Возвращение

Тяжелая дверь в дом захлопнулась, и голоса детей стихли.

Остальные приглашенные тоже не заставили себя долго ждать. До полудня оставалось чуть более двух часов, когда во двор быстрым шагом вошел диакон Андриан. Первым делом справившись о здоровье жены, он проследовал к гостям. Как и было уговорено, Пелагея уже рассадила ребятишек у длинного стола на лавке вдоль окон. Поближе к учителю примостились «старики» Семка с Калиной, кои уже не первую зиму грызли науку. Далее, озираясь по сторонам, сидели будущие первогодки. Родители расположились на лавках у противоположной стены. Между ними и детворой оставался узкий проход, на краю которого, подле красного угла, и встал диакон Андриан.

— Слава Господу, что нашлось у вас время прийти. Долго я вас томить не стану, — начал он негромко. — Кто со мной еще не знаком, скажу: зовут меня диакон Андриан. Бог милостиво дал мне возможность служить Ему, что я и творю в храме Вознесения. Кто из вас, отроки, ведает, где расположен этот храм Божий?

Священник медленно обвел взглядом притихших ребятишек и сразу приметил, кто из них готов к ответу, а кто прячет глаза.

— Ну, вот хотя бы ты, — он указал рукой на круглолицего мальчугана с приметным родимым пятном на щеке. — И запомните, отроки: прежде, чем учителю ответ дать, всегда надобно встать в полный рост. Этим вы почтение к Богу и слову Его показываете в первую очередь. Ну, так что скажешь?

Андриан пристально, с добрым прищуром, посмотрел на будущего ученика.

Мальчишка медленно поднялся, бросил взгляд на сидящую напротив мать и, уловив в её глазах одобрение, посмотрел на учителя.

— То рядом с торговыми рядами, — ответил он, глядя на Андриана ясными карими глазами. — Как мимо лавок с Богословской площади пройдешь, так сразу и храм видать. Торговой площадью то место в нашем конце величают, — договорив, мальчишка густо залился краской.

Он уже хотел сесть обратно на лавку, но учитель властным жестом его упредил:

— Погоди, не спеши. Звать-то тебя как, отрок?

Тот снова скосил глаза на мать и смиренно опустил голову

— Авдеем кличут. Сын я Савватия-личника, — негромко, но с явной, неподдельной гордостью в голосе проговорил он.

— Хорошо, Авдей. Молодец, что о родном городе ведаешь не понаслышке. А скажи мне еще: родовая фамилия у твоего рода-корня имеется? Или с прозвищем каким мирским живете? И в каком таком конце Устюга двор ваш стоит? — продолжал расспрашивать Андриан, примечая смышленость малого.

На этот раз Авдей на мать оглядываться не стал, ответил сразу и твердо:

— В Леонтьевском конце двор наш, почитай, напротив самого детинца. Фамилия родовая тоже имеется — Пластинины мы. А в народе нас издавна Оськичами кличут. Восемь лет от роду мне сейгот аккурат стукнуло.

Он явно хотел добавить что-то еще, но Параскева, сидевшая напротив, строго оборвала сына:

— Ты прости его, диакон Андриан, за излишнюю разговорчивость, — и, повернувшись к Авдею, с укором заметила: — Сынок, ты бы отвечал внятно да только о том, о чем тебя спрашивают. Ты бы еще, как кошку домашнюю кличут али борова в хлеву, здесь выложил! Не отнимай попусту время у наставника и мать перед Господом не позорь невоздержанностью.

— Да ничего, матушка, пустое. Отрок он наблюдательный, то во благо, — примирительно улыбнулся Андриан. — Ты ведь Савватию Ермиловичу женой приходишься, матушка сего молодца? Правильно ли я понял?

— Мать я ему, диакон Андриан, истинно мать. Параскевой звать. Жена Савватия Пластинина я.

— Интересно, матушка, очень интересно… — протянул Андриан.

В памяти его мгновенно всплыла пожелтевшая выписка из писцовой книги Нижнетоемской волости, где некто Порфир Оськич сообщал, что предок диакона Фролка Цеица сгинул в реке в лето шесть тысяч девятьсот седьмое.

— Оськич, значит… — еле слышно, одними губами прошептал он, пораженный совпадением.

— Чего ты молвил, батюшка? — переспросила Параскева, и Андриан оторвался от внезапных воспоминаний.

— Всё хорошо, говорю, с твоим сынком. Присядь, Авдей, покуда. И ты присаживайся, матушка Параскева, — проговорил он, возвращаясь к делу. — Знаком я с Савватием Ермиловичем, знаком я с ним лично. Золотые руки у мужа твоего и голова светлая. Он ведь до самой кончины Трофима Соловья, упокой, Господи, его душу, с ним вместе трудился. И скажу я вам: лики святые да телеса у вашего батюшки выходят не хуже, чем на самых древних, намоленных иконах. Трофим-то, при всем уважении, всё боле по узорчатой росписи преуспевал, а вот само письмо иконное у Савватия Ермиловича лучше выходит, — задумчиво заключил Андриан.

— Истинно красивые. Я видел… — еле слышно прошептал Калинка Третьяков, что, впрочем, не укрылось от учителя.

— Калина, бери с полки церу да писало, — распорядился Андриан. — Станешь сегодня моим помощником: записывай всякого отрока, кто нынче учиться начнет с тобой и Семёном.

Мальчишка пулей соскочил с лавки. Бережно взяв с полки покрытую воском дощечку, он с торжественным видом вернулся за стол. От гордости за столь важное поручение Калина не утерпел и, улучив миг, чувствительно ткнул локтем в бок своего соседа по лавке.

— Вот так-то, Каланча! — победно усмехнулся он, едва шевеля губами.

— Ах ты, Жаравица кислая! — не выдержал тот и, вскинувшись, замахнулся кулаком на обидчика.

Андриан, заметив неладное, тут же оказался подле мальчишек.

— Семён, ты никак слово молвить желаешь, коли руку так высоко поднял? — спокойно, но строго спросил он.

Гавзов тут же вскочил. Вставая, он еще больше выделился среди сверстников своей малорослостью. Опасливо косясь на Третьякова, Семён понуро опустил глаза.

— Прости меня, диакон Андриан… бес попутал, — тихо пробормотал он.

— У Бога прощение испрашивать надобно, Семён. Он простит, коли раскаяние в сердце истинное. А руку на ближнего поднимать — дело греховное, негоже так поступать. Впредь держи себя в руках, как и подобает ученику, который уже одну зиму премудрости у меня обучался. Вы с Калиной сейгот уже вдругорядь за стол садитесь, стало быть, во всем пример должны первогодкам показывать.

— Понял, диакон Андриан, — почти неслышно ответил Семён.

Учитель ласково тронул мальчишку за плечо, давая знак сесть.

— А матушка твоя, Ульяна, отчего нынче не пожаловала?

— Тятя по купеческим надобностям на стругах за товаром отправился и её с собой взял, — пояснил Семён, оправляя рубаху. — А бабка Нюрка, что при доме осталась, наотрез идти отказалась. Говорит, ноги у неё больно крутит.

— У Леонтия Яковлевича круглый год заботы торговые, — кивнул Андриан. — Но на дела богоугодные он ссуду завсегда дает, не скупится. Трудно ныне всех разом собрать в страдную пору, да видать, Богу так угодно, а нам лишь волю Его исполнять полагается. В прошлую зиму, — учитель обратился к остальным, — учился здесь Анфим Соловей. Большие способности к грамоте отрок показал, прилежанием многих превосходил. Но посетила их дом беда: не стало более кормильца и отца. Царствие Небесное Трофиму Иванову. Теперь Анфиму матери опорой быть должен. Даст Господь, может, через год-другой и воротится к учению.

Андриан выдержал паузу, оглядывая притихших отроков, и продолжил:

— Вы знаете, отчего я принимаю вас именно в этот день, в разгар лета. Но напомню еще раз, дабы в ваших головах порядок был. Постигать грамоту, письмо и цифирь мы станем с первого зимнего месяца. Будем вместе к заутрене ходить, Слову Божьему внимать. Являться на учение надобно затемно, за час до восхода солнца, и на погоду, будь то вьюга али мороз лютый, снисхождения не ждите. Ученье станет длиться весь день и заканчиваться лишь спустя два часа после заката. Так положим на весь декабрь, сиречь студень. Как наступит просинец — январь по-латыни, часы занятий малость изменим.

Священник нахмурил рыжие брови:

— В течение дня мне порой надобно будет оставлять вас одних ради иных богоугодных дел в храме. На это время за старшую с вами пребудет матушка Пелагия. Ежели от неё хоть одна жалоба поступит на нерадение али озорство… лучше ведите себя смирно, будто я рядом. Во время уроков трапезничать запрещаю, для того выделим особый час. Где во дворе отхожее место находится, вам покажут Калина с Семёном.

Андриан вопросительно глянул на Третьякова и Гавзова, и те, выпрямив спины, согласно закивали.

— С Наумова дня к книгам приступят шестеро. Двое, Семён Гавзов и Калина Третьяков, как я уже сказывал, вторую зиму станут грамоту постигать. Степан Пономарев, Авдей Пластинин и Миша Чупров начнут учение с самого начала, с азов.

— А как же мой? — подала голос молодая женщина, сидевшая с самого края, поодаль от остальных.

— Не стоит переживать, Федосья Ивановна. Господь о каждом помнит, — мягко отозвался учитель. — Шестое и последнее место в нашей школе, взамен выбывшего Анфима Соловья, по праву займет Григорий Ларионов. Только вот что-то я не вижу его среди нас?

— Занемог он, диакон Андриан. Заболел Гришка, второй день в жару лежит, — оправдывалась мать. — Не обессудь на нас, батюшка. Я всё, что здесь услышу, сыну слово в слово перескажу. Муж мой, Иван Ефимьевич, сам думал сегодня прийти, да воевода Ефим Федорович третьего дня его по важной надобности в Вологду отправил.

В голосе жены земского старосты Ларионова звучало столько неподдельного сожаления и горечи, что Андриан даже слегка смутился своей строгости.

— То ничего, дело житейское. Пусть сил набирается да выздоравливает, — примирительно молвил Андриан. — Как поправится Гришка, так слово в слово передадите ему мой наказ. А мужу вашему нижайший привет от меня, как воротится из поездки. Воевода наш, Ефим Федорович, нрава неспокойного. С ним службу нести — дело непростое, не всякому под силу. Времени и терпения, окромя уменья, она требует великого. Но, слава Господу, у Ивана Ефимьевича всего этого в достатке имеется.

— И я Гришке всё перескажу, диакон Андриан! — внезапно подал голос чернявый мальчуган и в тот же миг вскочил с лавки, едва не опрокинув соседа. — Мы ведь рядом живем, забором к забору. П-пономаревы мы, а м-меня Степаном кличут. Десяти годов от роду мне сейгот, — слегка заикаясь от волнения, добавил он.

— Истинно так, близко живем. Двор их стоит прямо напротив нашего, через дорогу, — подтвердила сидящая рядом с Федосьей женщина, ласково глядя на кудрявого черноглазого паренька. — Меня родители Марией нарекли. А ребятишки наши неразлучны, всё вместе рыбу на Сухоне удят. Степку моего Бог памятью не обидел. Всё расскажет Грише: и наставления твои, Андриан, и правила. Ты уж в том не сомневайся.

— Я тоже ему поведать могу, — не выдержал Авдей Пластинин, подавшись вперед. — Мы вместе на реку ходим — и Гришка, и Степка, и я.

Цеица ненадолго замешкался, поглаживая рыжую бороду и силясь вспомнить, на какой мысли оборвалась его речь.

— Хорошо, хорошо, соколы… Стало быть, шестеро у меня сейгот учеников в горнице будет. Всех ли ты в список занес, Калина?

— Всех до единого, диакон Андриан, — гордо ответил мальчишка и протянул учителю церу, испещренную неровными каракулями по темному воску.

— Добро. Так вот, слушайте мой главный наказ, — голос священника зазвучал торжественно. — Хотелось бы мне, чтобы ученики мои чтили и почитали не только батюшек с матушками, но и давних своих предков. Тех самых, от коих берет начало ваш род. Без знания истории государства нашего, как и без почитания тех, кто дал вам саму возможность дышать и служить Богу, нет у Руси будущего. А посему каждому отроку надобно ведать дедов и прадедов своих. Помнить, откуда ваши родоначальники, где землю пахали и кому службу несли. Вот и постарайтесь в Наумов день поведать мне о них — кто сколько разузнать сможет. Богу иной раз и малого довольно, ежели за тем малым истинное старание и усердие стоят. А родители и старики ваши в этой Божьей просьбе станут вам первыми помощниками.

Священник обвел пристальным взором притихших детей и, обратившись к их матерям, добавил вполголоса:

— Приоткрою вам и мою тайну. Я много лет внимательно читал старые свитки об истории нашего городка и о людях его, и ныне продолжаю по крупицам собирать. Ежели нужда возникнет, то рассказы отроков я и своими познаниями дополню. Вот с памяти родовой мы и начнем нашу учебную зиму.

— И нам, диакон Андриан, тоже про дедов сказывать надобно? — поднявшись и шмыгнув носом, озадаченно спросил Калина.

Диакон строго взглянул на мальца и с укоризной заметил:

— Видно, летнее солнце на твою память, Калина, худо действует, всё из головы выветрило. Тебе, отрок, напомню, а всем новеньким вперед наука будет: прежде чем говорить что-то али спрашивать, вы станете поднимать руку вверх. А я уж, ежели сочту надобность, дам дозволение.

Мальчишка понуро опустил глаза и тихонько присел на край лавки.

— О родоначальниках знать должно всем без исключения. В прошлом году я вам такого задания не давал. А сейгот даю, — уже мягче добавил Андриан. — Ну, вот и всё, о чем я хотел с вами потолковать. Интересно мне было на будущих учеников взглянуть да на вас, матушки. Может, кто спросить о чем желает? Спрашивайте, я послушаю и отвечу с Божьей помощью.

Первым нетерпеливо вскинул руку Авдей Пластинин.

— Ну, говори, отрок, слушаю тебя, — кивнул Андриан.

— А ежели я и так ведаю, диакон Андриан, отчего нас Оськичами кличут? И как звали дедку моего самого что ни на есть древнего, тоже знаю. То мне, выходит, можно в Наумов день не приходить? — с надеждой в голосе спросил Авдей.

— Во-первых, приходить надобно всем, — наставительно произнес учитель. — А во-вторых, то, что ты уже кое-что знаешь, дело хорошее. Но попытайся разузнать поболе того.

— А чего пытаться? Я у бабки своей выспрошу, она у нас ровно летопись ходячая — всё обо всех помнит. И про соседей все знает и про нас.

— Хорошо, узнай у неё всё досконально. Вот первым обо всём и расскажешь. Договорились?

— Ага! — радостно согласился Авдей и присел на лавку.

Андриан вновь обвел взором прихожан и остановил взгляд на рыжем, удивительно похожем на него самого в юные годы мальчугане. Тот, недолго думая, взметнул вверх сразу две руки.

— И тебя слушаю, Миша. Только две руки подымать вовсе не обязательно, я и с одной всё примечаю.

— Диакон Андриан, так у меня и вопроса сразу два! — вставая из-за стола и поправляя пояс, выпалил Мишка Чупров.

— А ну, коли так, — Андриан попытался спрятать улыбку, поглаживая бороду. — Но всё одно две руки тянуть, нужды нет. Ну, выкладывай свои заботы.

— Первый вопрос: сколько годов нам в учениках томиться? Тятя мой сказывал, что учиться надобно, покуда дышишь. И вот еще что… В Дымковской слободе брат мой двоюродный живет, дядькин сын младший. Давайте и его в школу возьмем? Он парень хороший, не пожалеете!

Диакон негромко кашлянул в кулак, прикрывая лицо, дабы снова никто не приметил его широкой улыбки.

— Отвечу тебе, Миша, по порядку. Прав Карп Захарьевич: истинному христианину учиться надобно всю жизнь, до последнего вздоха. Но что до начальной грамоты, коей я вас наставлять стану, тут всё иначе. Тут уж кому как наука в ум ложиться будет. Одному легко дается, ровно песня поется, другому — тяжко, со скрипом. Однако ж все зимние и весенние месяцы за книгами просидеть придется. Как наступит травень, все свободны станете. В первом моем наборе Никитка Соколов был, так он за полторы зимы всю премудрость освоил. А был иной ученик, тот три зимы кряду выходил, а считать так и не научился.

— И чем он ныне промышляет? — не утерпел спросить любопытный Мишка.

— Кто именно? — не сразу понял Андриан, сбитый с толку напором мальца.

— Ну, тот самый отрок, что за полторы зимы всю науку освоил.

— Бог весть, — честно признался Андриан и малость смутился. — Пути Господни неисповедимы, за всеми не уследишь.

— В Сибирь он с родителем подался, — подала голос Мавра. — Парню еще и восемнадцати не стукнуло, когда они с отцом к Сёмке Дежневу примкнули. Сказывают люди, что и сейчас они с ним по белу свету скитаются и новые земли ищут.

— К самому Семёну Дежневу? — уважительно переспросил Андриан.

— К нему, батюшка, к нему, — подтвердила Мавра. — Люди, из-за Камня вернувшиеся, баяли, будто они вместе с казаками с тамошнего инородного люда ясак собирают да моржовую кость добывают.

— Ну, коли Богу так угодно, стало быть, и там грамотеи надобны, — рассудил Андриан. — Хотя в наших краях из него служилый человек вышел бы знатный.

— А Тришку-то… брата моего, можно к вам привести? — снова ввернул Мишка, не желая отступаться от своей задумки.

— Да не слушай ты его, диакон Андриан! — поспешно вступилась Мавра, легонько шлепнув сына по плечу. — Тришке тому всего пять годков миновало, а «хороший» он только когда спит! Намедни кота соседского на вековую сосну так загнал, что тот бедный два дня слезть не мог, на весь посад голосил!

Андриан понимающе развел руками:

— Вот тебе и ответ, Миша. Подрастет малый, перебесится, баловаться перестанет — вот тогда и поглядим. Ты к тому времени ученье свое, даст Бог, завершишь, и место на лавке как раз освободится.

— А розги-то где у вас припрятаны? — с чисто бабьим практицизмом поинтересовалась мать Авдея, оглядывая углы горницы. — Что-то не вижу я инструмента. Мой-то Авдейка без острастки ученье вряд ли усвоит, больно непоседлив. Коли нужда имеется, так я и гороху мешочек добрый принесу, чтобы на коленях стоять.

Священнослужитель вновь смиренно развел руками.

— Я, признаться, не великий сторонник телесных мучений, но березовых виц к зиме всенепременно наломаю. Вот здесь, — он указал на темный угол подле массивных дверей, — в осиновом ушатике с водой они стоять и будут, дабы гибкость не теряли. Надеюсь, правда, что вода та сто раз высохнет прежде, чем они нам по-настоящему понадобятся. А горох, ежели кто из отроков заслужит в углу поразмыслить, у моей матушки завсегда в закромах найдется.

В этот миг едва слышно скрипнула входная дверь, и в горницу мягко вошла Пелагея. Истово перекрестившись на образа, она остановилась чуть позади мужа, сложив руки на животе.

— А ты, Петровна, аккурат вовремя, — облегченно вздохнул Андриан. — Коли вопросов более нет, вы, чада, ступайте во двор, там матушек дожидайтесь. А они еще недолго задержатся.

Когда за последним недорослем захлопнулась тяжелая дверь, Пелагея поравнялась с мужем.

— Давайте, соседушки, обсудим, чем и как чад ваших кормить станем во время долгого зимнего сидения. Расскажу я вам, что приносить с собой желательно, а чего вовсе не след из провизии давать, — проговорила она, вопросительно глядя на Андриана.

Тот согласно кивнул и плавно отступил к выходу.

— А я на том с вами стану прощаться. Живите с миром, в добром здравии да в согласии с совестью, — напутствовал он женщин и, осенив всех широким крестным знамением, вышел из покоя.

Глава вторая

7161 лето от сотворения мира/1652 год от Рождества Христова/

Первый по-настоящему зимний день выпал на самую середину недели. Главный кур-петух на широком подворье купца Леонтия Гавзова подал зычный голос из теплого, пахнущего прелым сеном курятника ровно за два часа до того, как солнце должно было показаться над городской стеной. Каким образом птица определяла срок и понимала, когда именно надобно оглашать округу, Сёмка Гавзов до недавней поры не ведал, да и вовсе не задумывался о том. Кукарекает Горлан, как прозвали в семье Гавзовых самого старого и крикливого петуха, ну и пускай себе кукарекает, дело привычное.

Подлинную цену петушиному крику Сёмка узнал от бабки лишь прошлой осенью, когда впервые стал собираться на учебу к отцу Андриану. Учитель строго наказывал, дабы ученики являлись к занятиям за час до восхода светила. «А как его, тот час, упредить, ежели железные часы на колокольне Вознесенской церкви начинают отсчет времени лишь с появлением первого луча?» — в сомнении размышлял тогда новоиспеченный ученик. Прознав о внуковых терзаниях, бабка Сёмку успокоила. Она поведала, что их Горлан первый раз подает голос в курятнике аккурат за два часа до рассвета. И никакие погодные причуды и непогодь на него не влияют. Будь на дворе хоть несусветная жара, хоть крепкий мороз, Горлан свое дело знает крепко и начинает голосить всегда в одно и то же время.

Сёмка переступил порог дома, едва петух известил посад о приходе нового дня. Мальчик остановился на крыльце и зябко поежился, вдыхая колючий воздух. В одной руке он сжимал небольшой тряпичный узелок, а другой придерживал на плече лямку котомки. Глаза быстро привыкли к густым предутренним сумеркам. Благодаря свежевыпавшему пушистому снегу, темень не казалась совершенно непроглядной, позволяя различить темные очертания дворовых построек.

Утренняя заря едва забрезжила, приметно подсвечивая розовым цветом кромку темного неба со стороны Сухоны-реки. Втянув свежий морозный воздух, перемешанный с горьковатым запахом печного дыма от посадских изб, Сёмка сладко потянулся, окончательно прогоняя остатки сна. Со стороны Торга сквозь щели в высокой дворовой ограде пробивался яркий свет ночного огнища. Подобные же отсветы сторожевого зарева, словно светильники, шли и со стороны Леонтьевского конца, и от Спасских ворот.

Двор купца Леонтия Яковлевича Гавзова располагался в довольно удобном во всех отношениях месте. На самом берегу Сухоны, у еще крепкой крепостной стены, купеческое хозяйство соседствовало с Никольской церковью и воеводским двором. С другого края оно примыкало к небольшой площади перед Троицким храмом. В двух шагах шумели Гостиные дворы, да и весь Торг с его бесконечными рядами и лавками находился под боком. Тут же брала начало улица Гулыня. Улиц с таким названием в городе было две, и, дабы не путаться, горожане ту, что упиралась в стены Спасской обители, прозвали Гулыней Спасской. Другая же, ведущая от Варваринской площади к воротам Острога, звалась просто Гулыней.

Немного досаждали лишь крикливые посетители кабака, стоявшего позади подворья у Никольских ворот, но на то Гавзовы закрывали глаза. Питейное заведение принадлежало родному брату Леонтия Яковлевича, а потому на неудобства от голосистых завсегдатаев забегаловки в семье внимание старались не обращать.

Сбежав с крыльца, Сёмка с досадой отметил, что наступивший день Наума Грамотника мало чем отличается от дня вчерашнего. Нога в сапоге утонула в снежной вате по самую щиколотку, и Сёмка тут же отступил назад на сухое дерево. Опустив на крыльцо узелок, он скинул с плеча холщовую суму, вытащил из сапог штанины и плотно натянул их поверх голенищ, дабы снег не набился внутрь. Судя по высыпавшим на небе звездам, туч заметно поубавилось, но его никак меньше не стало. Напротив, за ночь намело столько, что двора было не узнать. Мальчишка это сразу почувствовал, едва сошел с последней ступеньки. Накануне они со старшим братом Борисом до седьмого пота расчищали дорожки, а ныне всё выглядело так, будто и не махали они лопатами полдня кряду.

Почти весь месяц небо было плотно затянуто свинцовыми тучами, и досаждали метели. Может, и выдавался когда ясный погожий день, но Сёмка его в суете не приметил. Ему и вовсе казалось, будто не бывало и часа, чтобы не приходилось брать в руки тяжелую лопату и не грести бесконечные, надоевшие заносы. Белые валы вдоль тропинок выросли уже Сёмке по самую шею, и вчера пришлось немало попотеть, перекидывая свежий снег через эти горы. Окончив дело, Сёмка раздраженно воткнул лопату в сугроб, с тайной тоской размышляя о том, сколько еще работы привалит, когда в Устюг придет настоящая, лютая зима. С первыми холодами отец строго предупредил сыновей, что сейгот расчистка дворовых дорожек это их прямая забота. Сёмка было заикнулся о предстоящей учебе, надеясь на поблажку, но родитель был непреклонен. Леонтий Яковлевич лишь сухо отрезал, что в таком случае им с братом просто надобно вставать много раньше либо ложиться позже, дабы и по дому справить, и к учителю поспеть.

Борис был на три года старше Семёна и завершил книжное учение как раз тогда, когда младший брат его только начинал. Учился он у того же отца Андриана. Наставник лестно отзывался о Борисе, хвалил его острый ум и склонность к иноземным говорам. Андриан даже советовал Леонтию Яковлевичу продолжить обучение старшего сына, но купец к словам клирика отнесся прохладно: в ту пору он посчитал, что лишняя премудрость торговле только помеха.