Решающая игра. Рикошет
- -
- 100%
- +
— Откройте отсек.
Несмотря на жару, у меня холодеет в ногах и руках. Не заглушив машину, нажимаю кнопку автоматического открытия боковой двери и смиренно выбираюсь наружу. В фургоне имеются еще и задние двери с откидным пандусом, но в данный момент отходить от руля далеко неразумно.
«Истукан» заглядывает внутрь, а затем выуживает из нагрудного кармана телефон и, несколько раз ткнув по нему пальцем, начинает шнырять глазами между экраном и мотоциклом. Туда-сюда, туда-сюда… Какого черта он тянет? Байк выглядит так, что не подкопаешься. И он тут один, без своих трех собратьев.
Посмотрев на напарника, сидящего в Audi, полицейский подает ему условный знак пальцами и залезает внутрь отсека. Он молчаливо изучает наружные элементы и не прикасается к ним, наверное, остерегаясь оставлять отпечатки. Слежу за его осмотром, поставив ладони на пояс. Секунды идут, а вместе с ними уходит и мое терпение.
— Что это? — Дотошный офицеришка показывает на кнопку, закрывающую бриллиант, и я непринужденно развожу руками.
— Я еще не до конца разобралась с функциями.
Напоследок окинув подозрительным взглядом колеса и раму, парень сходит на землю и пронизывает меня строгим выражением:
— Мне жаль сообщать об этом, но вечеринку придется пропустить. Вам необходимо проехать с нами для более детального разбирательства.
— С какой стати? — возмущаюсь я.
— Я сравнил в программе фото вашего мотоцикла со всеми угнанными, и она нашла совпадение с одним из них на девяносто процентов.
— Вы шутите? Он мой! Документы вам ни о чем не говорят? Да почти все мотоциклы на одно лицо!
— Я бы поспорил. — Посуровевший полицейский тянется за рацией, прицепленной к поясу, а в моей голове писком взрываются сигналы тревоги.
Перед каждым делом мы с парнями прорабатываем разные повороты событий, и Картер учил, как действовать в случаях задержания. Если честно, я надеялась никогда не оказываться в таких ситуациях, поскольку выход из них один: драть когти.
Когти у меня теперь имелись.
Не колеблясь ни секунды дольше, бью офицера в нос основанием ладони, и тот ожидаемо отшатывается, взметнув руку к лицу. Вырываю у него свои документы, со всей силы пинаю в живот и срываюсь к водительскому месту. Закрывшись в салоне, ударяю по кнопке боковой двери и решительно трогаюсь с места, замечая в зеркале второго полицейского, подбежавшего к первому на выручку. За фургоном поднимается облако пыли и мелких камней, скрывая сотрудников полиции из поля зрения. Но это ненадолго, само собой.
Больше нет смысла соблюдать скоростной режим, поэтому ускоряюсь, насколько позволяет дорожный трафик и мощность фургона. Сердце колотится навылет, и обычно мне нравится эта реакция организма на опасность. Она заводит и напоминает о том, что я способна испытывать яркие эмоции. Но сейчас на кону мой брат, и это мешает трезво мыслить.
Пристегнув ремень, поправляю гарнитуру на ухе и прочищаю горло, думая, какую фразу подобрать вместо: «Я в полной жопе». Ни одна не видится более подходящей.
— Кэти? — в ухе звучит собранный голос Картера.
Язык с трудом шевелится от сухости во рту, но отвечаю как есть:
— За мной погоня.
Раздаются чертыхания остальных парней, и укол вины дырявит насквозь, выпуская на волю угрызения совести. Друзья Картера влезли в это дело ради Мануэля, а я подвела и брата, и их. Что сделает Дюран, если не получит все четыре мотоцикла?
Слушая, как Карт приказывает Серхио и Ангусу ждать в условленном месте Бадена, обгоняю редкие машины, без конца поглядывая в зеркало заднего вида.
— Переходи к плану Б. Я выехал тебе навстречу, — напутствует Диас без колебаний.
Поблизости не видно ни одного участка, где можно осуществить этот чертов план. Полиция дышит в спину и вряд ли сделает перекур, чтобы позволить мне смыться.
Впихиваю документы себе за пазуху и застегиваю комбинезон до самого верха. До поворота к ближайшему населенному пункту на пути в Баден меньше пяти километров, и я нацеливаюсь туда, сообщив об этом Картеру.
Неясно, за какие заслуги модель фургона назвали «Sprinter», но его максимума в сто тридцать километров в час явно недостаточно, чтобы тягаться с легковой машиной.
Сделав несколько глотков воды из маленькой бутылки, отбрасываю ее в сторону, не заботясь о об отсутствии на ней крышки, и прислушиваюсь к уверенному голосу Картера:
— Тридцать секунд на остановку и отстегивание фиксаторов мотоцикла. Пять – на открытие задних дверей и откидывание пандуса. Еще пять – на то, чтобы завести байк. Всего – сорок. Ты справишься. Я буду ждать тебя в своем фургоне на первом городском перекрестке.
Проверяю в зеркале преследующую машину. Между нами чуть больше километра, плюс-минус. С математикой мы никогда не были лучшими подругами, но и на глазок понятно, что они меня нагонят меньше чем за минуту. Если прибавить встречные и попутные машины, замедляющие скорость, то времени в обрез. Это самоубийство.
— Картер… — осекаюсь, так как озвучивать просьбу нет нужды. Если меня схватят, Карт из кожи вон вылезет, но спасет Мануэля и позаботится о нем. Диас ни разу не подвел меня. Если понадобится, он и четвертый мотоцикл добудет. Угонит у другого покупателя, например…
— Кэти, у этого байка разгон до ста за две секунды. Сядь на него и сделай то, что у тебя отлично получается.
— У меня отлично получается все портить, — признаю я с прискорбием.
— Патруль мог попасться любому из нас. Ты тут ни при чем.
— Карт, если меня схватят…
— Я тебя вытащу, — перебивает Диас, нисколько не сомневаясь в сказанном, но от меня не укрылось, что он не стал уверять в обратном. Вероятность поимки высока.
На ходу открываю боковую дверь, чтобы сэкономить время, и на свободном участке дороги делаю разворот на противоположную полосу. Практически влетаю в грузовой отсек и отщелкиваю два фиксатора по бокам мотоцикла. Если секунды идут в такт с моим частым дыханием, то прошло не меньше ста.
Пронзительные сирены совсем близко.
С грохотом откидываю пандус и, запрыгнув на мотоцикл, прикладываю палец к считывателю. Но завести это дорогущее произведение искусства не успеваю. С воплем: «Стоять!» передо мной материализуются четверо полицейских, направляющих на меня пистолеты.
Замираю, хотя на миг проскочила мысль рвануть на байке прямо через эту «живую изгородь», но я пока не убийца, а безобидная угонщица. Почти безобидная.
— Estoy atrapada14[14], — шепчу Картеру и ребятам по-испански и поднимаю руки вверх, чтобы отключить гарнитуру на ухе и сдаться стражам порядка.
Один из них требует медленно покинуть фургон, а в мою голову просачивается нелепая мысль о том, что бегаю я отвратительно, раз попалась.
Как только окажусь на свободе, обязательно усилю тренировки.
Глава 6 Взрыв из прошлого
Цюрих, Швейцария
Каталина
— Вы не видите, что она лжет? — «Истукан», которого, как выяснилось, зовут Стефан, битых три часа пытается достучаться до полусонного капитана Мюллера. По моим ощущениям, тот мечтает о кружке пива и диване, а не о ночном дежурстве.
Стефан оказался чрезвычайно исполнительным и ответственным лейтенантом полиции. Больше ничем не объяснить то, что вместо отъезда домой после окончания рабочего дня он предпочел остаться в участке, доказывая с пеной у рта, что не домогался до меня.
Я заявила именно это, когда объясняла, почему его ударила и слиняла на фургоне. Якобы у меня детская травма, связанная с боязнью сексуально настроенных мужчин. Все, что касается остального, комментировать не стала, так как внезапно забыла немецкий, испанский, английский и в целом утратила навык говорения, перед этим потребовав адвоката. Судя по их обсуждениям, они считают меня идиоткой, значит, я справилась с поставленной задачей.
Как ни удивительно, чувствую себя спокойно, будто решение моей проблемы уже на подходе. Только бы интуиция меня не обманывала!
— Кроме оскорбления сотрудника полиции, ей пока предъявить нечего, — отвечает капитан с зевком, переписывая данные моих документов в блокнот. — И у нее на руках все бумаги, Стеф. Мы вызвали представителя «KingDom». Вот он и подтвердит, правду она говорит или нет.
— Зачем кого-то ждать? — не унимается парень и, поймав мой пристальный насмешливый взгляд, с отвращением отворачивается. — Позвольте доказать, что это один из тех похищенных мотоциклов! На корпусе нет эмблемы, следовательно, ее закрасили или перетянули пленкой! Пока мы ждем, оставшиеся три успеют сплавить!
Приложила я Стефана неслабо. Торчащие из ноздрей ватные тампоны делают его похожим на буйного моржа. Сам виноват, что такой принципиальный. Отпустил бы меня с миром, и я бы уже обнимала брата, а офицер сохранил носовую перегородку в целости и проводил ночь более приятным образом. Но ему, видимо, катастрофически нужно повышение за задержание особо опасной преступницы.
Фактически так и есть, но у данного преступления очень благородная миссия: спасение человеческой жизни. Мануэль для меня дороже всех мотоциклов мира, даже если в каждый инкрустируют «Сердце океана15[15]», выброшенное Роуз из «Титаника».
— Не имеем права, — отклоняет его предложение Мюллер. — Это дело в ведомстве немецкой полиции. Мы – транзитный пункт. И не забывай, если повредишь чужой мотоцикл, расплачиваться будешь из своего кармана. Ты разве выплатил ипотеку?
Ах, вот оно что... Теперь все встало на свои места. Ипотечное рабство – несомненный стимул для карьеристов. Но мне все равно не жаль Стефана. Единственный, кого мне сейчас жаль, это Мануэль. Надеюсь, его не морят голодом? Хотя такой непокорный гордец, как он, скорее откусит себе бровь, чем примет что-либо из рук врага. Ему четырнадцать, и с его подростковыми закидонами сложно совладать даже мне, не то что посторонним. Во время ссор с Мэнни зачастую хочется побиться головой об стену, – настолько невыносимо с ним пререкаться. Брата невозможно переспорить: или прав он, или никто.
Но сейчас я готова смириться с незаживающими синяками, вывихами и ушибами из-за его увлечения велотриалом16[16], отпускать с ночевками к друзьям и закрывать глаза на то, что он таскает у Картера сигареты. Пусть делает что угодно в разумных пределах, лишь бы был неподалеку. Живой и здоровый. На свободе.
Обращаю взгляд на наручники и про себя прошу прощения у мамы и Эммы за то, что плохо справляюсь и не в состоянии дать брату ту любовь, которой он лишился. С отцом в своих мысленных разговорах я не общаюсь. Никогда не смогу его простить. И не только его.
За часы сидения в комнате для задержанных у меня онемели мышцы задницы от неудобного металлического стула, и, когда Мюллер куда-то отлучается, решаю немного побесить Стефана, чтобы он тоже нарисовал сквозняк и оставил меня одну. Хочу примериться к решетке на открытом настежь окне. Вдруг просочусь? Я, конечно, не тощая, но гибкость все еще при мне.
Монотонно двигая бедрами влево-вправо, шатаю стул. Его кривые ножки стучат о потертый паркет, а я со скучающим видом глазею на фонарь за окном, словно меня вовсе не беспокоит этот раздражающий нудный стук, которым вполне можно устраивать пытки, как с капающей водой.
Минут через пять Стефан не выдерживает. Слышу скрежет его сдвинутого стула, а затем тяжелые шаги. Наблюдаю боковым зрением, как он обходит длинный стол и встает передо мной, шумно дыша ртом из-за заткнутого носа. Мой взгляд лениво уплывает от окна и останавливается на парне с немым вопросом: «Что надо?»
Его квадратная челюсть стала еще квадратнее от злости, а лицо покраснело от духоты в комнате без кондиционера. Мне и самой ужасно жарко. Спасает только одежда из специального впитывающего материала.
— Мы оба знаем, что я прав, — гундосит он. — И мы оба знаем, что ты прекрасно понимаешь язык. Одного не пойму, чего ты добиваешься? Сейчас приедет человек, который все подтвердит, и ты надолго сядешь за решетку!
Сколько сейчас времени? Час? Два ночи? Ему не пора баиньки?
Вместо ответа театрально зеваю, невоспитанно раскрывая рот, и реакция не заставляет себя ждать. Стефан наклоняется впритык ко мне и грубо вцепляется в мои плечи. А вот это уже лишнее.
— Ты… — Он встряхивает так, словно от этого действия из меня посыплется правда. — Признайся. Признайся, кому сказал!
Я знаю, что по закону виновна, но этот неврастеник не имеет права так делать. Никто не имеет.
Погрязнув в собственной злости, Стефан не улавливает быстрое движение моих скованных рук, и в следующее мгновение отшатывается, со стоном закрывая пол-лица ладонью. Несмотря на наручники, я умудрилась выкрутить ему нос двумя пальцами. Ватные тампоны слегка смягчили последствия, но кровь закапала и через них.
Сверкнув взглядом, обещающим скорую расправу, он разворачивается и уматывает из комнаты, громко хлопнув дверью. Наверное, пошел жаловаться начальству.
Поднимаюсь на ноги и сразу двигаю к окну. Схватившись за прутья, пробую их раздвинуть, но цепь наручников не дает разгуляться. Максимум, чего я добиваюсь, это микровибрации решетки. Было наивно полагать, что она сделана из проволоки, но попытаться стоило.
Раз я все равно здесь, вдыхаю уличный воздух, посвежевший в ночное время, и прикрываю глаза. Думаю, Картер отследил мое местонахождение по изъятому у меня телефону, но ему стоит поспешить до приезда того представителя. Безусловно, я буду гнуть свою линию и ни за что не признаюсь в соучастии. Только это лишь увеличит срок.
Позади раздается щелчок дверной ручки, и я нехотя поворачиваюсь лицом к вошедшему, ожидая увидеть Стефана или Мюллера, или даже самого Иисуса, но точно не человека из прошлого, которое я старательно забывала годами.
При виде Валенсии меня будто затягивает в сокрушительную воронку. Грудная клетка твердеет. Глаза пристывают к ее, расширяющимся с каждой долей секунды. А появление за ее спиной Доминика, такого возмужавшего, красивого, чужого… безжалостно прокручивает лезвие ножа, всаженного в мое сердце. Они и сюда приехали вместе. Как это мило.
Давнее воспоминание заставляет махом собрать волю в кулак и вернуть на лицо прежнюю задиристую маску. Дыхательная система возобновляет работу, а к разуму возвращается мыслительный навык, пусть и со скрипом. Какого черта Доминик и Валенсия тут забыли? Это и есть представители «KingDom»? Как это возможно?
— Кэти… — произносит Рэйвен беззвучно, одними губами, и, мягко отодвинув с дороги оцепеневшую Валенсию, устремляется прямиком ко мне.
Нет. Нет! Нет!!! Этого нельзя допустить.
В некогда родном взгляде отражается изумление и шок, и в какой-то степени я понимаю Доминика. Не каждый день увидишь оживший труп бывшей, но он не имеет права смотреть так, словно только что нашел Кольцо Всевластия17[17].
Он не имеет права смотреть так, словно любит до сих пор.
Не успеваю среагировать на его приближение, и в тот миг, когда мое тело оказывается в тесных объятиях, меня предает способность шевелиться и говорить. Могу лишь вдыхать запах чего-то экзотического и горького, впечатавшись носом в ямку под ключицей, и ощущать, как мощно расширяются и сжимаются его ребра. Раздавленные временем ощущения пытаются пробиться сквозь погребальную плиту, под которой зарыты мои чувства, но я приказываю себе очнуться.
Все прошлое погибло в тот момент, когда я своими глазами убедилась в том, что он отпустил меня.
И все изменилось, когда я тоже отпустила его, выбрав другой путь.
Если Доминик раскроет мою настоящую личность, поставит под угрозу нас всех. Прежде всего, мою новую семью и наши планы.
Не могу позволить себе ни малейшей слабости, поэтому делаю то, что должна: рывком отталкиваю от себя Доминика, как бы сложно это ни было сделать. Ни физически, ни морально.
— Да вы издеваетесь! — выкрикиваю я на немецком, испытывая уродливое наслаждение от потрясения, отпечатанного в его мимике. — Почему каждый в этом участке считает нужным ко мне пристать?
Быстро моргнув, Ник застывает.
— О! Язык вспомнила! — посмеивается где-то там Стефан. — Я же говорил!
— Вы знаете эту девушку? — обращается Мюллер к Рэйвену, а он не отводит от меня немигающего взгляда. Изучает лицо, тело, руки, ноги, затем возвращается назад по тому же маршруту.
В выражении его лица появляется ожесточенность, и он опять делает ко мне шаг, потянувшись к запястью. Пресекаю эту попытку выставленными перед собой руками и отшагиваю, упираясь поясницей в подоконник.
— Это ваш представитель? — насмехаюсь я, повернувшись к капитану. — Он меня с кем-то перепутал! Пусть не распускает руки, иначе я заявлю и на него тоже.
— Господин Рэйвен, присядьте. Так будет лучше, — убеждает Мюллер.
Валенсия отмирает и переводит Доминику и мои слова, и на всякий случай ломаную английскую речь полицейского. С шумом вдохнув, Рэйвен запускает пальцы в волосы и ненадолго прикрывает веки, словно собираясь с мыслями. А когда снова их открывает, даже на расстоянии вижу полопавшиеся сосуды в белках его глаз.
— Кэти, зачем ты врешь? Тебе угрожают? Тебя вынудили? У тебя, черт подери, амнезия? Это же я! — вспыхивает он, показывая на себя пальцами. — Доминик!
— Я не понимаю его, — продолжаю твердить на немецком, опускаясь обратно на свой стул.
— Ник, она говорит, что не понимает тебя, — талдычит потерянная Нельсон, коснувшись его плеча. Или у нее теперь фамилия Рэйвен? Один взгляд на ее безымянный палец, украшенный камнем размером с Юпитер, окончательно убивает зачатки тоски по прошлому.
— Чушь собачья! — не соглашается Доминик и возвращает взгляд к Мюллеру, который от развернувшейся сцены, кажется, забыл, для чего мы здесь собрались. — По пути сюда вы сказали, что она испанка!
Заметно нервничая и сбиваясь, Валенсия переводит его речь Мюллеру. Меня испугалась? Пусть не переживает. Мы видимся в последний раз.
Сегодня точно последний.
— Да… Но… Может, перейдем к делу, а потом разберемся, кто она?
— К какому, на хрен, делу? — Жесткий бас Рэйвена со слегка прокуренной хрипотцой будоражит волоски под одеждой. Вонзаю взгляд в стол, лишь бы не смотреть на Доминика. Сохранять образ дерзкой нахалки в таких условиях невыносимо.
— Вы не хотите посмотреть мотоцикл? — вставляет Стефан на корявом английском, наверное, не желая терять время на перевод. Испанский, немецкий, английский… – у нас тут прямо вавилонское столпотворение18[18]. — Это разве не важ…
— Как ее зовут? — обрывает его Ник и без спроса выдергивает блокнот из рук Мюллера. Дергано переворачивает листы, наверняка не разбирая ни слова, но останавливается на какой-то записи и вновь переключается на меня:
— Катарина? Ты изменила всего одну букву в имени и пытаешься убедить, что это не ты? Что происходит, мать твою? — Он выбрасывает блокнот в воздух и перегибается через стол, ударяя по нему ладонями. — Чей труп мне подсунули под видом твоего тела? — Доминик искал меня? Ему известно о подброшенном трупе? — Где. Ты. Была?! — громкий яростный крик Ника разлетается по помещению сотнями острых звуков, а я по-прежнему буравлю взглядом металлическую поверхность, будто не слышу его. Я для него давно умерла. Так и должно оставаться.
— Довольно! Вы что здесь устроили? Я не потерплю нарушение порядка в участке!
Поднимаю глаза и вижу, как Мюллер пытается развернуть Доминика к выходу, схватив за плечи. У него не получается сдвинуть его ни на сантиметр. Мышцы на напряженных руках бугрятся от того, с какой силой ладони вдавливаются в столешницу. Мы встречаемся взглядами, и на этот раз я выдерживаю этот мучительный контакт. В черных зрачках, окруженных завораживающей зеленью, клубятся сотни вопросов, но Рэйвен понимает, что ответов не получит. Резко оттолкнувшись от стола, он отмахивается от Мюллера, стреляет в меня последним взглядом-пулей и размашистым шагом убирается отсюда.
С его уходом осознаю, что во время нашей немой битвы я сидела, затаив дыхание. Полная неготовность к нашей встрече подкосила мою выносливость. Но подкосить – еще не значит разрушить. Я справлюсь. Тогда справилась, а сейчас тем более смогу.
Валенсия извиняется за Ника и, не удостоив меня вниманием, отправляется следом за ним. Ничего не изменилось. Она – все такой же его хвост.
Вытираю рукавами взмокшие волосы на висках и откидываюсь на спинку стула, избегая злорадного взгляда оставшегося со мной Стефана.
Господи, Доминик работает в компании, у которой мы украли байки…
Когда-то самый любимый парень теперь в прямом смысле держит мою свободу в своих руках, и ко мне лишь сейчас приходит осознание катастрофичности всей ситуации.
Доминик
— Доминик… — боязливый шепот Валенсии дико выводит.
Мне нужно немного времени, чтобы все осознать. Чтобы понять, как действовать дальше. Вжав кулак в стену, упираюсь взглядом в тонкую трещину на покрытии, ползущую вниз по мере усиления нажима. Я должен успокоиться, но образ ледяной Каталины застыл перед глазами, напрочь выбивая из равновесия.
— Ник, скажи что-нибудь. Я беспокоюсь за твое состояние.
— Ленс, не хочу грубить, поэтому просто постой в сторонке, — выжимаю из себя целую фразу.
Разворачиваюсь спиной к стене и, наплевав на правила, достаю из кармана джинсов сигареты. Закуриваю прямо в коридоре участка и, прижавшись затылком к стене, выдыхаю терпкий дым вверх, ощущая себя только что выбравшимся из-под завалов.
Потрясение.
Неверие.
Мимолетная эйфория.
Недоумение.
Ярость.
Ярость.
Ярость.
Последняя эмоция настолько меня поглотила, что я вполне мог разнести чертов кабинет и втащить капитану полиции. Сделать что угодно, лишь бы Каталина прекратила лгать и подтвердила, что это она.
Я не выжил из ума. Это реальность. Та реальность, которую я видел только во снах.
И которая застала врасплох своим извращенным воплощением.
Кэти жива, но встретила меня охрененно. Так, как встречают все любящие люди после долгой разлуки: никак. Но пусть не рассчитывает на мою слепую веру в этот бред на немецком. То, что она отрастила волосы и выучила другой язык, еще не делает ее неузнаваемой.
Мне нужны ответы за каждый гребаный день, потраченный на ее поиски и проклятую борьбу с самим собой.
Мне нужно понять, ради чего и кого я шел к своим целям.
Мне нужно выяснить, как она здесь оказалась.
Последняя трезвая мысль напоминает, зачем я вообще сюда заявился.
— Вы в своем уме? — Непонятно откуда взявшийся Мюллер выдирает из моих пальцев сигарету и тушит ее о подошву своего ботинка. — Прямо над нами датчик дыма!
Не отреагировав на замечание капитана, сказанное на английском, спрашиваю более выдержанным тоном:
— Где задержали девушку?
— На границе с Германией. Под Баденом.
— Она была одна?
— Да. По ее словам, она перевозила мотоцикл на какую-то вечеринку.
— Перевозила? — уточняю я, посчитав, что мужик подобрал неверное слово.
— Мотоцикл был в фургоне. В Mercedes Sprinter.
Спрятав ладони в карманах, снова обращаю взгляд к потолку с тусклыми светильниками и пытаюсь выстроить события в один связный ряд. Если Кэти действительно замешана в угоне, у нее есть сообщники, и она понятия не имела, кому принадлежат байки. Это логично, поскольку о скрытом статусе я позаботился сам.
На переднем плане маячат три главных вопроса: почему Каталина столько времени не давала о себе знать, кто помог ей скрыться и какого черта смотрит на меня так, будто я для нее незнакомец. Потерю памяти я исключил сразу, как только столкнулись наши взгляды: она прекрасно знала, кто перед ней. И ладно, если бы неадекватное поведение Кэти было актерской игрой перед полицейскими, но нет… Вечная мерзлота в карих глазах предназначалась персонально мне, и это убило более зверски, чем звонок детектива Пабло, поделивший мою жизнь на белое и черное. Видеть то, что я не существую для Каталины, – хуже удара в спину.
Чьи-то уверенные шаги сбоку отвлекают от дерьмовых мыслей, но стоит взглянуть на приближающегося к нам человека, – и я понимаю, что все самое дерьмовое еще впереди.