Волшебный сачок

В этой небольшой книге мы решили рассказать о времени через призму места. Это место для многих студентов МГУ середины 1990-х годов стало чем-то средним между Царскосельским лицеем, научной лабораторией и отцовским гаражом, где тогда неуверенно прорастали первые ростки будущего российского капитализма.

Время действия книги — с 1993 по 1998 год — хронологически совпало с одним из самых сложных и драматичных моментов в истории России. Об этом периоде уже написано и еще будет написано множество книг, но мне представляется, что самый честный способ рассказать о той или иной эпохе — дать слово тем, кто ее пережил. Герои нашей книги — выпускники юридического факультета МГУ 1998 года — вспомнят себя, своих однокурсников и преподавателей, знаковые события и места юности, а еще — собственные мечты, чаяния, ошибки, страхи, победы и провалы. Словом, все, без чего нельзя представить ни отдельного человека, ни целую страну.

Сегодня Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова — крупнейший в России образовательный кампус, в составе которого находятся десятки зданий по всей стране и за ее пределами, включая главное — знаменитую высотку на Воробьевых горах в Москве. Однако история МГУ началась не здесь. В момент своего создания в 1755 году Московский университет занимал небольшое здание бывшего Земского приказа, на месте которого в 1875—1883 годах был построен Государственный исторический музей. При Екатерине II университет расширили и перевели в здание на противоположной стороне Моховой улицы, через дорогу от Манежа (его, правда, построят позднее, в 1817 году). Вскоре под университетские нужды отдали еще несколько соседних корпусов — в них и по сей день располагаются гуманитарные факультеты МГУ: психологии, журналистики, искусств, а также Институт стран Азии и Африки. В одном из этих зданий на протяжении почти двух столетий (с перерывами) находился и юридический факультет.

32-этажное здание на Ленинских горах по проекту Бориса Иофана и Льва Руднева построили в 1953 году. В центральном корпусе расположились основные факультеты, в боковых крыльях — общежитие для студентов и аспирантов, а также квартиры для профессоров и преподавателей. В одной из этих 12-этажных башен жила (и до сих пор живет) семья Натальи Гуськовой — в 1993—1998 годах студентки юридического факультета.

«Квартира была большая, с высокими потолками и огромными окнами, а главное — с черным ходом, чтобы всех неугодных можно было арестовывать и увозить, не тревожа остальных жителей, — рассказывает она. — Вечеринок там мы почти не устраивали, потому что соседи были очень серьезные люди, сплошь профессура, к тому же внизу круглосуточно дежурила охрана. Так что если кто-то из однокурсников и заходил в гости, вел себя очень тихо. Все самые веселые тусовки случались совсем в других местах».

Несмотря на колоссальный масштаб строительства на Ленинских горах, уже в конце 1950-х стало очевидно, что для размещения всех научных лабораторий, технических помещений, учебных и жилых корпусов потребуются дополнительные площади. Долгосрочный план расширения МГУ включал создание целого университетского городка, который должен был расположиться между нынешними Мичуринским проспектом и проспектом Вернадского. Отдельные строения оказались за пределами этой территории. Так, в 1971 году рядом со станцией метро «Академическая», на пересечении Большой Черемушкинской улицы и улицы Шверника построили 17-этажное здание студенческого общежития университета — знаменитый Дом аспиранта и стажера (ДАС), куда переехали многие студенты, обитавшие в жилых корпусах главного здания МГУ. Еще одно крупное общежитие появилось в позднесоветские годы на проспекте Вернадского.

В 1970 году в восточной части университетской территории построили здание Первого гуманитарного корпуса (Первый ГУМ), куда впоследствии переехали большинство гуманитарных факультетов, в том числе юридический. Центральный вход в 11-этажное модернистское здание по сей день украшает бетонное панно с четырьмя угловатыми фигурами, символизирующими получение Знания. Издалека надпись читается как «Батя», за что корпус сразу же получил соответствующее неформальное прозвище среди студентов. Впрочем, бытовали и другие, не менее говорящие названия. Осенью 1973 года в МГУ проходил Всемирный конгресс миролюбивых сил за международную безопасность и разоружение, национальную независимость, сотрудничество и мир, и студенты уже тогда пели популярную частушку:

«Первый год мы с моей женой отучились в историческом здании на Моховой улице, а на втором курсе, прямо 1 сентября, переехали в „стекляшку“ на Ленинских горах, — вспоминает выпускник экономического факультета МГУ, президент Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП) Александр Шохин. — Тогда это было новое с иголочки здание, и всем студентам оно очень нравилось. А когда мы там впервые оказались вместе с моим сыном Митей в 1993 году, были, мягко говоря, очень удивлены: вместо прекрасного сооружения из стекла и бетона увидели что-то малопривлекательное, казавшееся нам уже довольно обшарпанным. Внутри все было как раньше: тот же „сачкодром“, те же аудитории, но прежнего обаяния почему-то не было. Мы с супругой Татьяной Валентиновной, тоже выпускницей экономфака, очень волновались: понравится ли здесь Мите так, как в свое время нравилось нам? Надеюсь, у сына все-таки не было ощущения, что он попал в „гумно“, как мы его в шутку называли».

«Юрфак находился в первом гуманитарном корпусе на том же этаже, где в годы моего студенчества располагался экономический факультет, — добавляет Татьяна Шохина. — Помню, я все рассказывала Мите, какая удивительная в университете атмосфера, как там прекрасно. Уверяла его, что он зайдет на порог и влюбится в это место раз и навсегда. Но я, конечно, не представляла, насколько все изменилось с 1974 года, когда мы с мужем окончили университет. В 1993 году мы приехали на Воробьевы горы и увидели если не разруху, то какие-то грязные лавочки, вокруг которых все было заплевано поколениями студентов. Словом, внешне ничего не напоминало о том прекрасном университете, который я так любила. Митя на все это посмотрел и сказал: „Мама, похоже, ты ностальгируешь“»

В начале 1990-х жизнь в России стремительно сворачивала на капиталистические рельсы. Процесс, что было впервые, пошел снизу: небольшие частные фирмы в Москве, да и по всей стране множились как грибы после дождя и так же быстро закрывались. Самые успешные часто становились жертвами рейдерских захватов и бандитского передела. Некоторые выживали и продолжали работать, предусмотрительно обзаведясь «крышей». Неудивительно, что самыми востребованными и, следовательно, высокооплачиваемыми специалистами в стране оказались экономисты и юристы: первые знали, как заработать деньги, вторые — как не сесть за это в тюрьму.

Конкурс на оба направления во всех российских вузах был огромным: в МГУ в 1993 году на одно место претендовало до десяти абитуриентов. Для поступления требовалось сдать четыре экзамена: английский язык, сочинение, историю, а также историю и теорию государства и права (которой не было в школьной программе).

«МГУ славен в основном естественниками — математиками, биологами, химиками, и на нас долгое время смотрели сверху вниз, — признает бывший декан юридического факультета, один из авторов Гражданского кодекса РФ Евгений Суханов. — Один из проректоров мне все время говорил: „Слушай, что у вас за наука такая — право? Я никак не пойму“. Я ему рассказывал, объяснял, что это и почему это важно. Когда Виктор Садовничий стал ректором, он завел традицию каждое первое воскресенье января проводить день открытых дверей, куда приезжали абитуриенты со всей Москвы, а то и России. И он всем рассказывал, в том числе проректорам, одно и то же: что в МГУ поступить трудно, но учиться еще труднее, потому что здесь такие сложные предметы, как математический анализ, биофизика, еще какие-то точные предметы. И на четвертый или пятый год к этому списку добавилось римское право. Я тогда подумал: „Ну, слава богу. Наконец-то и нас стали уважать“».

«Не знаю, как сейчас, а в 90-е поступить на юрфак МГУ с улицы было невозможно, — утверждает Олег Громыко. — Многие там оказались по блату, но, конечно, были и те, кто поступил самостоятельно. Правда, они — в меньшинстве». С ним согласна однокурсница Мария Куртишова: «Поступление в МГУ стало для меня настоящей школой жизни: я поступала три раза и всякий раз видела, что при прочих равных или даже при небольшом моем преимуществе перед мальчиком все равно выбирали мальчика, ведь ему надо в армию. Не могу сказать, что это вызывало у меня большой протест: я понимала, что со мной ничего не будет, а вот что станет с парнем, попади он в армию? Советская разложившаяся армия была тяжелейшим, непосильным испытанием для нормальных мальчиков. Университет же был пространством по большому счету тепличным».

В 1992 году юрфак возглавил новый декан — профессор, заведующий кафедрой гражданского права Евгений Суханов. По легенде, в первый же день ему принесли списки зачисленных — до всяких экзаменов — абитуриентов. Суханов его тут же порвал со словами: «Никакого блата нет, все будут поступать на равных». Многие сегодняшние выпускники верят, что личная позиция декана тогда позволила попасть в МГУ простым парням и девушкам, не мажорам. Впрочем, маховик советской блатной системы, пронизывавшей все сферы жизни, продолжал работать по инерции и вне зависимости от воли начальства. «Мой папа был тогда проректором МГУ, и я очень просила не оказывать мне никакого содействия в поступлении, — вспоминает Наталья Гуськова. — Поступила. И одно из должностных лиц подошло к папе со словами: „Поздравляю, ваш сын поступил!“ На что услышал ответ: „Спасибо, но у меня дочь“. Дальше немая сцена. Действительно, у нас на курсе был юноша-однофамилец, которого приняли за меня и „поступили“».

«Самым трудным испытанием в это время были просьбы и ходатайства со стороны мам, пап, дядей, дедушек и так далее, которые звонили мне, ректору, всем на свете, — вспоминает Евгений Суханов. — Это было ужасно. Мы тогда вместе с моим предшественником Михаилом Николаевичем Марченко придумали следующий выход. Если студент был совсем тупым, а его высокопоставленные родители настойчиво названивали в ректорат и деканат, мы соглашались поставить тройку, но с условием, что студент уходит в МГЮА (Московская государственная юридическая академия. — Примеч. ред.). И мы туда десятками переводили людей, чтобы нашего диплома у них не было. В середине 90-х в России начался бум юридического образования, все хотели стать юристами, это было очень модно и востребовано. Я помню, как мне звонил ректор МГУ Виктор Антонович Садовничий и говорил: „Евгений Алексеевич, как же так? Из 20 звонков с просьбой помочь в поступлении, которые я получаю за неделю, 19 по вашему факультету и только один по мехмату“».

Александр Шохин вспоминает свою короткую встречу с ректором МГУ академиком Виктором Садовничим в 1996 году. «Мы с ним случайно пересеклись на каком-то мероприятии. Митя тогда учился на четвертом курсе. Садовничий меня спросил: „Александр Николаевич, я про вашего сына вообще ничего не слышу. Вы меня почему ни о чем не просите?“ Я говорю: „Наверное, у него все в порядке, поэтому и не слышите“. На самом деле не все, конечно, было в порядке, но никогда не возникало даже мысли куда-то звонить и просить помощи декана или тем более ректора».

«Конкурс был огромный: десять человек на место, — вспоминает Елена Мельникова. — Но я очень основательно готовилась: репетиторы были пять дней в неделю, а во втором полугодии шесть дней. Особенно сложными казались занятия по истории. Урок мог длиться пять часов подряд. Уставала страшно. Помню, однажды пришла домой после занятий, до ночи готовилась к следующему занятию с репетитором, выключила свет, легла на кровать и… промахнулась. Очень больно упала на пол. Грохот был страшный! В этот год я, конечно, совершенно забила на школу и занималась только подготовкой к поступлению».

«Уровень в МГУ был очень высоким, это стало заметно уже по вступительным экзаменам, — рассказывает Олег Князев. — Например, испытания по английскому, который мы сдавали при поступлении, предполагали, что абитуриенты свободно владеют языком, — нужно было обладать огромным словарным запасом, зачастую не относящимся к юриспруденции. На мой взгляд, это делалось специально, чтобы отсеивать лишних людей. В конце концов, далеко не все оканчивают спецшколы с углубленным изучением английского языка. Даже моя мама, которая в советское время работала переводчиком в ИНИОН и прекрасно владела английским, с трудом могла осилить тексты, которые мы потом разбирали на занятиях. Там почти не было общих тем, все топики были узкопрофильные, например про холодильные установки или аборты».

«Экзамен по английскому был исключительно простым, из серии „не бей лежачего“: можно было даже пользоваться словарем, — не согласна Жанна Зенина. — По истории мне досталась тема, которую я очень любила и хорошо знала, — Первая мировая война, плюс что-то еще очень простое. Помню, мы еще сдавали основы государства и права — этого предмета не было в школьной программе. Он подразумевал некие базовые вещи, но понять, где заканчиваются базовые знания и начинаются университетские, было трудно. Это был либо второй, либо третий год, когда ввели этот предмет, так что было совсем не ясно, чего ждать. Тем не менее экзамен прошел нормально. Проходной балл — 19, но в какой-то момент руководство МГУ приняло решение, что на курс зачислят и тех, кто набрал 18 баллов, то есть на 10 или 20 человек больше, чем положено. Это было здорово, потому что очень хорошие ребята смогли поступить».

Одним из таких счастливчиков оказался Андрей Егоров. «Было 230 претендентов на 200 мест с проходным баллом 18, то есть он оказывался полупроходным, — вспоминает он. — Потом Молчанов, кажется, разыграл красивый спектакль с Сухановым или с кем-то из центрального аппарата, мол, может, начальство разрешит взять всех 230? И начальство разрешило… Тут у многих отлегло, прямо скажем. Овации в зале и все такое. И я понял, что поступил, хотя приготовился к разбору полетов, отбору по каким-то критериям и тому подобному».