Возвращение

«Да поможет нам дух солнца, окажет милость дух огня. И не прогневается, и защитит нас дух воды. Да спасет нас от болезней и хвори дух ветра», — невольно всплыла в сознании Андриана древняя молитва язычников, которую и поныне можно было изредка услышать в самых глухих северных селениях. У того призыва имелось и продолжение, но его диакон дословно не упомнил. В памяти запечатлелось лишь главное: смысл заклинания сводился к тому, дабы четыре великие стихии — солнце, огонь, вода и ветер — оберегали людей от всякой напасти.

Не менее удивительным и тревожным оказалось содержание грамоты, которая, судя по всему, сопровождала эти ценности в пути. «В лето 6991-е по указу архиепископа Новгородского Сергия из качимской часовни переданы в дар московскому князю Ивану Третьему четыре камня-разноцвета», — шепотом прочел клирик старую дарственную.

Отчего их решил поднести государю глава новгородской церкви, Андриану было в общих чертах ясно. Историю, любовь к которой еще с отроческих лет привил ему дед Иван, он знал хорошо. Ему было известно, что после окончательного покорения Новгорода Иваном Васильевичем, в вольный город стали присылать из Москвы не только грозных наместников, но и высших церковных владык. Первым среди таковых и стал епископ Сергий. Из летописей, с которыми Андриану посчастливилось ознакомиться в кладовых, он знал, что спустя всего несколько месяцев правления, Сергий лишился рассудка. Его тихое помешательство не прошло бесследно — странные, а порой и вовсе нелепые указы архиепископа вызывали, мягко говоря, недоумение среди клира и паствы.

Последней каплей, поставившей крест на его служебном поприще, и стало это безумное распоряжение: отправить «языческих богов» в дар Ивану Третьему. Каким путем весть о камнях, хранившихся при церкви в лесной глухомани, дошла до владыки — Бог весть. Как неясно было и то, зачем помраченный умом пастырь удумал послать их великому князю. Стало ли то плодом случайности, злого умысла али чьей-то небрежности? В конце концов, возможно, кто-то из хитроумных новгородцев таким образом хотел окончательно сгубить обезумевшего владыку. О том в летописях прямо сказано не было. Как не поминалось и о том, что сталось бы, попади этот языческий дар в руки глубоко верующего Ивана Васильевича. Об этом Андриан мог лишь догадываться: наверняка полетели бы головы всех причастных к столь дерзкому и кощунственному «подношению». И первым на плахе оказался бы сам несчастный Сергий. Видать, нашлась-таки в ту пору светлая голова, которая взвесила все последствия. Потому и не достиг подарок Москвы, застряв за надежными стенами древнего устюжского монастыря. А может, всё вышло куда проще: мала была коробочка, вот и затерялась в дорожной суете.

Сомнений в том, как поступить с нежданной находкой, у Андриана не возникло. В тот же день он отнес шкатулку со всем содержимым в церковь Вознесения, известив о деле настоятеля Иоанна. Текст же старой грамоты он предусмотрительно переписал в свою книжицу, рассудив, что такие сведения могут со временем оказаться полезными. Настоятель отнесся к камням на диво спокойно: он порешил, что за давностью лет грамота силу свою утратила, а посему и тревожить Москву надобности нет. Великой ценности в них отец Иоанн тоже не приметил и велел Андриану убрать шкатулку в кладовую. Однако перед тем как клирик покинул келью, старец придержал его за плечо и негромко произнес:

— По старым преданиям, задолго до крещения нашей земли в здешних лесах обитало множество племен языческих. Одно из них звало себя тоймичами. Верили они истово, что в камнях подобных живут святые духи. По их убеждению, даже один такой камень-самородок надежно охранял жилище от всякой невзгоды. А все четыре могли уберечь от гибели целое племя. Ежели народ по какой-либо причине с оберегами расставался — в их селения неизбежно приходила большая беда… Коли будет Богу угодно, так обереги эти следует вернуть обратно.

С этими словами он осенил Андриана крестным знамением и отпустил от себя.

После пожара митрополит Ростовский и Ярославский милостиво пожаловал Михайло-Архангельской обители грамоту на возведение новой каменной церкви. Но из-за великой скудности монастырской казны возрождение святыни тянулось медленно и трудно. Начатые работы то и дело замирали, стройка стояла месяцами, покуда вновь не находились малые крохи средств. Лишь недавно забрезжила твердая надежда на успех. На помощь, как уже бывало в лихую годину, пришел богатый устюжский гость Никифор Ревякин. Именно на его деньги, вырученные в основном от продажи драгоценной сибирской пушнины, ранее была возведена на Торгу первая каменная церковь — Вознесенская, где ныне и нес службу Андриан. Ревякин пообещал ссудить немалые средства, дабы выстроить собор Михаила Архангела величественным, пятиглавым и с высокой шатровой колокольней, коей не было бы равных в округе.

Много часов провел Андриан в хранилище Вознесенской церкви, при свете огарка пытаясь отыскать в спасенных свитках хоть малую зацепку, касающуюся его семьи. И труды его не пропали зря. В летописи о знаменитом новгородском походе на Орлец Андриан обнаружил подробные записи об осаде Устюга. Из приложенных к ней потемневших грамот он узнал имена тех, кто принимал участие в тех сражениях. Сказано там было и о самих новгородцах, что сперва стояли в Устюге, а затем ушли вниз по Двине к Орлецу. Помимо местных летописей, ему посчастливилось наткнуться и на несколько выписок из новгородских «писаний», чудом оказавшихся вместе с устюжскими. Не поленился когда-то безвестный дьяк, прилежно перенося на бумагу новгородские вести. По какой причине он это делал — Андриан гадать не стал. Может, кто из местных купцов пожелал сравнить устюжскую правду с новгородской, а может, кто из владык интересовался делами вольной республики — клирику то было не столь важно.

В тех-то пожелтевших свитках Андриан и отыскал истинное подтверждение всему, о чем в детстве поведал ему родитель и что когда-то было занесено в писцовую книгу нижнетоемским служителем Порфиром Оськичем. Узнал диакон и то, что далекий предок его, искатель речного перла Фролка Цеица, был среди тех новгородцев, которые почти три столетия назад отправилось отвоевывать у московского князя городок Орлец на Двине-реке. Не поленился клирик сделать для себя подробные пометки на полях, записывая попутно имена всех, кто в том походе бок о бок с Фролкой веслом махал. Постепенно записей накопилось столько, что Андриану пришлось долго приводить в порядок многочисленные листы, связывая их меж собой. Так в его потаенных тетрадях один за другим стали появляться фамилии и прозвища вольных новгородцев, ушедших тогда в Заволочье.

В познаниях своих Андриан найденными в Устюге записками не ограничился. Направил он челобитную к самому Софийскому собору в Великий Новгород, прося тамошних грамотеев дать хоть какие-то сведения о пращуре. Надеялся он, что помимо листков, что обнаружились в устюжской летописи, в новгородских хранилищах сыщутся и иные свидетельства. И в своих ожиданиях не обманулся. Ответ от новгородского писца пришел удивительно скоро. Из него-то и узнал Андриан, что остался у того Фролки сын Евдоким, который поначалу жил в Новгороде. Прознав о кончине отца, Евдоким отправился в далекий погост Качим, к месту гибели водогляда. Там он обзавелся семьей, срубил избу и пустил корни. Недолго, впрочем, суждено ему было там жить. После смерти Евдокима вдова его с малыми чадами перебралась из Качима в Борок, что на Двине с давних лет стоит. Там и проживал их род, пока дед Иван волею случая не оказался в Великом Устюге.

Сейгот, горя желанием окончательно прояснить судьбу качимских грамот, направил Андриан прошение к настоятелю Нижнетоемской церкви. Но время шло, а ямская гоньба по разбитым дорогам до сих пор не приносила оттуда ни единой вести.

Пелагея была ненамного младше мужа — всего четыре года разделяло их появление на свет. Едва ей исполнилось шестнадцать, как отец выдал статную белокурую дочь за Андриана. Тот к тому времени разменивал уже двадцатое лето. Был он до этого женат, но первый брак продержался недолго и закончился горем. Детей с Клавдией, первой женой, завести никак не получалось. Лишь на исходе второго года замужества та забеременела, однако разрешиться от бремени так и не смогла — ушла в мир иной вместе с не родившимся дитем. Оставшись вдовцом, Андриан горевал недолго и вскоре привел в дом дочку пономаря. У Пелагеи, в отличие от покойной Клавдии, вопрос с наследниками долго не стоял: вскоре под сводами их избы зазвучал звонкий голосок жизнерадостной Фёклы. А вот дальше судьба словно отвернулась от них. Один за другим в младенчестве угасли две дочки и сын. И только на пятый раз великое счастье снова переступило порог их дома: родился Никитка.

Шесть лет миновало с того светлого дня, и нынче в семье вновь жила надежда. Петровна, как ласково звал жену Андриан, была уже на последнем месяце и со дня на день ожидала приплода. Годов ей, по мнению мужа, было еще немного — следующей весной должно исполниться тридцать пять. Потому и особых опасений за её здоровье Андриан не питал, но всё равно оберегал супругу пуще прежнего: со всеми утренними делами по хозяйству старался справляться сам, дабы дать ей лишний час покоя.

Прошло совсем немного времени, и Пелагея, придерживая тяжелый, выпирающий даже через широкую верховницу живот, неспешно подошла к столу. Перекрестившись на образа, она поблагодарила Бога за наступивший день и присела на лавку напротив мужа. Поправив сбившийся платок, она ласково посмотрела на Андриана и, робко дотронувшись до его руки, тут же её убрала, словно смутившись своего порыва.

— Скоро уж, Андриан, — тихо промолвила она и потянулась к кувшину с прохладным квасом.

— Что? — встрепенулся диакон, отрываясь от своих дум. — О чем ты, Петровна? — переспросил он.

— Спаси Бог тебя, Андриан. За ласку твою, за заботу обо мне и о здоровье будущего дитя нашего, — выдохнула она, отпив из кружки. — Скоро уж, Бог даст, разрожусь, так ты хоть по утрам поспишь подольше, не станешь у печи возиться.

— Не о том ты беспокоишься, Петровна. Мне те хлопоты вовсе не в тягость, — мягко возразил муж. — Ты о себе да о дитяти думай. Вчера в старой бане, в которой ты мне когда-то Никитку подарила, Карп Чупров каменку по-новому переладил да окольницу светлую вставил. Так что там младенца принимать станем, в тепле да покое.

Андриан не считал себя человеком суеверным, но так уж вышло, что именно в старой баньке, которую он не раз порывался разобрать на дрова, благополучно родились и Фёкла, и Никитка. Новая же постройка не принесла семье радости, потому как дети, появившиеся в ней на свет, прожили недолго. Вот и решил диакон, что грядущие роды должны пройти в намоленном, старом месте.

— Твоя правда, Андриан, как решишь так и будет. К ней и от крыльца ближе идти, ежели прижмет, — покорно согласилась Пелагея.

Вслух о кончине деток она поминать не стала, к чему бередить старые раны. Муж верно всё рассудил. Ей самой эта мысль о старой бане в голову не раз приходила, но наперёд сказывать Андриану она опасалась. У мужа и без того забот да хлопот через край. Посему Пелагея лишь втайне надеялась, что Андриан сам к тому придет.

— Может за рассолом сходить? Голова пуста с утра, не сообразил, — спросил Андриан.

Он собирался встать, но Пелагея удержала его.

— Сиди, Андриан. Я после попью. Не что и делала. Сама схожу. Сегодня вёдро кабыть намечается, так у печи обряжусь, дай Бог, и вынесу с сундуков все на улицу. На вешала развешу. Посохнет с зимы, да поветреет пусть.

— Ты бы… — начал было Андриан, но Пелагея воспротивилась.

— Не удерживай. День хороший, так надо шевелиться. Никитку хочу сводить к Тимонихе. Пусть живот посмотрит. Который день уж жалиться. Провошкалась сколько времени, а тряпиц чистых к Петрову дню так и не припасла.

— К Петрову? — удивился Андриан.

— Думаю я, что дитя наше аккурат к этому празднику на свет Божий явится, — заметила Пелагея.

— Дай-то Бог, дай-то Бог.

— А ты все меня оберегаешь, а сам вон ни свет ни заря уж на ногах. Как муравей трудишься денно и нощно.

Диакон вздохнул, пожал плечами и промолчал.

— Ты рыбника не поел совсем, — видя, что муж заканчивает с трапезой, проговорила Пелагея. — Когда еще крошка-то во рту будет. То я все подле дома во дворе толкусь, а ты…

— Детишек родители за два часа до полудня в храм приведут, знакомиться станем, — пояснил Андриан. — А до того надобно мне к батюшке Иоанну поспеть. Петровна, говорил тебе вечор, али не услышала?

— Говорил, говорил Только вот запамятовала я.

— Сегодня в последнем часу дня сам Никифор Ревякин с целовальником в храме будут. Мне на той встрече всенепременно быть надобно. Архимандрит Игнатий к моему батюшке Иоанну в тот час придет о стройке рядиться. Они-то в каменном деле да в чертежах худо смыслят. И хотя невелико пока моё место в церкви, и высокого чина я еще не выслужил, но настоятель монастыря на дела смотрит, а не на сан. Он и прежде со мной по строительству всегда советовался, еще в обители. Вот и сегодня просил батюшку Иоанна, дабы меня позвал, когда Ревякин о ссуде на собор речь заведет.

— То и впрямь тот самый купец, что на храм Вознесения средства жертвовал? — уточнила Пелагея, прихлебывая квас.

— Он самый, Никифор Ревякин. На его щедрые пожертвования наш храм из камня возвели. Нынче он и Михайло-Архангельскую обитель из пепла восстановить хочет, посему у нас в приходе и соберутся о том говорить. Торговля в городе ныне идет исправно, дай Бог каждому. Рухлядь мягкую к нам со всех концов поставляют. И с Оби-реки, и с других сибирских острогов везут. На самом перекрестке архангельских и сибирских путей наш город стоит. Настоятель верно говорит, что всяк на пушнине копейную деньгу заработать может, да не всяк ей по совести распорядится. Но, слава Господу, на Руси достойных людей и с капиталом немалым в достатке. Афанасий Гусельников вон тоже в «гостиную сотню» к Никифору метит. Тоже, поди, со временем церкви в посаде ставить начнет. Оно и правильно, оно и по-христиански, когда богатство на богоугодное дело идет.

— Истинно батюшка говорит, — согласилась Пелагея.

— Я вчера для него в кладовой грамоты старые отобрал по каменному строительству. Хочу их ему показать, дабы он в течение дня их просмотрел. А из-за ребятишек малых я сегодня на службу лишь после полуденной трапезы отправлюсь. Батюшка Иоанн на то благословил.

— Как знаешь, Андриан. Уж больно ты заботлив да к чужой беде отзывчив. Бог всё видит, всё тебе зачтется. Другие-то грамотники да учителя только на Наумов день, в декабре, ребят к себе на порог пускают. А ты ради отроков заранее стараешься, с сердины лета их к книжному делу готовишь. И кажинный раз у тебя так…

— Не кажинный, Петровна. Помнится, в прошлом году серебряных дел мастера Василия Третьякова сын, Калинка, с отроком покойного Трофима Соловья Анфимом, царствие ему небесное, первый раз лишь на самого пророка Наума явились. Летом они по нужде не смогли. На Наумов день дитя должно приходить уже с мыслями об учении, а не с баловством в голове. Вот и беседую я с ними загодя, дабы до декабря месяца могли они вместе с родителями духом книжным проникнуться. Тогда и грамота легче даваться будет. Коли время и здоровье позволят, дойди сегодня до Съезжей избы. Спроси у Трифона-целовальника, как там дорога на Вагу-реку? Наладилась ли ямская гоньба с того уезда?

— Вчера Марфа с Миросницкой улицы сказывала, что торговый тракт нынче еще распутица не отпустила, — вздохнула Пелагея. — Весна-то, сам видишь, какая выдалась: всё дождь да хмарь, небо словно решето дородное. Как лед на Архангельск ушел, ямщики оттуда всего два раза и пробились. Но нынче вёдро на дворе, солнце припекает, так что высохнет колея скоро. Тогда и гоньба зачастит. Всё с Нижней Тоймы вестей дожидаешься?

— Жду, Петровна, — глухо отозвался диакон. — Душа не на месте. И вот еще что… Может, и не надобно мне раньше времени об этом заговаривать…

— Сказывай же, Андриан, что на душе камнем лежит? Не таи от жены, — Пелагея внимательно посмотрела в глаза мужу.

— Батюшка Иоанн давеча обмолвился… Сказал он, что быть мне священником со дня на день. Владыке в Ростов уже и представление ушло, — негромко произнес Андриан, сам еще не до конца веря в сказанное.

— Ну и, слава Богу! Слава Тебе, Господи! — всплеснула руками Пелагея, и лицо её озарилось искренней радостью. — Он всё видит. По заслугам твоим да по делам добрым уж давно бы тебе, Андриан, не то что простым попом, а соборным протопопом быть! Сам-то ты никогда за себя не попросишь, гордость не уймешь, так вот Господь сам все решил.

— На всё воля Божья, Петровна, — смиренно ответил Андриан, размашисто перекрестившись на образа. — Нам лишь служить да заветы Его блюсти, а чины, то дело мирское.

***

До полудня оставалось еще добрых три часа, когда во дворе Андриана объявились первые прихожане. Скрипнула дверца в ограде, пропуская Мавру Чупрову и мальчишку лет восьми. Женщина в одной руке несла тяжелую корзину, прикрытую чистым льняным полотенцем, из-под которого доносился приятный запах свежей выпечки. Другой же рукой она крепко, точно клещами, держала юнца за ладонь и выпустила его лишь после того, как плотно притворила за собой калитку.

Завидев или, скорее, почуяв незваных гостей, лениво тявкнул и тут же смолк старый хозяйский пес. Нехотя вильнув облезлым хвостом, он сделал было пару шагов навстречу, но то ли от природной лени, то ли от старости, а вернее, от того и другого разом, передумал и приближаться не стал. Немного постояв, кобель стал неловко пятиться, пока не укрылся в тени под амбаром. Оттуда он еще раз окинул пришельцев мутным взором и окончательно улегся на кем-то брошенной прелой соломе.

— Мамка, а мамка! На кой мне сдалось учение это? — ворчал мальчуган, явно приведенный во двор диакона не по своей воле. — Тятя с дядькой в кузнице с утра до ночи трудятся, железо куют. Они книг церковных не читают, грамоты никому не шлют, а разве худо мы живем? Хлеб на столе всегда имеется. Мне-то что с того учения? Ребята на улице сказывали, будто кто много знает, того Бог к себе не пускает!

Грубо расчесанные пятерней рыжие волосы то и дело спадали ему на глаза. Мальчишка сердито закидывал голову назад, пытаясь вернуть непослушную копну на место, но кудри упрямо лезли обратно.

— Будешь ныть да зудеть, отцу скажу! — строго прикрикнула мать, не замедляя шага. — Видно, березовой каши давно не пробовал, так за родителем твоим дело не станет, вмиг спину выпрямит. И Бога всуе не поминай, коли сам ленив. Головой-то не тряси, а то вечером все твои кудри под корень обкарнаю, будешь как колено гладкий.

Упоминание об отцовской руке и нежелание расставаться с длинной челкой заметно поумерили пыл парня. Он виновато взглянул на мать и пробормотал извиняющимся тоном:

— Дак я чего? Я же ничего… Я так просто, к слову пришлось. Коли велите, стану грамоту постигать, не сомневайся.

В этот миг дверь избы отворилась и на пороге показалась Пелагея. Заметив гостей, она неспешно, придерживая одной рукой тяжелый живот, спустилась с крыльца.

— Доброго здоровьица, матушка Пелагия, — поприветствовала хозяйку Мавра и низко ей поклонилась. — Мир дому вашему и здоровья всем близким.

Она легонько подтолкнула сына в спину, и тот поднял ясные белесые глаза на жену диакона.

— Доброго здоровьица, матушка Пелагия, — чинно проговорил он, стараясь не забыть произнести имя на церковный лад, как учила мать.

Пелагея в ответ приветливо улыбнулась и осенила себя двуперстным знамением.

— Гляжу, не терпится… вам первыми быть, — Она ласково взглянула на Мавру, приглашая гостей к крыльцу.

— Мишка. Мишкой его в Посаде кличут, — поспешно добавила Мавра, уловив легкое замешательство на лице хозяйки.

— Не терпится, стало быть, Мише к книгам припасть. Это дело похвальное, учение всякому во благо пойдет, — кивнула Пелагея. — Диакон Андриан уж скоро воротиться должен, в храме он. Вы его подле крыльца обождите али в учительскую горницу проходите, там прохладно.

Мавра, спохватившись, подняла тяжелую корзину, откинула беленое полотенце и протянула Пелагее:

— Тут я принесла, что Бог послал. В благодарность диакону Андриану за учение и наставление, да вам, матушка Пелагия, за доброту и великое терпение. Горшок со свежим устоем — сливками густыми, да маслица кусок, и грибов сушеных мешочек. Вчера как раз сестра с Красной слободы гостила, от своих щедрот привезла. Да вот еще два пустых горшка новых. Они в хозяйстве, думаю, ныне и присно надобны.

— Спаси Бог тебя, Мавра Семеновна, — искренне поблагодарила Пелагея, принимая дары. — Но напрасно ты так беспокоишься. Муж твой, Карп Захарьевич, нам по дому и так много подсобляет. Диакон Андриан утрось поминал, что Карп баню нам старую наладил, каменку перебрал. А с горшками то ты точно угадала: я сегодня один как раз разбила. Дитя в утробе уж на волю просится, утром шевельнулось так крепко, что я обмерла и горшок с кашей из рук выронила. О Мишкином пропитании в эту зиму не кручинься: муж твой так много для нас делает, что я сынка твоего как родного накормлю.

— Да как же можно, матушка Пелагия! Неужто мы совсем в скудости живем, чтобы сына без куска хлеба учиться отправить? — в голосе Мавры промелькнули нотки искренней обиды.

— Не серчай, Мавра. Так диакон Андриан распорядился, а значит, Богу так угодно. Не отказывай в малой просьбе мужу моему.

Мавра хотела было еще возразить, но в этот миг калитка вновь со скрипом отворилась, и во двор вбежал худощавый белобрысый мальчишка. Увидев у крыльца людей, он, не сбавляя шага, направился к ним.

— Калина? А ты-то чего здесь, егоза? — удивилась Пелагея. — Ты же прошлую зиму почитай всю в учениках ходил.

— Здоровья вам, матушка Пелагия! Диакон Андриан велел, дабы я сегодня всенепременно явился. И матушке наказывал со мной прийти, да не смогла она. Мишка, братец мой младший в жару лежит, оставить его не с кем. Вот я один и прибежал, — звонко, захлебываясь словами, выпалил паренек. — А Анфим Соловей нынче не явится, некогда ему.

— Зимой, поди, придет доучиваться? — спросила Пелагея.

— Не-е, и зимой не ждите. Совсем ему не до грамоты стало, как тятя у него преставился, — пояснил Калина, сразу став серьезным.

— Царствие Небесное Трофиму Иванову, упокой Господь его душу, — Пелагея размашисто перекрестилась. — Истинный мастер был, иконы дивные писал. Они ведь с Савватием Ермиловичем в паре работали, дружно. В саму Москву, сказывал Андриан, ездили, для царского двора заказы важные исполняли. Забыла я про Трофима-то, совсем из головы волей Божьей выпало. Нынче память часто подводит. Ведь в Москве и случился у него удар, там и схоронили на чужбине… Ну что же поделать, доля вдовья горькая. Теперь Анфиму опорой матери быть надобно, коли отца в живых нет, — вздохнула Пелагея.

— А кто еще из новеньких придет? — не унимался Калина. — А то прошлым летом закончили учиться многие, лавки опустели. Да еще и Соловей не придет…

— Сёмка, Леонтьев сын, прошлую зиму вместе с тобой «аз» и «буки» учил. Он придет, — ответила Пелагея.

— А-а-а, Каланча-то? — усмехнулся Калина. — Ну, тот явится. Ему учение пока не впрок, в одно ухо влетает, в другое выходит. А учиться ему надобно, не то тятя его в деревню навоз кидать отправит, вместо того чтобы в купеческой лавке соболями да белками торговать.

— И чего вы мальчишку Каланчой прозвали? — удивилась Пелагея, вспомнив невысокого Сёмку с копной вьющихся волос и широко поставленными, навыкате, голубыми глазами. — Он же ростом ниже тебя будет!

— Гавзова-то? — Калина пожал плечами. — Не знаю. Зовут и зовут. Может, оттого и кличут, что маленький, в насмешку. Меня вон ребятня Жаравицей прозвала и ничего, не жалуюсь. Я разве похож на кислую болотную ягоду клюкву? — парень задорно фыркнул. — А кто еще нынче придет? С нашей улицы ребята будут али с окраин?

Пелагея добродушно посмотрела на шустрого, не по годам развитого мальчугана.

— Скоро диакон Андриан воротится, и всё сами узнаете. Вы в учительскую горницу проходите, нечего на пороге стоять. Калина, проводи гостей, ты тут всё знаешь.

— Пойдемте, — важно произнес Калина, оборачиваясь к Мавре с сыном. — Меня, стало быть, Калиной звать. А тебя как? — спросил он, с интересом разглядывая рыжего Мишку.