. Потом братья с преданными людьми поскакали к пустовавшему Священному дворцу. Стоявшие за Вриенния здоровенные дворцовые стражники загородили вход круглыми щитами. Иоанн показал им руку с перстнем. Стражники сердито пробасили: «Перстень украден! Где другие доказательства императорской воли?!» Добродушный Исаак, знаток литературы и покровитель столичных поэтов, оскорбился за старшего брата, впал в несвойственную ему ярость и сломал ворота. Стражники разбежались, Иоанн занял царские покои, на похороны отца не пошел, опасаясь покушения. Город притих в ожидании переворота, но его не случилось, и новый василевс стал править…

…Есть в Священном дворце здание с выходящими на море высокими окнами и стенами из багряного камня порфира, где появляются на свет императорские наследники, оттого их и называют порфирородными.

В ноябре здесь родится новый порфирородный – судя по животу огурцом жена Иоанна ждет четвертого сына. Будут перешептываться в приемных покоях важные сановники, хлопотать повитухи и врачи, носить серебряные чаши с водой невозмутимые кубикулярии[6]. Раздастся тоненький писк новорожденного, умытого смуглого младенца покажут матери и отдадут кормилицам. Окрестят ребенка Мануилом. А сегодняшним августовским утром в одном из красивых мраморных домов в саду Священного дворца родился сын у младшего брата василевса Исаака и его жены Ирины, дочери князя перемышльского Володаря Ростиславовича из рода Рюриковичей. Важные сановники и вельможи решили поздравить Комнина по вечерней прохладе. Столичные поэты, согласно византийской традиции сочинившие стихи к радостному событию, пришли сразу. Каждый хотел первым преподнести другу и покровителю стихотворное поздравление. Сияющий Исаак поэмы похвалил, всех щедро одарил и объявил, что назвал сына Андроником в честь епископа Панноникийского, одного из семидесяти апостолов и родственника первоверховного апостола Павла. Поэты сочли выбор Исаака правильным – имя обозначало «победитель мужей» и очень подходило крупному, пошедшему статью в отца, младенцу.

…По вечерам мама пела Андронику русские колыбельные, днем старые няни с васильковыми глазами рассказывали сказки. Он любил играть с ними в прятки. Затаивался в тяжелых парчовых портьерах, с замирающим сердцем слушал, как его искали, потом выскакивал с радостным криком: «Вот же я! Не нашли, глупенькие бабулечки». «Ты где прятался?» – всплескивали руками старушки. «Не скажу!» – заливался тоненьким смехом мальчик, скача вокруг них. С мамой и нянями он говорил по-русски, а с отцом и старшим братом, названным в честь василевса Иоанном, по-гречески. Тот был старше на шесть лет и давно покинул гинекею – с семи лет мальчиков в Византии воспитывали наставники. Иоанну преподавал грамматику, философию, историю и арифметику ученый старик Ерофей. Худой, седовласый, с кустистыми белыми бровями, он говорил на нескольких языках и хорошо знал богословие.

Андроник редко видел старшего брата, зато каждый день встречался с одногодкой Мануилом, младшим сыном василевса. Двоюродные братья бегали наперегонки в дворцовом саду, играли в обручи, бабки, гальку и ловили бабочек. После прогулок няни усаживали их в зале за резной стол, толстый повар приносил крендели и блины на стеклянном блюде, с важным видом поливал лакомства медом и разрезал вилочками из слоновой кости. Мальчики ели, болтали недостающими до пола ногами и, перебивая друг друга, рассказывали истории. Мануил лопотал про терпиков и бабак[7], о которых слышал от венгерских нянь, – его мама была венгерской принцессой, – Андроник про Змея Горыныча, Бабу Ягу и русалок. Раз зашел величественный, в синей шелковой тунике и вышитой жемчужными нитями пурпурной мантии Иоанн. Не замечая простершихся на полу слуг, с ласковой улыбкой ущипнул сына и племянника двумя пальцами за щеки, назвал неразлучниками и удалился по имперским делам, оставив за собой аромат горьких благовоний.

Недавно он пожаловал Исааку важный титул севастократора, почетного правителя. Его учредил для своего брата василевс Алексей, в благодарность за поддержку. Иоанн тоже благодарен Исааку. Но первый Комнин верил брату безоговорочно, а Иоанн пару лет назад заподозрил Исаака в подготовке заговора и отдалился. Потом вспомнил, как самоотверженно тот защищал его право на трон, и сменил гнев на милость. Надолго ли затишье? Искушение властью тяжко, родственные узы трещат по швам из-за нашептываний завистников, отличить правду от наговоров сложно. Лживые слухи быстро обрастают достоверными подробностями и тревожат василевса. Хотела ведь старшая сестра Анна после коронации организовать его убийство и взять в руки ускользнувшую власть. Все было готово, наемные убийцы ждали приказа, и только забывчивость Вриенния, – забывчивость, или минутная слабость? Как можно забыть о дате покушения? – помешала свершиться злодейству. Почему бы и Исааку не желать власти? Придворным известны опасения василевса, но, пока севастократор не в опале, выражают ему почтение. А если снова повеет холодом между братьями, то быстро отойдут в сторону – при византийском дворе искусством интриги все владеют в совершенстве…

Ночью Андроника разбудил шум: отец кричал что-то про дворцовых гадюк, мама его успокаивала. Раздался голос старшего брата, удаляющийся топот конских копыт, а через несколько минут пол задрожал от тяжелых шагов. Испуганные няни прикладывали указательный палец к губам, прося Андроника молчать. Издалека доносился незнакомый требовательный голос. Потом наступила тишина, неслышно зашла мама, присела на край кровати, долго гладила его по голове, расправляя темно-русые кудряшки, шептала: «Все хорошо. Спи, радость моя. Спи, солнышко», и руки ее дрожали. В следующие дни из дома выносили вещи, хлопали двери, маму Андроник почти не видел, Ерофей складывал в деревянные коробы книги отца. Андроник скучал по Мануилу, просил нянь отвести к нему, но те говорили «нельзя» и развлекали песенками и играми, а он дулся. Через две недели слуги загрузили поклажу в крытую плотной тканью повозку. Заплаканные старушки на пороге торопливо осеняли Андроника крестными знамениями. Ирина вручила им ларчик с монетами, обняла и села в повозку к сыну и Ерофеею. На вопрос Андроника, куда они едут, ответила, что в красивые края. Он долго смотрел в прорезанное в ткани окошечко, но ничего красивого не видел, вокруг была иссушенная солнцем равнина с кривыми оливковыми деревьями. Стрекотали кузнечики, горячий ветер обжигал лицо, повозку потряхивало на неровной дороге, Ерофей бормотал молитвы. Прикрыв глаза, Андроник представил, что гуляет с Мануилом в тенистом дворцовом саду, а потом опустил голову маме на колени и уснул.

Глава 2

Масуд

Соседствовавший с Византией Конийский султанат [8]с завидной легкостью превращался из врага империи в ее друга. Нападал на приграничные поселения, а потом в надежде на богатое вознаграждение охотно становился союзником в схватках с третьими силами. Византийские военачальники ценили сельджукских воинов. Выносливые, неприхотливые, в походах они ели приправленную уксусом похлебку из хлеба, огурцов и чеснока, не жаловались на холод и жару, в три раза быстрее греков и франков стреляли из луков и часто приносили Ромее победу.

Султан Масуд бывал в Константинополе, раз долго укрывался у Иоанна из-за чуть не лишившей его власти распри с братом, тогда и сдружился с севастократором. Исаак писал стихи и философские трактаты, султан любил поэзию и был поклонником одно время жившего в султанате Омара Хайяма. Они декламировали друг другу рубаи гения и обсуждали с константинопольскими поэтами новые книги.

Обрадовавшись Исааку, Масуд принял его по самым изысканным законам восточного гостеприимства.

– Здравствуй, дорогой друг. Какое счастье видеть тебя! Поистине, сегодня у меня великая радость. Пусть мой дом станет твоим.

– Мир твоему дому, благосостояния и благословения от Всевышнего, – отвечал знающий мусульманские обычаи Исаак.

Витиеватый ритуал продолжался, гостя следовало расспросить обо всех родственниках мужского пола, но ни в коем случае не упоминать жену. Лишь дикие франки вольно болтают о своих женщинах, для правоверного задать другу вопрос о жене – оскорбить его.

– Как здоровье василевса? Да продлит его жизнь Всевышний. Как ты? Твои сыновья? Вижу, что старший вырос. Помню его мальчиком, а теперь с тебя ростом!

Исаак рассказал, что бежал из-за обвинения в заговоре. Султан не удивился.

– Слухи доходили до меня… Не отчаивайся и вспомни Хайяма: «Кто жизнью бит, тот большего добьется. Пуд соли съевший выше ценит мед. Кто слезы лил, тот искренней смеется. Кто умирал, тот знает, что живет!» Оставайся в Иконии [9]и вызывай младшего сына и жену.

– Благодарю тебя за доброту.

– На моем месте ты поступил бы так же, друг.

Исаак не готовил заговор, но чувствовал себя виноватым. В юности братья вместе ходили в военные походы, и рослый смелый Исаак, хоть и предпочитал войне литературу, дрался хорошо. Став василевсом, Иоанн чаще отправлялся воевать один, поручая младшему брату ведение неотложных дел в столице. Именно тогда, – пусть в мыслях, какая разница, коли недобрый помысел принят, значит, душа осквернена грехом, – Исаак грешил. Возвращая земли и усмиряя бунтовавших вассалов, Иоанн не вникал в текущие дела. Тем временем сборщики налогов и чиновники нещадно жульничали. Верховная власть их не назначала, а продавала им должности и, чтобы окупить вложенное, они крали. Исаак предлагал брату отменить вредный обычай, но тот неизменно отвечал отказом, и воровство разъедало империю, как ржа. Исаак, даже став вторым человеком в империи, без одобрения василевса не имел права принять ни одного важного решения. Пару раз посетовал на чиновничье ворье при дворе, заметив недоброжелательные взгляды, закрылся. Оттого у севастократора и появилась крамольная мысль: случись Иоанну не вернуться из очередного похода, власть на время регентства, пока подрастет старший племянник, окажется в его руках, и он сможет ввести разумные законы. Причинить старшему брату вред у него в мыслях не было. Когда Иоанн был ранен стрелой в ногу в страшном бою с печенегами (те забаррикадировали ромеев телегами, армия оказалась в двух шагах от поражения, но ее выручили варяги, разломавшие телеги), спешно отправил к нему из столицы признанного теперь светочем Николая Килликла. Иоанн выздоровел, и Исаак искренне этому радовался, но иногда кто-то невидимый нашептывал на ухо: «Война есть война, любой может на ней погибнуть, и ты еще станешь василевсом. Хорошим, лучшим из всех». Исаак каялся духовнику во властолюбии, получал отпущение грехов, а вскоре мысль с бесовской назойливостью возвращалась. Он мучился втайне, не рассказывая даже жене. Обвинение в заговоре дворцовыми интриганами избавило от изматывающего душу чувства вины, и он радовался случившемуся, как нашкодивший ребенок радуется заслуженному наказанию.

…Ирина поладила со смешливой женой Масуда, вместе с ней рукодельничала, читала и гуляла по красивому внутреннему саду дворца. Иоанн и Андроник после занятий с Ерофеем встречались с сыновьями султана, говорившими на греческом не хуже, чем на персидском и огузском. Из пятерых мальчиков самым слабеньким был Кылыч-Арслан – хромой, подслеповатый, на него Масуд смотрел с жалостливой нежностью. Еще у султана подрастали две красивые дочери, которых, редкость для того времени, он приказал обучать литературе и наукам.

Любимым развлечением при конийском дворе была соколиная охота. Слуги на месте потрошили тушки зайцев, куропаток, рябчиков и набивали их солью, перьями или хвоей, чтобы не портились. Масуд ценил трех византийских охотничьих собак, которые не ели птиц, а только обгладывали брошенные им птичьи головы. Одного пса слуги приучили держать на голове светильник и играли по ночам в шахматы, пока он неподвижно сидел рядом с лампой на покатой голове, моргая слезящимися от света глазами. «Вы мне губите собаку, она ослепнет!» – сердился Масуд, когда заставал их. Сельджуки торопливо снимали светильник, пес по-человечески тяжело вздыхал и укладывался спать, но на следующий вечер все повторялось. «Собака животное нечистое, нечего ее жалеть». Андроник подкармливал слепнущего пса остатками обеда, и тот радостно встречал его, виляя хвостом.

Часто охотились на газелей. Сокол сидел на кожаной перчатке гушчи[10], когда тот снимал с его головы колпачок, стремительно взмывал в небо, увидев газель, пикировал, вцеплялся в ухо и наносил быстрые частые удары. Ее окружали заходящиеся в лае собаки, сперва она металась, потом, будто осознав неизбежность смерти, затихала. Осенью газели приносили большеглазых детенышей. Первые дни они лежали в траве, вставая только чтобы пососать мать и сделать несколько шагов на слабых тоненьких ножках. Стрел на них охотники не тратили, шутили, что собирают, как хворост, и убивали, ударяя головой о камни. Эту охоту Исаак не любил и находил отговорки, чтобы остаться дома. Самозабвенно грабя пограничные города, Масуд привозил в разраставшуюся столицу богатую добычу. Высокие стены Икония и преданное войско дарили ему ощущение безнаказанности, вряд ли бы василевс пошел на долгую осаду неприступного города. На гневные грамоты порфирородного султан отвечал льстивыми витиеватыми письмами, заверяя в преданности и прося прощения за «недоразумение», дескать, в случившемся его вины нет, произвол творят отряды вольных туркменов, не признающих власти султаната.

Подросший Иоанн хотел участвовать в походах, Исаак ему запрещал.

– Почему? Ты же сам говорил, что каждый Комнин обязан хорошо воевать.

– Но не против ромеев. Глупо погибнуть от своих. И старшие сыновья василевса уже выезжают вместе с ним. А если ты ранишь или убьешь двоюродных братьев? Я не возьму на себя такой грех.

Однажды Исаак заметил, как восторженно сын слушал Масуда, обращавшегося к войску перед очередным походом.