- -
- 100%
- +
«Я ужасно нервничала: зачем-то переподготовилась и сдала вступительные экзамены на все пятерки, получив 20 из 20 баллов, хотя проходной балл потом снизили до 18, — рассказывает Наталья Готовцева. — После последнего экзамена я упала в обморок в метро и чуть не свалилась под поезд на станции „Марксистская“. К счастью, меня успели подхватить. Я, кстати, весила в конце поступления всего 47 кг».
«Я написала сочинение и сразу же уехала на дачу, поскольку у меня была золотая медаль и, получив пятерку за первый экзамен, я автоматически зачислялась, — вспоминает Ирина Феофилова-Чувикина. — Думала, что если не получу пятерку, то дальше, может, и не буду больше ничего сдавать, потому что первый экзамен мне дался очень тяжело в моральном плане, я очень переживала. Выйдя из аудитории, я чуть не упала в обморок. Не помню, кто меня подхватил. Поскольку я боялась даже мечтать, что так с ходу поступлю, попросила свою дальнюю родственницу съездить посмотреть оценки за сочинение. Помню, как шла на переговорный пункт, чтобы ей позвонить: своего телефона на даче у нас не было. Она мне радостно сказала, что напротив моей фамилии стоит пятерка. На первой же электричке я рванула из Купавны в Москву, в МГУ. Подходила к стене с результатами раза три точно — никак не могла поверить, что поступила. Но судьба мне улыбнулась. По силе эмоций радость была сравнимой с рождением ребенка. Еще помню, на экзамен мы ехали с папой на машине и, когда поравнялись с церковью, начался колокольный звон — для меня это было хорошим знаком».
Первым испытанием стало сочинение. Абитуриенты выбирали между любовной лирикой первой трети XIX века, образом Петербурга в творчестве Гоголя и вечным (а для многих — спасительным) Пушкиным. «Помню, что сочинение писал по теме „Петербург в произведениях Гоголя“ и в тексте на 20 с лишним рукописных страниц сделал три грамматические ошибки. Из них две — в слове „пароход“. Также помню, что к экзамену по английскому в принципе не готовился (начал отвечать свой топик — на втором предложении меня спросили, из какой я школы, и отпустили с пятеркой), а на основах государства и права я вроде бы приглянулся молодой аспирантке, которая принимала экзамен вместе с суровым профессором. И аспирантка как-то там удачно мой ответ развернула наводящим вопросом в том ключе, который позволил получить пятерку», — вспоминает Петр Иванцов.
«Тема вступительного сочинения оказалась близка теме выпускного, а его у меня признали лучшим в параллели. На объем механической памяти тогда не жаловался и воспроизвел выпускное практически дословно. Влепи-ли четыре с формулировкой: „Тема понята правильно, раскрыта оригинально, излишняя эмоциональность речи не свидетельствует о глубоком знании текста“. Посмотреть автору формулировки в глаза временами хочется до сих пор», — смеется Борис Чигидин.
«Помню, когда я пришла на первый экзамен, это было сочинение, я выбрала ту единственную тему, которую успела пройти со своим преподавателем, — любовная лирика первой трети XIX века, — вспоминает Татьяна Ножкина. — Я благополучно написала сочинение. Оценок надо было дожидаться десять дней, и это, с моей точки зрения, чистое иезуитство: все это время ты находишься в состоянии стресса и не знаешь, что делать дальше — то ли готовиться, то ли забыть все как страшный сон и идти купаться на пляж. Еле прожив эти десять дней, я пришла в университет и увидела свой результат — 4/5. Следующие экзамены прошли гораздо спокойнее: английский и теорию государства и права я сдала на отлично».
Для многих абитуриентов экзамены оказались проверкой не только на знания, но и на принципиальность: по итогам вступительной кампании на рассмотрение апелляционной комиссии поступило сразу несколько заявок. Одну из них подал Андрей Егоров. «Помню, как пришел на апелляцию по сочинению, — вспоминает он. — А мне там сказали: „Родной, иди скорее отсюда. У тебя там столько ошибок, что это трояк железный. Просто преподам понравился твой нетрадиционный заход на любовную лирику первой трети XIX века“ (не знаю, каким чудом, но у нас было такое же сочинение в школе, поэтому я что-то и выжал из себя, хотя кроме Пушкина и Лермонтова ничего не знал). На теории государства и права меня завалили какие-то два молодца. Вот реально завалили. На четыре. Этого достаточно было, чтобы не пройти, ибо впереди были иностранный язык и история. Помню, как на экзамене по английскому все оказалось элементарно. Все-таки школа МГИМО не прошла даром, как я теперь понимаю. Это и потом было видно, что кафедра языка в МГУ слабая, нас даже уже поступивших не учили нормально».
«Получить четверку за вступительное сочинение было ужасно обидно, поэтому я пошел на апелляцию, чем здорово удивил комиссию, — рассказывает Георгий Миронов. — С четверками апеллировали только медалисты, каковым я не был. На апелляции мне показали мое сочинение, в самой первой фразе которого была лишняя запятая. А в конце проверяющий написал что-то типа „излишне эмоциональное сочинение“. По правилам за одну ошибку в пунктуации оценка не могла быть снижена на целый балл, видимо, сыграло роль то, что она была допущена в самом начале сочинения. Кроме того, существовал негласный лимит на пятерки по сочинению. В целом с учетом огромного количества двоек и троек в списках я не очень расстроился».
Последним и самым сложным экзаменом, по воспоминаниям выпускников, стала история, которая на юрфаке традиционно считается одной из главных дисциплин. Единственным послаблением была возможность пользоваться контурными картами. «Нас экзаменовали двое мужчин — пожилой профессор и его аспирант, — вспоминает Татьяна Ножкина. — Первый вопрос был про Временное правительство. У меня спросили, кто был председателем Временного правительства. Я ляпнула, причем довольно уверенно: „Троцкий“. И тут профессор, который все это время что-то писал в своих бумажках, поднял глаза над очками и в ужасе спросил: „Кто-кто?“ Я поняла, что это провал, но нашла в себе силы извиниться, сказать, что все перепутала от волнения, и таки дать правильный ответ, вспомнив Львова. В качестве дополнительного вопроса меня попросили назвать всех остальных министров, но с этим я справилась легко. Они, видимо, были очарованы моей непосредственностью, и я в итоге получила пятерку и благополучно поступила».
«По истории мне нужно было обязательно получить пятерку. В противном случае я не проходила, — вспоминает Надежда Стасюк. — А историю я всегда хорошо знала и вытащила неплохой, на мой взгляд, билет. Один из вопросов касался коллективизации. Я прекрасно знала тему и все, что могла, рассказала, упомянув, конечно, что коллективизация началась с известной статьи Сталина в „Правде“. В конце моего ответа преподаватель спросил, как называлась та самая статья Сталина. И я поняла, что у меня ступор, — не могу вспомнить, и все. Говорю ему, что в названии статьи два слова, но не помню какие. Он кивает, берет мою зачетку и спрашивает: „А у вас бывает головокружение от успехов?“ Я говорю: „Не бывает“. И через минуту до меня доходит, что это и есть название статьи Сталина. Так что мне повезло: благодаря доброму преподавателю получила пятерку и поступила».
«На экзамене по истории я понес то, что нам рассказывали в МГИМО, и у преподавателей округлились глаза, — смеется Андрей Егоров. — Речь шла про расселение славян по нынешней территории России. Зато второй вопрос мне попался про период между Аустерлицем и первой Отечественной войной. Я каким-то чудом вспомнил, что мы там успели в перерыве сделать. Кажется, прихватить Швецию. Преподаватель был доволен. Показав на какую-то оценку, он сказал своей юной напарнице (явно из аспиранток): „Пусть учится“. Я набирал 18 баллов, откуда он знал, что это будет проходным, я не знаю. А потом мне в спину: Arbeit macht frei. Сильно после выпуска я вдруг узнал, откуда эти слова… Что он имел в виду, я не понимаю, но до сих пор благодарен ему и судьбе за этот балл».
Валерий Еремин оказался одним из немногих, кому тогда удалось получить высший балл. «По истории я получил пятерку и в итоге набрал 19 баллов, — вспоминает он. — На радостях выскочил из аудитории, забыв там свои очки. Не поверите, но до сих пор никак не могу справиться по поводу новых очков. Они мне так и не пригодились, хотя я их носил с пяти лет».
Впрочем, вступительные экзамены были не только местом экзекуции, но и отправной точкой будущей студенческой жизни. «То ли от метро мы шли с какой-то симпатичной девчонкой, то ли познакомились непосредственно в аудитории, где объявляли о зачислении, не помню точно. Обсуждали, что все это нервно. Я получил 18 баллов, довольный, радостный, спрашиваю у той девчонки (она тоже довольная такая): „А у тебя сколько баллов-то было?“ Она мне отвечает: „Двадцать“. Я до сих пор помню, как у меня челюсть клацнула. Я ей говорю: „А чего ты тогда переживала?!“ Она: „Ну, на всякий случай“. Это была Ира Илюшина», — вспоминает Еремин.
«На вступительном экзамене по истории впервые увидела Митю Шохина, — рассказывает Ирина Рожина. — Наши родители стояли рядом и ждали, когда мы выйдем из аудитории. А история была экзаменом на вылет, потому что после него отсеялось очень много абитуриентов. В какой-то момент, когда я уже была в коридоре, Митя вышел из аудитории и громко, на весь этаж закричал: „Интеллект победил!“ Мне почему-то до сих пор запомнились эти слова. Видимо, уровень стресса зашкаливал и такой победный боевой клич был как раз прекрасным выходом из ситуации».
«На вступительном сочинении моя мама познакомилась с мамой другой девочки, которая тоже поступала. Наши родители на протяжении всей вступительной кампании поддерживали связь, а сами мы никак не могли увидеться, потому что все время были в какой-то суете. Первые три месяца первого курса я пыталась ее найти. Знала, что ее саму звали Юля, а маму — Соня. А она, в свою очередь, искала Аню, у которой мама Таня. В итоге мы нашлись, подружились, она меня даже рекомендовала на мою первую работу», — рассказывает Анна Шашина.
Трудности быта
О бытовой неустроенности университетской жизни середины 1990-х вспоминают многие выпускники и преподаватели. В аудиториях не хватало мебели (в ходу была шутка «собери себе стул из четырех обломков первым»), туалеты требовали ремонта, а окна защищали разве что от птиц: зимой изо всех щелей дуло, что создавало весьма экстремальную обстановку в аудиториях. Об этом, в частности, вспоминает выпускник факультета Валерий Еремин: «Мы сдавали экзамен по финансовому праву (с которым у меня всегда были проблемы) декану юридического факультета МГИМО господину Толстопятенко. Дело было зимой, в аудитории стоял жуткий холод и нам разрешили сидеть в помещении в куртках. Толстопятенко ходил по аудитории и говорил: „Какой же холод, можно дуба дать. Можно дать дуба. Кстати, интересно, откуда пошло это выражение?“ Мы пишем, не обращаем внимания на этот бред. А я к тому же плохо знал свой билет. Между тем Толстопятенко все не унимался: „Кто сейчас скажет, откуда пошло выражение „дать дуба“, тот автоматом сдал экзамен“. И я выдвинул версию: „Может, потому что в дубовых гробах хоронили?“ Преподаватель на меня посмотрел и сказал: „Кстати, хорошая версия, давайте зачетку“. Я ему даю зачетку, он ставит мне четверку, я бросаю взгляд в аудиторию, которая продолжает готовиться, и читаю в глазах однокурсников: „Вот гад!“».
«На семинарах у нас даже не было нормальных стульев, — рассказывает Константин Кроль. — То есть они были, но их всегда не хватало. Допустим, если на занятие приходило 20 человек, сесть могли только шестеро-семеро. И нам все время приходилось бегать по другим аудиториям в поисках свободных стульев. Самый удобный и крепкий нужно было обеспечить преподавателю. Однажды мы допустили ошибку и не сделали этого. По-моему, тогда семинар вел профессор Руслан Федорович Васильев, светлая голова, фронтовик, специалист по конституционному праву, участник Конституционного совещания и соавтор российской Конституции. Он зашел в аудиторию, увидел, что у него нет нормального стула, попросил нас встать и проследовать к деканату, что мы и проделали. Всей толпой пришли туда, расселись, и он начал семинар прямо под дверьми декана, „чтобы им всем было стыдно“». Акция оказалась яркой, но безрезультатной: дефицит стульев в Первом ГУМе оставался нормой вплоть до начала 2000-х годов.
«Мебели действительно не хватало, но иногда встречались такие вещи, которые поражали своим великолепием, — добавляет Елена Чернова. — Например, на пятом этаже было большое старинное зеркало, оно стояло слева от входа на какой-то не менее древней тумбочке. Я даже не знаю, откуда его притащили, но оно было явно старше самого здания. И почему-то все в нем казались очень красивыми. Я очень хорошо его помню, потому что часто подходила полюбоваться своим отражением, да и все остальные девчонки тоже. А потом оно куда-то исчезло».
Ремонт в здании если и случался, то имел стихийный, порой даже экстремальный характер. Так, например, рабочие могли чинить батареи или заклеивать окна прямо во время занятий. Вспоминает Константин Кроль: «Однажды в начале отопительного сезона посреди лекции кого-то из заслуженных профессоров в аудиторию ворвались несколько человек в халатах, сапогах и резиновых перчатках, подошли к батареям и стали стучать по ним ключами. Преподаватель уважительно прервал лекцию, ничего им не говоря, — просто стоял и смотрел. Те минут десять долбили по батареям, после чего молча встали и ушли. Лектор развел руками и тяжело вздохнул».
Впрочем, обстановка в Первом ГУМе мало чем отличалась от любого другого университетского здания той поры: в 1990-е вузы фактически лишились госфинансирования и на протяжении многих лет существовали в режиме выживания, экономя на всем и на всех. Именно тогда в государственных вузах, в том числе на юрфаке МГУ, появились коммерческие отделения, конкурс на которые, впрочем, тоже был высок. Одним из первых студентов-платников был Олег Князев. Он вспоминает:
«Я занимался на подготовительных курсах вместе с Сережей Самсоновым по прозвищу King и поступил довольно легко, правда, недобрал один балл (получил тройку по истории) и до четвертого курса учился на коммерческом отделении — за меня платило предприятие, где я тогда работал. А на четвертом курсе всех платников — нас было всего семь человек — перевели на бюджетную форму обучения, поскольку в МГУ началась какая-то жесткая проверка, а университет по закону тогда не мог оказывать платные услуги».
«Несколько лет университет действительно находился в чрезвычайно сложном положении, — подтверждает Евгений Суханов. — Только в конце 90-х нам удалось немного навести порядок. А до этого главной задачей было уберечь сложившийся профессорско-преподавательский состав. И это в общем-то удалось: с факультета почти никто не ушел. В середине 1990-х мы еще были самостоятельным юридическим лицом со своими счетами. Мне удалось добиться закрытия вечернего отделения: вместо него открыли спецотделение, где давали второе высшее образование. Благодаря этому стали получать дополнительный доход. При этом я всегда стоял на том, чтобы дневное отделение было только бесплатным. На дневное мы принципиально не брали платников».
О наступлении капитализма в России в середине 90-х можно было судить по многим вещам: распространению первых мобильных телефонов и пейджеров, количеству подержанных иномарок на площадке перед главным зданием университета, популярности кроссовок Reebok и джинсовых костюмов. Но главным индикатором прогресса все эти годы оставалось меню в университетской столовой. «Первые курсы с едой во всем МГУ была беда, — вспоминает Елена Мельникова. — В какой-то момент на втором „сачке“ открыли модный буфет — кажется, это было первое коммерческое предприятие в университете. Сначала мы расстроились, потому что он занял место, где обычно все собирались и весело проводили время, но потом оценили его по достоинству, ведь там продавали еду, которую по крайней мере можно было есть: бутерброды, пиццу, круассаны, шоколадные батончики. Рядом с витринами стояли высокие столики, где можно было выпить кофе. Однажды мы с Митей Шохиным пошли в этот буфет, чтобы перекусить. Там толпились студенты, как всегда, куча народу. Чтобы разогнать очередь, Митя неожиданно схватил меня под руку и потащил через весь „сачок“ к буфету с криками: „Разойдитесь, человека тошнит! Тошнит!“ Подействовало».
«Когда мы только поступили, во всем здании царила советская атмосфера — были какая-то страшная столовая, буфет с плохим кофе и больше ничего, — рассказывает Анастасия Дорошенко. — Но ситуация быстро менялась. Мы видели, как развивается капитализм в стране, на примере нашего гуманитарного корпуса: появлялись большие книжные развалы, новые кафе с пиццей, хот-догами, кофе „три в одном“ и тому подобным. Все это тогда казалось прогрессом и признаками „сладкой жизни“. Между лестницами были закоулки, откуда иногда доносился характерный запах травы».
«Сачок»
Сердце Первого ГУМа — «сачок», или, как его называли первые выпускники, «сачкодром», — место, где собирались студенты со всех курсов всех гуманитарных факультетов для того, что в академическом лексиконе преподавателей называлось «неформальным общением». Главный, или большой, «сачок» располагался на первом этаже, рядом с гардеробом, малый «сачок» занимал площадку перед верхними дверьми в лекционные залы на втором (вход в них был с двух этажей). На большом «сачке» тусовались «ребята, которые любили попонтоваться» — мажоры, или попросту блатные, вспоминает Елена Борсук. Малый «сачок» был местом для людей попроще.
По воспоминаниям Евгения Суханова, «сачок» в 90-е был «особенно плохим местом»: здесь почти открыто торговали наркотиками, часто случались потасовки. Бывшие студенты подтверждают — найти травку в университете было несложно: продавали ее не только на «сачке», но и на всей территории МГУ, а курили в строго отведенном (самими студентами) месте: на одной из двух винтовых лестниц. «На нашем этаже была лестница, где можно было совершенно легально курить, — говорит Елена Чернова. — Я пришла в МГУ 15-летним ребенком, потому что окончила школу экстерном, и следующие пять лет провела на этой лестнице, стоя в густом дыму. А еще были смелые люди, которые курили на 11-м этаже, где находился философский факультет. Именно поэтому у нас ходило много шуток по поводу того, что философы на 11-м этаже „витают в облаках“. В облаках дыма. Вспоминаю, что там вся стена была в „запятых“, потому что у студентов существовала традиция: выкурил — нарисуй своим бычком на стене запятую».
Впрочем, своей славой «сачок» обязан вовсе не вредным веществам: именно в этом месте разворачивалась настоящая студенческая жизнь, познать которую могли только те, кто хотя бы иногда здесь оказывался. «Сачок» был территорией тотальной свободы: тут пили портвейн, играли на гитаре, заводили романы, составляли планы покорения мира и на практике постигали все тонкости бизнеса по-русски. «В 1994 году мы переезжали с дачи в московскую квартиру и у нас скопилось бесконечное количество книг, которые там просто не умещались, — вспоминает Дмитрий Шохин. — Родители поставили задачу что-то с ними сделать. Я собрал все эти книги в огромную спортивную сумку и каким-то образом дотащил до университета. Там на первом этаже было два киоска, где продавались учебники, художественная литература и даже редкие фолианты. Мы притащили из какой-то аудитории стол и в пику продавцам из киосков стали продавать мои домашние книги. Если у конкурентов они стоили по 200—300 рублей, то мы отдавали за 15—20. Все книжки мы с друзьями подписали „от автора“. Одна девочка взяла за приличную сумму (мы на нее потом купили ящик пива) „Историю КПСС“ 1947 года издания — ее тоже подписали „от автора“. Этой своей акцией мы спровоцировали дикий ажиотаж: книжки никому не были нужны, но за такие деньги все были готовы взять. Кончилось дело тем, что продавцы из киосков, которые пытались нас оттуда вытурить, вызвали „крышу“: пришли какие-то ребята с битой и стали нас прогонять. В ответ мы организовали свою „крышу“: подарили уборщице бабе Даше две книги с подписью „от автора“, она их с благодарностью приняла, взяла швабру и, тыкая ею в лицо нашим обидчикам, выгнала их из здания».
«На „сачке“ было интересно, — улыбается Наталья Гуськова. — Например, сидишь, куришь, а мимо тебя проходит какой-то мальчик, который играет на флейте. Сам себе. Откуда он? Откуда флейта? Кому он играет? Непонятно. Но очень здорово. Еще можно было зайти через верхний вход в аудиторию, посидеть там немного, пока преподаватель тебя не увидит, и уйти заниматься своими делами. Например, пить ликер. В 1994—1995 годах у нас начался бум польских ликеров — яблочных, персиковых, грейпфрутовых. Их мы пили много и часто».
«Наш „сачок“ был огромным достоянием — например, в МГЮА, куда я потом перевелась из МГУ, ничего такого не было. Мы все проводили там много времени: ребята играли в карты, девочки разговаривали. Выпивать не разрешалось, но все равно выпивали. Хотя мне и так было весело. Среди обитателей „сачка“ были по-настоящему легендарные личности, например наш однокурсник — мальчик по имени Арзамас, который учился на первом курсе то ли третий, то ли пятый год. Он каждый год вылетал, а потом восстанавливался», — добавляет Юлия Белукова. Елена Мельникова вспоминает другого завсегдатая «сачка» — студента философского факультета Армена, который регулярно устраивал импровизированные концерты — пел и играл на гитаре: «Армен был настоящей звездой МГУ, в него были влюблены все девочки со всех факультетов, по крайней мере в гуманитарном корпусе. Помню, из-за него даже случались скандалы. Он часто приходил на „сачок“ и что-нибудь нам играл. Мы наливали в банки из-под кока-колы любой попавшийся под руку алкоголь, чаще всего портвейн или водку, рассаживались вокруг него, как в амфитеатре, и наслаждались», — рассказывает Мельникова.
Впрочем, особая атмосфера «сачка» и без алкоголя действовала на обитателей Первого ГУМа расслабляюще. К тому же до середины нулевых о повсеместном и круглосуточном видеонаблюдении в общественных местах не было и речи, а значит, можно было если не все, то многое. «Помню, мы уже были пятикурсниками, многие из нас работали в крупных западных компаниях, все были серьезные и взрослые. И вот однажды после лекции я выхожу на второй этаж через заднюю дверь аудитории и вижу, как по „сачку“ галопом скачет Митя Шохин, который уже тогда работал в крупной юридической компании. Представьте себе Митю в пиджаке, в галстуке, с каким-то портфелем. Он несется что есть дури по коридору, а за ним скачут два первокурсника и на ходу сдирают с него пиджак. Оказывается, они просто играли в салочки. Очень хорошо помню, как посмотрела на эту картину и подумала, какие же мы все еще дети», — вспоминает Елена Чернова.
Сам Дмитрий Шохин, в свою очередь, вспоминает другую, не менее показательную историю. «Моя подруга Настя Дорошенко устроилась работать на одну из первых радиостанций, где вела какую-то передачу. Это было нереально круто, она даже привлекала нас для того, чтобы мы сделали ей музыкальную заставку. Помимо этих отбивок, мы стали записывать разные песни. Помню, однажды мы ехали в лифте с восьмого этажа, и все стали петь песню из „Бременских музыкантов“. Нас было слышно на все здание. В какой-то момент открываются двери и стоим мы с каменными лицами, как будто вообще друг друга не знаем. Лица людей, которые ждали лифт внизу, не надо описывать».
«Сельпо» и окрестности
Главной приметой студенческой вольницы 1990-х годов была свободная продажа алкоголя. Его можно было легально купить в нескольких точках на территории университета. Центральная располагалась между Первым и Вторым гуманитарными корпусами. Ничем, кроме самого факта своего существования, не примечательный продуктовый магазин — в народе «стекляшка», или «сельпо», — стал настоящей алкогольной Меккой для большинства обитателей Ленинских гор. В перерывах между парами студенты отправлялись туда за спасительной порцией пива или портвейна. Для того чтобы выйти из университета, перейти дорогу и оказаться в «стекляшке», требовалось десять минут. А распивать любимые напитки можно было прямо на лекциях или после занятий — на «сачке». Самые же отчаянные находили куда более экстремальные способы приобщиться к прекрасному.