Дорога, которая никуда не ведет

Дорога, которая никуда не ведёт, или Таша и Бобби на краю карты

Глава 1. Дорога, которую никто не выбирал

Есть штаты, которые пахнут будущим, — например, Калифорния, где воздух на вкус как пластик и обещания. А есть Мэриленд, который пахнет прошлым. Тут всё пропитано сыростью и неторопливостью: болота, приливы, старые кирпичные домики, присевшие от усталости, и бесконечные ленты шоссе, рассекающие леса, будто кто-то провёл пальцем по мокрой карте и сказал: «Пусть тут будет дорога».

Таша Нэвилл знала каждое из этих шоссе наизусть. Не потому, что любила их — а потому, что четыре года работала патрульным в округе Вашингтон, штат Мэриленд, и дороги эти были её рабочим столом, операционной, полем боя — выбирайте метафору по вкусу, все три подойдут.

Утро вторника выдалось серебристо-серым, как спинка рыбы. Таша сидела в своём крузаке — не личном, служебном, — и пила кофе из стаканчика с логотипом заправки, который давно стал для неё символом всей жизни: одноразовый, обжигающий, с горчинкой. За окном медленно просыпался лес: дубы ещё держались за летнюю листву, но уже сдавали позиции — по краям листьев ползла рыжая кайма, словно ржавчина на старой жестянке.

Таша не считала себя красивой — и зря. Лицо у неё было породистое, скуластое, с чуть раскосыми карими глазами, в которых постоянно жила усмешка, адресованная то миру, то себе. Каштановые волосы она стригла коротко, чтобы не мешали, — и это было единственной уступкой, которую она делала своей женственности: всё остальное подчинялось функции. Форма, ботинки на плоской подошве, пистолет на бедре, рация на плече. Она носила всё это, как рыцарь носит доспехи, — привычно и с лёгким презрением к собственной броне.

Ей было двадцать семь. Она уже успела разочароваться в полиции, но не успела из неё уйти. Это — характерное состояние для людей, которые знают, что дом сгнил, но не построили ещё нового.

Рация хрюкнула.

— Нэвилл, у тебя вызов. Миля двенадцать, шоссе сорок. Сообщили о мотоциклисте, который стоит на обочине. Не движется. Возможно, пьян, возможно, мёртв. Разберись.

Таша вздохнула. «Возможно, пьян, возможно, мёртв» — так мог бы звучать девиз всего её участка. Она завела мотор, и крузак, тяжёлый и неповоротливый, как совесть, покатился по шоссе.

Шоссе сорок в этом месте бежало через коридор из клёнов и каштанов. Деревья смыкались над дорогой, образуя тоннель, сквозь который свет падал кусками — как через витражи. Вчера прошёл дождь, и асфальт ещё блестел, отражая небо с той же честностью, с какой зеркало отражает лицо: без прикрас, без сожаления.

Мотоцикл она увидела издалека. Он стоял на обочине, накренившись на подножку, — длинный, хромированный, с высоким рулем, который делал его похожим на животное, вставшее на дыбы. Harley-Davidson Softail Classic — она знала эту модель, потому что знала все модели, хотя мотоциклы не любила. Они были частью пейзажа Мэриленда, как крабы, голуби и разочарование.

Мотоцикл был красив. Таша не хотела этого признавать, но он был красив так, как бывают красивы вещи, которые сделаны не для красоты, а для чего-то другого, и красота получилась случайно, побочным продуктом.

Рядом с мотоциклом сидел человек.

Не лежал — сидел. На гравии, на обочине, прислонившись спиной к дереву и вытянув ноги, как будто отдыхал после долгой прогулки. На нём были джинсы, кожаная жилетка — без рукавов, поверх клетчатой рубашки — и ботинки, которые стоили, наверное, как недельная зарплата Таши. Голову покрывала бандана — чёрная, с белым черепом, который Таша сочла безвкусным, но характерным.

Он не был пьян. Он не был мёртв. Он читал книгу.

Когда Таша вышла из машины и подошла к нему, он поднял глаза, и она увидела, что они у него — серые, светлые, почти прозрачные, как вода над белым песком. Лицо было загорелое, обветренное, с морщинами вокруг глаз, которые говорили не о возрасте, а о том, что человек этот много щурится — то есть много смотрит против солнца, то есть много ездит. Ему могло быть тридцать, могло тридцать пять. Он улыбнулся — не нагло, не испуганно, а так, как улыбаются люди, которых мир не удивляет, но и не раздражает.

— Доброе утро, — сказал он. — Кофе не угостите?

— Вы стоите на обочине уже двадцать минут, — сказала Таша, не отвечая на вопрос. — Жалоба от водителя. Что вы тут делаете?

— Читаю, — он поднял книгу, показывая обложку. Это был Сэлинджер. «Девять рассказов».

— На обочине шоссе.

— Это лучшее место для чтения, — сказал он серьёзно. — Никто не мешает. Разве что полицейские.

Таша посмотрела на него с тем выражением, которое её напарник называл «коп-фейс». Он не испугался. Это было странно. Обычно люди пугались, даже если ничего не нарушали, — потому что форма означает власть, а власть означает возможность неприятностей, а возможность неприятностей — это уже повод для страха.

— Водительские права, — сказала она.

Он достал бумажник — медленно, без суеты, давая ей время увидеть, что он не тянется к оружию. Это был жест человека, который знает, как работают полицейские, и не хочет создавать проблем. Ни себе, ни ей.

— Роберт Кэш. Друзья зовут Бобби.

— У вас есть друзья?

Он снова улыбнулся. Улыбка у него была — как поздняя осень: немного печальная, но тёплая.

— Достаточно, — сказал он.

Она проверила права. Чистые. Никаких штрафов, никаких арестов. Он был зарегистрирован в Балтиморе. Профессия — механик.

— Мотоцикл исправен?

— Был исправен. Теперь — не очень. Бензонасос. Нужно дождаться ребят из клуба, они привезут запчасть.

— Какого клуба?

— «Дорожные псы», — сказал он так же спокойно, как назвал бы имя брата.

Таша знала этот клуб. Все патрульные в Мэриленде его знали. «Дорожные псы» — не самые отмороженные, но и не ангелы. Они держали мастерскую на окраине Фредерика, устраивали пробеги по округу, иногда попадались на превышении скорости, но серьёзных дел за ними не числилось. Клуб был — из тех, которые существуют не для криминала, а для того, чтобы мужчины с седыми висками и мотоциклами вместо жён имели место, куда можно прийти и быть понятым.

— Далеко до мастерской?

— Миль пятнадцать. Но не переживайте, офицер, — он произнёс «офицер» так, что слово перестало быть титулом и стало именем, — меня заберут.

— Не переживайте, — повторила Таша иронично. — Меня переживает не ваша судьба, а то, что вас могут снести фурой.

— Тогда пусть меня снесут. У меня будет ещё двадцать минут, чтобы дочитать.

Она не ответила. Поднялась к машине, вызвала эвакуатор — не для него, для мотоцикла, потому что бросить хромированного зверя на обочине было бы нарушением протокола и здравого смысла. Потом вернулась и протянула ему свой кофе.

— Пейте. Пока ждёте.

Бобби принял стаканчик. Их пальцы соприкоснулись — на секунду, не дольше, — и Таша почувствовала что-то странное. Не электрический разряд, не трепет бабочки в животе — ничего из романтического арсенала, который она не сочиняла бы даже под угрозой смерти. Она почувствовала узнавание. Как будто встретила человека, которого давно знала, но забыла, и вот — память возвращается, по капле, по запаху, по тени.

Она отошла. Села в машину. Дождалась эвакуатора. Проследила, как мотоцикл погрузили. Бобби так и остался сидеть под деревом с книгой и пустым стаканчиком.

Когда она уезжала, он помахал ей рукой — лениво, по-дружески, как машут соседу, а не полицейскому.

Она не помахала в ответ. Но в зеркале заднего вида смотрела на него дольше, чем следовало.

Глава 2. В которой Таша решает, что ничего не было

В участке пахло хлоркой и плохим кофе. Эти запахи — хлорка и плохой кофе — были, по мнению Таши, двумя столпами, на которых держалась американская правоохранительная система. Третий столп — цинизм — обеспечивался персоналом.

— Слышал, ты подобрала байкера, — сказал напарник, детектив Маркус Хейл, бросая на стол папку с таким видом, будто папка была виновата во всех его бедах.

— Я не подобрала байкера. Я вызвала эвакуатор для мотоцикла.

— То же самое, — Маркус был крупный, лысый, с глазами, которые смотрели на мир с выражением вечного подозрения. Он был хорошим копом — в том смысле, что пахал, не брал взяток и искренне верил, что мир можно починить, если достаточно упорно собирать доказательства. Таша его уважала, но не разделяла его веры. — Это был из «Псов»?

— Да.

— Что делал?

— Читал Сэлинджера.

Маркус посмотрел на неё, ожидая продолжения. Продолжения не было.

— Читал Сэлинджера, — повторил он. — На обочине.

— На обочине. В хорошую погоду. С неработающим мотоциклом. Это не преступление, Маркус.

— Байкеры — не преступление, — согласился он. — Но это — провоцирует. Какая погода.

— Какая погода?

— Хорошая. Слишком хорошая. Для байкера. Они обычно ездят, а не сидят.

— Может, у него мотоцикл сломался.

— Может, — сказал Маркус с интонацией, которая означала: «Не верю, но спорить не буду».

Таша забрала папку и пошла к себе. Кабинет её был — как камера: маленький, без окна, с одним стулом и столом, на котором стоял монитор, достаточно старый, чтобы считаться раритетом. Она работала за ним, и ей приходилось биться с ним, как средневековый рыцарь бьётся с драконом: не потому, что хочет, а потому, что деваться некуда.

Таша достала телефон. Зачем — не знала. Зачеркнула. Знала. Открыла поисковик. Набрала: «Дорожные псы, Фредерик, Мэриленд».

Клуб был — настоящий. С мастерской на улице Патрик, с сайтом, который выглядел так, будто его делали в 2003 году и с тех пор не трогали, и с фотогалереей, где бородатые мужчины в кожаных жилетках позировали на фоне мотоциклов с выражением суровой гордости, как будто только что выиграли войну и ещё не успели об этом пожалеть.

Она пролистала галерею. Нашла его — на шестой фотографии. Бобби стоял у стены, скрестив руки на груди, рядом с таким же хромированным Softail. Он не улыбался — но глаза у него были такие же, как утром: прозрачные, тёплые, с той лёгкой печалью, которая бывает у людей, видевших что-то, чего не могу описать словами.

Подпись гласила: «Bobby Cash, Road Captain».

Дорожный капитан. Тот, кто прокладывает маршрут для пробега. Тот, кто знает дороги. Таша подумала: это — человек, чья работа — выбирать путь. А её работа — следить, чтобы он по этому пути не уехал слишком быстро.

Она закрыла телефон. Положила его на стол экраном вниз. Сказала себе: ничего не было. Был вызов. Был человек. Была книга. Был кофе. Ничего не было.

Телефон зазвонил. Незнакомый номер.

— Офицер Нэвилл? — Голос был его. Бобби. — Это Бобби. Кэш. Я нашёл ваш номер в отчёте, который вы составили. Надеюсь, это не преступление — звонить полицейскому.

— Зависит от того, зачем вы звоните.

— Хочу вернуть стаканчик. И поблагодарить. И… — пауза, — предложить кофе. Настоящий. Не из автомата. Выпьете со мной кофе, офицер?

— Я не пью кофе с подозреваемыми.

— Я не подозреваемый. Вы сами проверили — чисто.

— Я не пью кофе с незнакомцами.

— Так познакомимся. Я Бобби. Читаю Сэлинджера. Чиню мотоциклы. Не кусаюсь. По четвергам езжу на побережье смотреть на закат. Это всё, что нужно знать для первого знакомства, не так ли?

Таша молчала. В трубке было слышно, как где-то на его конце звенит металл — наверное, он стоял в мастерской, и вокруг него чинили мотоциклы, и мир был пропитан запахом бензина и машинного масла, и всё это было — не её мир. Совершенно, безусловно, категорически не её.

— В пятницу, — сказала она. — После смены. В шесть. В том кафе на перекрёстке Вейн и Мейн. Там кофе лучше, чем на заправке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.