Сын своей матери. История идеальной семьи, в которой вырос психопат-насильник

10

Джини Перхэм – милая, очень чувствительная, нестабильная женщина. Яркая, артистичная. Интересна как человек, но в романтическом плане – мало или вовсе никак.

Новичок, вошедший в прачечную, почти не привлек внимания Джини Перхэм. Она была занята: считала сдачу, следила за машинами химчистки и за тем, чтобы никто не лез без очереди. В «Манито Хайлэндер», в районе Саут-Хилл, подобная суета случалась редко, но под конец декабря жители приводили в порядок одежду к праздникам.

Вскоре мужчина подошел к кассе и спросил:

– Как тебе такая погода?

О погоде Джини не задумывалась. В Спокане стоял привычный зимний туман, перемежающийся с пронизывающим холодом. Она едва улыбнулась и ответила наперекор:

– Мне нравится.

– А мне – нет, – сказал он. – Я из Лас-Вегаса. Вообще-то из Лос-Анджелеса. Солнце, пальмы – знаешь?

Она знала. Дочь отставного офицера авиабазы Фэрчайлд, Вирджиния Кей Перхэм много где побывала. Но ни одно место не променяла бы на Спокан. Ее семья принадлежала к старожилам: один предок возглавлял местное отделение «Стандард ойл», другой был первым методистским священником на Северо-Западе.

Вернувшись в двадцать шесть лет домой, Джини чувствовала себя на своем месте. У нее было множество друзей. Еще в школе ее называли «одной из самых замечательных девушек в округе». Она служила медиком в армии, немного увлекалась религией, работала в Испании, помогала на фермах, но везде продолжала играть в теннис, ездить верхом и встречаться с мужчинами, которые относились к ней серьезнее, чем она к ним. И всегда возвращалась в Спокан. Здесь жили два ее брата и разведенные родители. Мать из-за депрессии и галлюцинаций трижды помещали в психиатрическую лечебницу, и Джини в перерывах между изучением в соседнем колледже искусства, писательства и философии и ночной работой в прачечной, помогала за ней ухаживать.

Мужчина, стоявший перед ней, был от этого мира далек. Он представился Коко, даже не спросив ее имени. У него были светло-каштановые волосы почти до плеч, велюровая рубашка с расстегнутым воротом. Жесты его казались странными – не всегда совпадали со словами. Он снова пожаловался на погоду.

– Если тебе так нравится Лос-Анджелес, – спросила она, – что ты здесь делаешь?

Она не хотела задеть его, но он вдруг замолчал и уставился на нее. В его глазах, серых, почти безжизненных, не читалось ни раздражения, ни эмоций. Ей это напомнило четырехлетнего ребенка, который игнорирует неудобный вопрос.

Он перешел на тему споканских женщин, заявив, что те чопорны, отсталы и встречаться с ними – мука. Он сказал, что дома, в Лос-Анджелесе и Вегасе, женщины к свиданиям и сексу относятся спокойно. Казалось, его расстраивало, что он застрял в подобной дыре.

Слушать его у нее не было времени. Через пару минут он уже жаловался кому-то в очереди – на женщин и на погоду.

Через несколько месяцев ненавистник Спокана вернулся. Теперь волосы были коротко подстрижены. В руках – корзина с бельем. И столько полотенец, что она подумала, не тренер ли он детской команды.

– Помнишь меня?

– Э-э… да.

– Я Кевин, – сказал он.

Кевин? В прошлый раз он назывался иначе. Ах да – Коко.

– Кевин Коу, – уточнил он. – Коко – это прозвище.

Теперь он вел себя иначе – дружелюбно, легко. Рассказал, что работал диджеем под псевдонимом Марк Митчелл. «Как много у тебя имен», – подумала она.

Он подошел к одной из стиральных машин, и она обратила внимание на развязность его походки, показавшуюся неестественной. Когда он вернулся к стойке, она заметила, что правая бровь у него поднята выше левой, и справа от глаза шрам.

– Моя жена, – сказал он, держа в руках пару нейлоновых чулок. Он объяснил, что живет с бывшей женой, намекнув, что у них проблемы. «Хм, – подумала Джини. – Еще один непонятый муж».

Слыхала она почти все возможные подкаты и одиноких, и женатых. Она была в расцвете сил, темно-рыжие высоко уложенные волосы, серо-зеленые зимой, а с листвой на деревьях становившиеся светло-изумрудными глаза («летние зеленые глаза» по выражению матери). Цвет лица у нее был светло-оливковый, а фигура женственная и ладная, отточенная тысячами часов теннисных кортов и верховой езды. В Испании ее принимали за Аву Гарднер. В ее жизни было всего два любовника, но десятки бойфрендов. Когда-то ей хотелось стать погонщицей скота, потом врачом или медсестрой, а сейчас она думала о замужестве и материнстве. Что исключало несчастливого в браке молодого человека Коу с раскосыми глазами, аккуратной стопкой грязной одежды и стихом болтовни.

Послушать она была не прочь. В новом приподнятом настроении он без умолку болтал о жене, казалось, его заботившей, – о том, что на самом деле женщина она очень милая, но у нее, э-э, проблемы с алкоголем. Сам он не пил – слишком высоко ценил свое тело, чтобы так над ним издеваться. При этих словах он вынул какие-то нейлоновые предметы женского нижнего белья и положил их в стиральную машину. Джини едва не рассмеялась – бедняжка казался подкаблучником. По его речам она заключила, что доминирует жена. Ладно, пусть выпустит пар. В прачечной никому нет дела.

«Кевин» стал являться дважды в неделю, всякий раз завязывая разговор. Слушать она умела всегда и не могла не признать, что он начинал ей нравиться – мягкий и жизнерадостный, он больше никогда не был таким властным, как во время первого визита. Иногда он употреблял необычно длинные или понятные лишь немногим слова. Он становился мягче, живее, старался произвести впечатление, вставлял сложные слова. Она воспринимала это как знак внимания.

Иногда он приходил неухоженным, с отросшей бородой и в спортивном костюме, иногда – напротив, говорил, что важно, чтобы она увидела его «в правильном виде – в костюмах, рубашках, туфлях».

Она удивилась, почему ему это важно. Спустя несколько дней ей передали, что он пришел весь разодетый и сожалел, что ее не было.

Весной 1979 года он продолжал все больше и больше рассказывать о себе. Принес книгу в мягкой обложке под названием «Секс в Белом доме» и сказал, что причастен к ее написанию. Она поняла, что произведение переполнено туалетным юмором и сексуальными извращениями, но решила его не осуждать. Ее взгляд упал на эпиграф:

Незрячий к морю подошел, чтоб понять, что сможет там он увидать…

Но на пляже на пустую из-под пива наступил он банку и порезал палец!

Она догадалась, что именно это эксперты называют ироничным юмором. Взглянув на страницу, она увидела, что авторские права принадлежат «Ф. Х. Коу». Она спросила, кто это.

Он замялся.

– Ну, Ф. Х. – это парень, с которым я это написал, а Коу – это я.

Она подумала, что это странный способ зарегистрировать авторские права на книгу, но о подробностях расспрашивать не стала.

Через месяц или два у Джини сложилось впечатление, что дела у него в недвижимости идут успешно, и она даже задумалась, не заняться ли этим самой. Кевин стал приходить в прачечную в костюмах-тройках европейского покроя – выглядел как модель с обложки «Пари матч» или «Вог». Он явно получал удовольствие от ее комплиментов.

– У тебя прекрасный вкус, Джини, – говорил он. – Не все в Спокане ценят изящество.

Он рассказывал, как усердно работает, и показал ей распечатанное расписание: день был разбит на пятнадцатиминутные отрезки, начиная с 5:30 утра – зарядка, затем душ, два блока завтрака. До пяти – работа, потом короткая тренировка, полчаса ужина и снова работа. В десять – строго сон. Джини невольно думала, зачем ему такая жесткая система. Неужели его жизнь настолько расползалась, что ее приходилось так стягивать? При этом в быту он казался полностью собранным – контролировал все, вплоть до малейшего движения лица.

Он часто говорил о бывшей жене, Дженнифер. По его словам, брак начал разваливаться в Лас-Вегасе – из-за постоянных ссор, из-за женщин, которые крутились вокруг него, когда он работал диджеем. Однажды, как он утверждал, она даже бросилась на него с ножом. Они переехали в Санта-Монику, пытаясь сохранить отношения, но к тому времени Дженни уже сильно пила и встречалась с другими мужчинами, и он решил развестись. Вернувшись в Спокан, он, по его словам, узнал, что она окончательно опустилась – «алкоголичка, болтающаяся по Южной Калифорнии», – и из жалости с помощью своего друга Джея Уильямса устроил ее возвращение домой.

Джини слушала, как он рассказывает, как его мать радовалась разводу и как пришла в ярость, когда они снова сошлись. По его словам, мать только недавно начала с ним разговаривать после долгого молчания. Он утверждал, что не любил жену, но чувствовал ответственность. Она – алкоголичка, и, по его мнению, изначально не должна была с ним связываться.

– Ни одна женщина не должна.

– Почему? – спросила Джини, уже с интересом.

– Это мой образ жизни. Я такой человек.

Ей стало любопытно, что за этим стоит. Он начал казаться ей симпатичным – немного зависимым, немного зацикленным, но явно незаурядным. Когда он пожаловался на проблемы с деньгами, она сама предложила ему занять. Через несколько дней он попросил триста долларов. Это было больше, чем она рассчитывала, но она решила, что это пойдет ему на пользу.

Вскоре после этого он сказал, что будет появляться реже – собирается сосредоточиться на недвижимости, а стиркой займется жена. Когда он ушел, Джини неожиданно почувствовала пустоту. Она подозревала, что ее чувства вышли за рамки дружбы.

11

Дженнифер Коу плюхнулась в мягкое кресло и через всю комнату уставилась на мужа. После нескольких месяцев разъездов по городу на своем серебристо-сером «Понтиаке Гран-при» он не продал ни квадратного дюйма недвижимости, а теперь захотел взять в аренду новый «Олдсмобиль».

– Что не так с «Гран-при»? – спросила она.

– Ничего, ерунда, – сказал он, возбужденно шагая по комнате. – Я буду ездить на новой машине, а ты можешь взять «Гран-при».

– У нас будет две машины?

– Нам необходимы две машины! Я стану крупнейшим риелтором в Спокане! Слушай, у меня есть планы, идеи…

Его голос жужжал на заднем плане, пока она размышляла об их финансовом положении. С работы в Центре по уходу за больными Св. Иосифа ей пришлось уволиться – ее начали преследовать сборщики по кредитным картам, а монахинь беспокоили частые звонки Рут Коу. Другую работу Дженнифер так и не нашла, и они месяцами не платили по счетам.

– Пупсик, больше никаких поездок на старых грязных автобусах! – говорил Фред. Он описывал выбранную машину:

– Новенький «Торонадо», белоснежный, с кондиционером…

– Стоимость аренды?

– …Кассетный магнитофон, кондиционер, колонки по всему периметру, красные кожаные сиденья, подсветка салона, электрические стеклоподъемники.

– Какой ежемесячный платеж?

– Ой, не знаю. Двести восемьдесят, триста.

– Фред, мы разорены!

– Это вопрос перспективы, – произнес он и пустился в длинное объяснение.

Слушать она перестала на слове «эпистемологический», одном из его любимых. Что оно значит, она не знала – и сомневалась, что знает он. Она не перебивала его до конца этой зажигательной речи. Спорить с ним бесполезно: он все равно сделает по-своему, а потом заставит ее согласиться своим «превосходящим» интеллектом.

Вскоре она услышала стук его пишущей машинки. На мгновение он стих – Фред громко выругался из-за ошибки и вставил новый лист. Через некоторое время он показал ей свою последнюю работу: письмо на бланке «Спокан Метро Гроув», подписанное «Экс. Дрю Батлер», с советами мэру Эйрвей-Хайтс готовиться к масштабному росту города. Ей хотелось спросить, какое это имеет отношение к заработку, но она промолчала.

Когда весна сменилась жаркими сухими днями типичного споканского лета, Дженнифер чувствовала себя все более подавленной и оторванной от реальности. Еще в Лас-Вегасе она обращалась в психиатрическую клинику из-за депрессии, и врач тогда сказал ей: «Найдите себе занятие». Не нашла она его ни тогда, ни сейчас. Жизнь с Фредом Коу была работой на полную ставку. Все силы уходили на попытки его понять, и сейчас она была к этому не ближе, чем до развода в 1976 году.

Она отправилась искать работу на «Гран-при», но бензин был на исходе, а кредитную карту им аннулировали. Она коротала время, отбивая мячи для гольфа в ведро, и вдруг заметила, что звук удара будто исчез. Она заходила в бинго-клуб и даже не покупала карточку. Часами сидела у постели сестры Сони – удивительно терпеливой женщины с ревматоидным артритом, – и еще чаще навещала мать, эмоциональную опору всей семьи. Дженнифер любила и доверяла им больше, чем кому-либо, но не могла смириться с тем, что ее брак снова трещит.

Иногда она просто шла пешком три мили до дома родителей и обратно – лишь бы занять себя. Однажды она зашла в бар.

12

Первую годовщину нападения Лоис Хиггинс провела, размышляя, как дальше жить. Да, у нее была Бекки – милая Бекки, ей почти два года, любимый, прелестный ребенок, – но в остальном жизнь казалась пустой и лишенной смысла.

Усилием воли она позволяла мужу близость по вечерам – раз в месяц или около того. Если он дотрагивался до ее плеч – чувствительной области, за которую хватался нападавший, – у нее начинался спазм удушья, иногда переходивший в приступ астмы, так что она сомневалась, сможет ли сделать следующий вдох. Глаза Эла напоминали ей глаза того человека – в этом и была проблема.

Она думала, что это за жестокая насмешка судьбы. Неужели нельзя было хоть чем-то отличить одно лицо от другого? Она читала о психологических последствиях войны и была уверена, что у нее что-то похожее на посттравматическое состояние.

Стоило Элу взглянуть на ее плечи, как она хватала Бекки и прижимала к себе. Ничто другое не могло ее успокоить.

Близость не приносила ей радости. Проще было почитать книгу и съесть яблоко. Она говорила себе, что ни один человек с чувством собственного достоинства не должен жить в таком постоянном напряжении.

Она вспоминала свою первую попытку уйти из жизни – горсть таблеток, после которых она осталась жива. На этот раз, думала она, нужно все продумать иначе. Она отвезет Бекки к матери, поцелует их обеих на прощание, а потом вернется домой и сделает так, чтобы все наконец закончилось.

13

Я обожаю женщин… и они обожают меня. Мне повезло – женщины всегда были ко мне очень привязаны. Над этим даже шутили родные.

Джини Перхэм подняла глаза от стойки прачечной и увидела знакомое лицо. Прошло всего два или три дня с тех пор, как Кевин Коу объявил, что стирать теперь будет его бывшая жена, – и вот он снова здесь, с полной корзиной: грязная одежда, как обычно, аккуратно сложена. Она удивилась:

– Я думала, ты мне сказал…

– Проспорил, – смущенно усмехнувшись и показав ровные белые зубы, ответил он.

Джини была рада. Он сел и продолжил с того места, на котором остановился: говорил о Дженнифер, о том, как пытался ей помочь, и, конечно, между ними не было и никогда не будет ничего физического. Печально об этом говорить, но бедная женщина сильно пила. Когда он уходил, Джини коснулась его руки. Он казался таким измученным.

Она часто о нем думала. В этом человеке она видела какую-то фундаментальную порядочность, несмотря на все его странности – вроде аккуратно сложенного грязного белья и постоянной смены внешности. Когда он несколько дней не появлялся, она скучала. Потом, одним теплым апрельским вечером, к прачечной подъехала его машина, и она каким-то образом поняла, что он приехал пригласить ее на свидание. Эта мысль ее воодушевила.

Он подождал, пока она закончит с клиентом, и застенчиво пригласил ее на ужин. Она вспомнила, что у нее назначена встреча с подругой.

– Я не могу, – сказала она. – Мне… жаль. Я бы с удовольствием.

Он похлопал себя по груди:

– Ты разобьешь мне сердце. Я давно хотел это сделать.

– Послушай, – сказала она, уже злясь на себя за уступчивость, – может, я смогу перенести встречу.

Он забрал ее, когда прачечная закрылась в десять. По дороге в Саут-Хилл он гнал так, что она держалась за ручку двери.

– Пожалуйста, – сказала она спустя некоторое время, – можно немного медленнее?

Ей не хотелось показывать страх – она и сама ездила быстро, как большинство местных, – но это было уже опасно.

– О, конечно! – ответил он.

Через пару минут они снова мчались.

Они поужинали в кафе «Сан-Режи», уютном месте с хорошей кухней и теплой атмосферой. Джини не хотелось, чтобы он еще глубже влезал в долги, поэтому она заказала омлет. Он же, к ее удивлению, набрал целую кучу блюд, включая десерт – слишком много для человека, который утверждает, что сидит на строгой диете.

Он обезоруживающе откровенно рассказывал о себе, пока она рисовала на бумажной скатерти. Он признался, что давно к ней тянется. Пообещал, что однажды отвезет ее на шоу в Лас-Вегас, прокатит по ночному Беверли-Хиллз, побежит с ней по песку в Санта-Монике на закате.

– Ты пытаешься произвести на меня впечатление? – спросила она.

– Ну… да.

Ей понравилось, что он не стал выкручиваться.

– Не старайся. Ты уже произвел на меня впечатление. Ты сам, а не то, что ты можешь мне предложить.

За кофе он положил руку на ее. Это было правильно – точно и вовремя. Когда-то она боялась стать разлучницей, но сейчас не чувствовала вины. Его брак был мертв – он ясно дал это понять. Сначала она сомневалась, но его история казалась логичной. В то время, когда многие мужчины убегали от проблем, он, как ей казалось, шел им навстречу. Его порядочностью трудно было не восхищаться.

После кофе он сказал, что должен отвезти ее домой – не хотел злить Дженнифер слишком поздним возвращением. Может быть, когда-нибудь все изменится.

Он высадил Джини у дома ее больной матери, где она собиралась провести ночь. Идя по лужайке, она почувствовала легкое головокружение. После долгой череды рукосуев и приставал она наконец встретила джентльмена. То, что он красив, высок, атлетичен, казалось уже лишним. Он не был изящным – скорее неуклюжим, с чуть переваливающейся походкой, – но эта неловкость делала его даже привлекательнее. Впервые за много лет мужчина ее по-настоящему возбуждал.

Когда она вошла в дом, мать спала. «Слава Богу», – подумала Джини. В последнее время шизофрения обострилась: мать могла без причины выгнать ее, потом звать обратно, плакать, извиняться, терять нить мыслей. Она обнимала Джини, плакала, потом плакала Джини – до следующего всплеска агрессии.

Хуже всего было то, что Ширли Перхэм оглохла. Ее некогда красивое лицо распухло от лекарств, язык стал тяжелым, неповоротливым.

«Спи, мама, – подумала Джини. – Пусть тебе снятся прежние дни».

Когда-то мать была счастливее всего, помогая другим. Теперь эта самая заботливая женщина едва могла помочь себе. Джини не считала ее обузой – скорее попавшей в беду близкой подругой. Самой близкой. Она поцеловала ее в щеку и пошла домой, думая о Кевине.

Через неделю они снова встретились. Все повторилось: разговор, ужин, быстрая езда. Он сказал, что теперь будет занят – крупные сделки, проблемы с женой. Джини сказала, что подождет.

Через два дня, едва она пришла в прачечную, позвонила соседка матери. Что-то случилось. Может ли она срочно приехать?

Когда она подъехала, перед домом стояла патрульная машина с мигалками.

– Что произошло? – спросила она полицейского.

– Женщина в доме выстрелила себе в грудь.

Она попыталась войти, но он остановил ее.

– Я ее дочь, – настаивала она.

– Опечатано, пока не уедет коронер, – вежливо сказал он. Соседка крепко держала ее. Краем глаза она увидела, как через входную дверь вкатывают носилки.

Полицейский показал ей предсмертную записку: «Я верю в реинкарнацию. Я глухая и не хочу стареть со всеми этими проблемами, включая психические заболевания. Я ухожу. Пожалуйста, – я извиняюсь, – прости меня». Там же было нацарапано предложение для ее собственной матери, бабушки Джини: «Ты знаешь о договоренностях».

Это были последние слова ее самой близкой подруги.

После похорон Джини вернулась в дом матери и легла на ту самую кровать. Дом был пуст, и сначала ей стало страшно. Потом она закричала:

– Мама, я злюсь. Я очень злюсь на тебя. Зачем ты так поступила? Я бы тебе помогла! Я бы осталась с тобой! Мне все равно, что ты глухая – я была бы твоими ушами!

Слова перешли в рыдания.

Постепенно Джини смирилась с тем, что произошло. Она не пыталась это оправдать или объяснить – просто приняла как факт, с которым теперь нужно жить.

Она знала, что будет скучать по Ширли Перхэм – не постоянно, а всплесками, горько-сладкой тоской.

Кевин позвонил и предложил помощь. При встрече он сказал, что обеспокоен тем, что она не обратилась к нему. Он восхищался ее силой, ее выдержкой и сказал, что ценит независимых женщин, умеющих справляться с кризисами. Джини начала думать, что он ищет именно такую женщину.

В 22:15 в последний день апреля 1979 года молодая женщина бежала трусцой по тихим улицам Саут-Хилл. На пустом перекрестке мужчина попытался сбить ее с ног. Она вырвалась. Позже она описала нападавшего: белый мужчина, около двадцати пяти лет, рост около 188 см, около 80 кг, каштановые волосы средней длины, уложенные феном или завитые, армейская куртка хаки, светлая рубашка и джинсы. Он пытался засунуть ей руку и пальцы в горло.

14

Еврейский бизнесмен из Лас-Вегаса интересовался инвестициями в массажный бизнес.

Я тщательно изучил рынок. Они решили, что я просто сексуально озабоченный – не понимая, что у меня исключительно деловой интерес.

Персонал «Логова тигра» вечно подкалывал «массажистку» Мисти – как она вообще попала в этот бизнес. Проработав шесть месяцев, она и сама уже могла оценить юмор. Должно быть, ее считали совсем зеленой. Можно ли быть наивнее?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Не лучшее время (Здесь и далее прим. ред.)

2

Вторник считается тяжелым днем.

3

Тетушка Мэйм – героиня одноименного романа Патрика Денниса, эксцентричная и экстравагантная светская дама, ставшая символом богемной, демонстративно свободной жизни.

4

Зельда Фицджеральд – американская писательница и художница (1900–1948), жена Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, одна из самых ярких и импульсивных фигур эпохи джаза.