Возвращение

Серебряных дел мастер Василий Софронович Третьяков проживал со своим многочисленным семейством в большом дворе на Вознесенской площади. Жена Анна подарила ему шестерых детей. Помимо двух сыновей было у них четыре дочки, старшей из которых сейгот исполнилось семнадцать, а младшей шел одиннадцатый год. Мишка шести лет от роду рос болезненным мальчиком, а вот старшего Калину, которому сейгот пошел десятый год, хворь с рождения обходила стороной. С ними же жили ослепшая мать серебряника Марфа семидесяти пяти лет от роду и оставшийся не так давно вдовцом отец Анны Максимовны дед Терентий.

Ремеслом и знаниями Василий Софронович был обязан своему отцу Софрону Ферапонтовичу Третьякову. Тот был родом из Великого Устюга, а вот деды его жили на берегах то ли самой Двины, то ли на одном из ее многочисленных притоков в глухой деревне. По дошедшим до нас семейным преданиям, их предок был известным в свое время новгородским рудознатцем и имел необычное прозвище Чичуй. Как он оказался в глухих северных краях, Софрону не было известно. Знал лишь, что оттуда и перебрался когда-то кто-то из его потомков в Великий Устюг.

Софрон же, освоив на берегах Сухоны серебряное дело, вместе с семьей уехал жить в Москву. Там ему удалось достичь серьезных успехов в своем ремесле, а последние десять лет известный серебряник прослужил при Патриаршем дворе. За эти годы он смастерил много дорогих изделий и украшений. С его участием было сделано немало серебряных окладов для икон и церковной утвари, украшено замысловатыми надписями и рисунками предметов церковного обихода.

Василий долгое время работал с отцом, приобретая необходимые навыки и опыт по обработке серебра. Сердечный приступ настиг Софрона, когда ему исполнилось шестьдесят. Через месяц скончался патриарх, а избранный спустя два года на московский первосвятительский престол его преемник в работе младшего Третьякова особых заслуг не увидел и проводил его со службы. Василий Софронович не стал испытывать судьбу и, забрав семью, перебрался в Великий Устюг в дом, который в свое время оставил его отец. За двором все время приглядывали родители Анны, и после небольшого ремонта в доме вновь зазвучали детские голоса.

Весь прошлый год Василий Софронович работал над изготовлением серебряно-золоченой ризы к одной из храмовых икон на Соборном дворище. Тогда же попытался и Калину к своему ремеслу приучить. Все лето с ним провозился, пока не понял, что к этому ремеслу у старшего сынишки никаких способностей нет. Там серебряник и познакомился с отцом Андрианом, который после пожара в Архангельском монастыре служил в храме Иоанна Устюжского.

— А ты, Василий Софронович, судьбу-то не торопи. Видно, не пришло время сынишке твоему способности свои показать, — ответил тогда диакон мастеру, когда тот пожаловался на своего сына. — Бог все видит и направит мальца на путь истинный. А пока можешь на зиму отдать мне его на обучение грамоте. С ней Калина твой без куска хлеба не останется. Ну, а коли способности к чему проявятся, то ученье тому большим подспорьем станет.

Вот и пошел после этого Калина Третьяков учиться. Склонность к тому у него проявилась сразу. Зиму одну к отцу Андриану отходил, а уже к нынешнему лету по слогам мог молитву из Часослова прочитать. К удивлению его однокашников, как ученики меж собой называли себя за совместное поедание каши во время обеда, учёба Калине нравилась. Грамота давалась ему легко и не отнимала много сил и времени. В отличие от него, Сёмка Гавзов и дома со старшим братом занимался, и в учительской комнате не отвлекался, и старался запоминать, что отец Андриан говорил, а толку с того немного было. Буквы и слоги кое-как он запомнил, а вот чтение никак не давалось.

Сегодня Калину разбудила бабка Марфа, которая, по его мнению, совсем не спала. Вечером, когда мать загоняла детей спать на полати, она суетилась у печи, укладывая в нее березовые поленья и разводила опару для утреннего хлеба. Управившись там, старушка присаживалась к пряснице, и ловко скручивала костлявыми пальцами овечью шерсть, наматывая пряжу на веретено. Про утро и говорить нечего. Когда кто-то из семейства просыпался первым, то к тому времени ленивка, на которой она спала, была всегда пуста. В печи к тому времени уже потрескивали уложенные с вечера дрова, а сама бабка суетилась возле подошедшего за ночь теста.

Родом Марфа была с Холмогор. Там и заприметил ее Софрон Третьяков. С благословения настоятеля Успенской церкви поехал он на поморскую землю. Стали на ярмарке в Устюге безделушки разные, из кости вырезанные, появляться. Уж больно они приглянулись отцу-настоятелю. Вот и захотел он при своем храме иметь такого мастера. Снарядил он туда для обучения трех молодых людей, в числе которых и оказался Софрон. Однако, в отличие от своих дружков, вернулся он оттуда не со знаниями резьбы по кости, а с молодой женой. Правда, помимо того привез с холмогорского городища ему в подарок от настоятеля Спасского собора серебряный дискос изумительной красоты, сделанный иноземным мастером. А чтобы батюшка на него не гневался, пообещал Софрон ему, что обучится у мастеров устюжских и сделает сосуд красивее этого.

Слово свое Софрон сдержал. Марфа же родила ему пятерых сыновей, которые, за исключением младшего Василия, когда возмужали, подались в поисках лучшей жизни кто на Дон к казакам, а кто в Сибирь. Сама же Марфа следовала всю жизнь за мужем, радуя его своим присутствием, а окружающих их людей удивляла острым умом и необычным поморским говором.

С началом холодов Третьяковы, как и большинство горожан, всем семейством перебирались на зиму в боковую избу дома задворенку. Уж сколько лет состоятельные горожане новые печи без деревянных труб-дымниц и епанчей делали, да старые меняли на добротные с трубой на крыше, а Третьяковы все по старинке жили. Вроде и денежки у серебряника водились, чтобы в доме по-белому жить, да все как-то на потом откладывали, пока пожар нынешней весной не случился. Хорошо, что вовремя заметили и водой залили тлеющий потолок.

Нанял Василий Софронович мастеров для ремонта. Те за лето заменили в нем оба старых, топящихся по-черному очага на новые, с кирпичными трубами печи. Бабка поначалу была не шибко довольна таким преобразованием. За семьдесят пять лет, что жила на белом свете, она привыкла к старой, с прокопченным челом печи. Но постепенно мнение у нее изменилось, и теперь она нарадоваться печкам не могла.

— Калинка! Просыпайся, робя, — прошептала Марфа и легонько тронула внука за плечо. — Наступил Наума день, спрячь в сундук покой и лень, — слетело у нее с языка пришедшее на ум двустишие.

Шутки и прибаутки у Марфы в голове держались не хуже, чем у молодицы. Памятью старушка отличалась отменной, и услышанное где-либо словцо или фраза непременно всплывали в подходящий для этого момент. И на язык Марфа была остра и находчива, особенно когда настроение было подходящее и спина не давала о себе знать.

Старшего внука она любила. Внучек четверо росло вместе с ним и Мишка младший, а вот сердце больше всего к Калинке, как она ласково его называла, лежало. Она и сама не знала почему. Виду внешне старалась не показывать, чтобы других не обидеть. Но уж когда предоставлялась возможность, своё расположение к нему проявляла во всем. Могла утром разбудить, пока остальные спят, и любимым ребячьим лакомством — пенкой с топленого в печи молока накормить и потом снова спать уложить. В лес за ягодами, когда гнусу много, никогда не провожала. Вообщем на что способна была, тем и пользовалась, чтобы Калинку побаловать. Девчонки вроде и ладны собой были, и покладисты, и лицом не дурны. Мишка рос заботливым и ласковым мальчуганом. Но худющего белобрысого Калинку она любила больше всех.

Вот и сегодня уже ему и мешочек с едой, что с собой взять на учебу, приготовила. Не забыла и сладенький леваш из брусники положить. А чтобы есть его легче было, порезала на кусочки. Сапоги просушены, у порога стоят, ученика дожидаются. Тулупчик овчинный у печи греется. На Торг специально осенесь ходила и десять копеек за него отдала. Денег, что на похороны себе откладывала, не пожалела для такого дела. Хоть и великовата одежонка, да все получше сермяжного зипуна. Прошлую зиму в нем к отцу Андриану всю выбегал. Хоть и недалеко до двора священника, да все одно не раз домой озябший приходил. Анна Максимовна видела ее излишнюю заботу о внуке, сердилась на мать, а та молча слушала и делала по-своему.

— Ага, — буркнул потревоженный Калина, открывая глаза. — Уже слезаю.

Он аккуратно, чтобы не потревожить младшего брата и сестер, спустился на пол и, сунув ноги в первые попавшиеся башмаки, прошел к шестку. Марфа уже ждала с подогретой водой и помогла внуку умыться.

— Ты долго-то, Калинка, не сряжайся. Сам знаешь, отец Андриан опозданий без причин не любит. Нынче он на другую степень священства заступил. В попы поставлен, потому уважение к нему намного выше должно быть, особенно от его учеников. Ты давай ешь. Каша на столе. Киселем запей и ступай. Время уж то, какое надобно.

— А тятя с матушкой где? — поинтересовался Калина, косясь на пустую родительскую кровать.

— Так то не знаешь будто? Поехал твой тятя с настоятелем Успенского храма к митрополиту Ростовскому по богоугодным делам. Собор каменный строят, а украшать церковное убранство серебром все одно надобно будет, — ответила бабка, укладывая на приступок у ленивки одежду внука.

— А-а-а, вспомнил, — протянул Калинка и принялся за кашу. — Опять полба?

— Как ты любишь.

— Да уж, — буркнул внук, с неохотой запихивая варево в рот.

Когда миска была пуста, он запил все ячменным квасом, вытер рукавом рот и с удовольствием потянулся.

— Матушка с тятей, что ли утянулась? — спросил он, направляясь к ленивке.

— Нет. Аннушка к Савелихе еще ночью ушла. Там Клавка разродиться всё не может. А ты не потягивайся за столом, грех это. Боженька каменем по голове-то ударит.

— А-а-а, — снова проговорил внук и стал одеваться.

— Порты на сапоги надень: ночью снег шел. День в сапогах не сиди, лапти надевай. И слушай, что отец Андриан говорит, да запоминай, — давала наставления бабка.

— Ага, — донеслось до нее уже из сеней.

Калина вышел со двора. Прикрыв калитку на завертку, посмотрел по сторонам. На Вознесенской площади догорал ночной осветительный костер. Огонь угасал, и нанятого из посадских людей караульного возле него уже не было. Площадь была пуста. Но Калина знал, что это ненадолго. С рассветом жизнь здесь оживет. Пригонят крестьяне из окрестных деревень и селений скотину. Засуетятся вокруг них животинные прасолы, торгуясь и скупая у них домашних животных и птицу.

Неподалеку у Торговых рядов стояли в шубных кафтанах два стрельца. Они о чем-то бурно переговаривались, время от времени оглашая площадь громким смехом. Со стороны таможенной избы в их сторону направлялся еще один ночной стражник. Он миновал Богословскую площадь и очень скоро оказался рядом со стрельцами. Что было дальше, Калина не видел — из-за писчей избы показался знакомый силуэт приятеля.

Мишка повернул ручку и толкнул входную дверь, но та не заскрипела и не распахнулась, как обычно это происходило. Он толкнул упрямую створку снова, думая, что та примерзла. И на этот раз ничего не получилось. Словно кто ее гвоздями к косякам приколотил. В сенях было темно. Мишка не стал отчаиваться и решил выбраться на улицу через поветь. Спотыкаясь о стоящие на полу кадушки, он на ощупь добрался до лестницы, ведущей на сеновал, и стал взбираться. Добравшись до верха, размотал веревку, что удерживала створку, дабы та не открывалась, и толкнул ее вперед.

Странное дело, но створка не поддалась и осталась на месте. «Кто-то подпер ее с той стороны», — мелькнуло у него в голове. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить никого в доме, он спустился в сени, сообразил, где находится дверь в избу, и, выставив вперед руки, направился к ней. Но и тут его ждало разочарование: дверь оказалась запертой. Мишке стало не по себе.

Он шагнул в сторону двери, что вела в уборную. В конце концов, можно и через нее на улицу выбраться. Мишка нащупал створку и стоял так какое-то время, боясь ее открывать: вдруг и она не поддастся? «Неужели отец решил меня не пускать к отцу Андриану?» — пронеслось у него в голове. Ему стало жарко. От подступившего волнения вспотели ладони, и Мишка, машинально вытерев их, потянул дверку на себя. И она стала открываться. «Ну, Слава Богу! А то уж я стал думать, что мне все это снится», — усмехнулся он про себя и пошел вдоль стены к отхожему месту. Ему удалось сделать несколько шагов, как вдруг сзади его окликнули.

— Миша! Миша! — узнал он голос матери.

Темнота стала постепенно рассеиваться. Чупров широко раскрыл глаза и увидел прямо перед собой ее лицо.

— Ты чего? Весь искрутился! — взволнованно спросила Мавра Семеновна.

Мишка заморгал глазами, пытаясь сообразить, что происходит.

— Приснилось, поди, чего? — поинтересовалась мать.

— Ага, — несколько приходя в себя, тихо произнес мальчишка.

Сердце от ночного видения бешено колотилось в груди. Он слез с ленивки, сунул ноги в стоящие тут же растоптанные башмаки и в чем был выскочил из избы в уборную. Оказавшись в сенях, мальчишка бросил взгляд на распахнутую дверь сеновала и с облегчением вздохнул. «Приснится же такое», — успокоившись, отметил про себя Мишка и поспешил по своим надобностям.

— А я слышу, что ты крутишься и крутишься. Думаю, надо разбудить. Да уж скоро и так тебе к отцу Андриану. Помнишь ли? — проговорила Мавра, когда сын вернулся.

Мишка ничего не ответил. Похлопал себя по озябшим плечам и стал умываться.

— Отец уже ушел. Работы у него нынче много, а вчера еще сам воевода к нему приходил и срочным делом его обязал. Будто других кузнецов в городе нет, — ворчала Мавра, заправляя конопляным маслом небольшую лампадку.

Карп Захарьевич Чупров хотя и молод был годами, но слыл среди селян кузнецом грамотным и умелым. В отличие от многих других семей, где дети перенимали ремесло у родителей, скорняком он не стал. И не потому, что супротив воли родительской пошел. Просто, когда время пришло Карпу уму-разуму учиться, отца у него не стало и перенимать родительское дело стало не у кого.

Жили они в те годы в небольшом поселении Лальск, что в полусотне верст к востоку от Великого Устюга. Там дед Карпа Герасим оказался после того, как пристал в Устюжском посаде к беглецам из Великого Новгорода. Те спасались после учиненных там погромов опричными войсками царя Ивана Васильевича. В поисках лучшей доли и ушел Герасим с ними на новые земли. По реке Юг шли, пока место подходящее не приглянулось. Там родился и начал свой путь скорняка отец Карпа — Захарий Герасимович. В Лальске родился и сам Карп.

Появилось со временем у мальчишки желание стать служителем церкви. Правда, жил он с ним недолго. Не суждено было сбыться мечте. Карпу было двенадцать лет, когда в их доме случился пожар, из которого родители не смогли выбраться. Их же с сестрой чудом спас местный священник.

Тем же летом забрал ребятишек в Великий Устюг родной брат отца — дядька Потап. Жил он со своим семейством в Дымковской слободе, что образвовалась на другом берегу Сухоны от Устюжского посада. Был у него сын Савелий, ровесник Карпа, с которым вместе они и росли. От дядьки Карп узнал, что их предки не все время жили в Устюге. Лет сто, а может, чуть больше того назад пришел туда Мокейка Лапич по прозвищу Чупра. Откуда пришел — никто не знает. Кто-то говорил, что он из двинской деревни на Сухону подался, а кто сказывал, что из самого Великого Новгорода приехал. У дядьки и обучился Карп кузнечному ремеслу. Когда же время подошло жениться, то перебрался Карп в Пёсью слободу, где у отца будущей Карповой жены была свободная старенькая изба. Позднее они поставили рядом новый дом. В нем, а вернее, в баньке, что стоит на берегу ручья рядом с домом, и появился на свет Мишка со своей единственной сестрой Анной. Сколько бы родители ни молились и ни просили Бога, больше детей у них не было.

— Ты чего ись будешь? Щи вчерашние теплые. Карп поел маленько перед уходом. Или кашицы пшенной в подмогу положить? — спросила Мавра, ставя на стол светильник. — Светает нынче долго. В потемках пойдешь, так один не ходи. Дождись кого. Все одно с Мироносицкой на Торг люди пойдут, — беспокоилась мать.

— На площади у кабака костер жгут завсегда, Посад видно. А там тоже небось светят.

— Жгут-то жгут, только… — мать посмотрела на сына и замолчала.

— Матушка, а коли я в темноте выхода не могу найти, то что это значит? — спросил Мишка, усаживаясь за стол.

Обычно утренние сны у него быстро забывались. Зачастую это происходило сразу, лишь только он открывал глаза. Но в этот раз видение все не отступало, держало за душу.

— Матрена с Савелием Потапычем должны прийти. Они нынче у Дмитриевской башни насад свой причаливают. К нам привернут, вместе и на Торг пойдем, — словно не слыша сына, проговорила Мавра. — Так тебе щей?

— Я про выход спрашивал! — чуть повысил голос на мать Мишка.

— То у тебя костры светят, то ты выхода не видишь, — вздохнула Мавра. — Щей налью?

— Налей. Но я про сон спрашивал, а не про дорогу в Посад. Тебя же тетка Матрена сны разгадывать учила, — еще настойчивее проговорил Мишка.

Матушка огонь в лампадке убавила, сходила к печке и вернулась с миской щей.

— Я тычусь в сенях в разные стороны, а все двери заперты. Хорошо, ты разбудила, а то что-то совсем мне там было не по себе, — не унимался Мишка.

— Ну, тут тебе тревожиться не о чем. То в тебе беспокойство знать дает. Видно, про учебу много думал и волновался. Отец Андриан Карпу сказывал, когда тот последний раз у него был что ты способный к ученью. День-другой сходишь к нему, и все двери в сенях откроются, — успокоила его мать.

Оказавшись на улице, Мишка остановился и посмотрел в сторону Сретенско-Владимирской площади, неподалеку от которой находилась отцовская кузница. Среди двух десятков подобных мастерских, что расположились на Мироносицкой площади, была она всех просторнее и дельнее. В помещении в четыре сажени в длину и столько же в ширину размещалось три горна и столько же мехов и наковален. Помимо самого Карпа с подмастерьем, там трудились два подручных и кувалдобоец, которых Чупров время от времени нанимал в соседних слободах. После непродолжительного обучения они уже вполне могли самостоятельно изготавливать простые кованые предметы, а со временем делали и более сложные цепи, кольца и даже оружие. Потому, в отличие от кузнецов-одиночек, его мастерская выполняла гораздо больше городских заказов, получая за них солидный доход. Когда поднаторевшие мастера начинали трудиться самостоятельно или просто уходили, Чупров их не удерживал и брал на работу новых работников, благо желающих трудиться у преуспевающего кузнеца было немало.

Сквозь приоткрытую дверь кузницы был хорошо различим идущий от горна свет. Мишка любил находиться в кузнице отца. Нравился ему дух угарный, от жаркого угля исходящий. Он с удовольствием вдыхал аромат горячего металла. Ему доставляло удовольствие смотреть на то, как твердое железо становится податливым в руках умелого кузнеца и из него получаются нужные вещи. Мишка до последнего надеялся, что вместо того чтобы постигать грамоту у отца Андриана, отец возьмет его к себе, чтобы учить кузнечному делу.

А вот у Карпа Захарьевича на этот счет было другое мнение. Ему очень хотелось, чтобы его сын стал священнослужителем. Все время помнил он о своей детской несбывшейся мечте и о том, что жизнью своей они с сестрой обязаны были именно священнику. Если уж ему самому не суждено было к престолу Господню приблизиться, то пусть сын Мишка сделает это. Потому была у него с отцом Андрианом тайная договоренность, что обучит он Мишку грамоте, а позже посодействует тому в получении духовного чина. Вот и помогал Карп попу в силу возможностей в хозяйственных и иных делах.