Танец для того, кто не может хлопать

Танец для того, кто не может хлопать

Глава первая, в которой появляется бар и не появляется свободы

В городе, название которого вы всё равно не запомните — да и зачем? — на узкой улочке, пахнущей кардамоном и козьим навозом, между лавкой, где слепой старик чинит зонтики, и храмом, посвящённому божеству, которого никто давно уже не помнит, стоял бар. Нет, не так. Стоял — это слишком определённое слово для того, что делал этот бар. Он скорее врастал в землю, как старое дерево врастает корнями в глину, — медленно, неотвратимо и с чувством собственного достоинства, которое у деревьев вообще-то не принято замечать, но мы-то с вами знаем.

Бар назывался «Мукти». На двери не было вывески — зачем вывеска, если все и так знают? Слово «мукти» означает «освобождение», и это была, конечно, шутка. Вся Индия, если присмотреться, состоит из таких шуток: храмы, посвящённые забытым богам; школы, где учат забывать; бары, называющиеся «Освобождение», из которых не выходит никто.

Внутри пахло жасмином — потому что хозяйка, по имени Уша, каждый вечер клала в медную чашу у входа свежие цветы, — и ещё пахло потом, и прокисшим ласси, и дымом благовоний, которые не столько курили, сколько терпели. Стены были выкрашены когда-то давно, может быть, в другой эпохе, в цвет, который хотел быть синим, но получился каким-то неопределённым, как небо перед монсуном, когда оно ещё не решило — дождь будет или нет. На стенах висели зеркала — кривые, мутные, в латунных рамках, — и это тоже было похоже на шутку, потому что в зеркалах бара «Мукти» никто не отражался таким, каким хотел бы себя видеть. Люди выглядели в них старше, меньше и более потерянными, чем были на самом деле. Или, может быть, наоборот — зеркала говорили правду, а люди врут себе всю жизнь. Кто ж разберёт.

Потолок был высокий — метров пять, не меньше, — и в нём, под самым верхом, крутились лопасти вентилятора, которые работали настолько медленно, что их скорее можно было принять за ленивых насекомых, зависших в воздухе из принципа. Вентилятор не столько охлаждал, сколько делал вид, что старается. Под ним сидели люди, которые делали тот же самый вид, только по отношению к собственной жизни.

Пол был каменный, потёртый до блеска тысячами босых ног и шлёпанцев, и в самом его центре была небольшая площадка — возвышение, сантиметров двадцать, — выложенная тёмным мрамором, прожилки которого в свете керосиновых ламп казались багровыми, как полосы заката. Это была сцена. На ней танцевали.

Танцовщиц в «Мукти» было пять, но по-настоящему танцевала одна.

Её звали Зара.

Глава вторая, в которой Зара танцует, и мы пытаемся понять, что это значит

Зара не была из тех танцовщиц, которые приходят в бар, как на работу. Она была из тех, для которых танец — это способ дышать. Я понимаю, как это звучит — «способ дышать» — но я не знаю, как сказать иначе. Видели вы когда-нибудь, как рыба, которую вынули из воды, вдруг снова оказывается в реке? Вот эта секунда, этот взмах хвоста, это исчезающее кольцо на воде — вот это и был танец Зары. Не танец, а возвращение.

Она была невысокой, тонкой, с запястьями, которые казались хрупкими — но это была ложная хрупкость, как у бамбука, который гнётся до земли и не ломается. Кожа у неё была тёмная, как чай из ассамских листьев, если заварить его крепко и не разбавлять молоком, а волосы — длинные, чёрные, тяжёлые, заплетённые в косу, в которую были вплетены белые цветы чампы — те самые, что пахнут так, будто кто-то открыл дверь между этим миром и тем, где всё проще и больнее. На лбу — бинди, красная точка, как капля крови, как третий глаз, который не закрыт, как у прочих, а приоткрыт — совсем чуть-чуть, как у кошки, которая видит вас, но делает вид, что спит.

Когда Зара выходила на площадку, в баре происходила странная вещь: разговоры не замолкали — нет, — но менялся их ритм, как будто кто-то незаметно переставил метроном. Люди начинали говорить тише, медленнее, и даже пьяницы, которые к этому часу обычно уже забыли, зачем они здесь, поднимали глаза и смотрели — не потому что хотели смотреть, а потому что смотреть на Зару было так же естественно, как дышать, и так же трудно, как не дышать.

Она танцевала бхаратнатьям — или что-то похожее на бхаратнатьям, но не совсем, потому что бхаратнатьям — это храмовый танец, а Зара танцевала в баре, и разница между храмом и баром, при всей их очевидности, иногда бывает не так уж велика. Руки её двигались так, словно рассказывали историю, — и история была каждый раз одна и та же, но каждый раз другая, как река, которая течёт по одному и тому же руслу, но вода в ней — всегда новая.

Ноги — босые, с подкрашенной хной подошвой — ударяли по мрамору, и звук был сухой, чистый, как стук костяшек домино, и из этого звука складывался ритм, в который хотелось войти, как в прохладную комнату с улицы, где сорок градусов в тени, а тени нет.

Хозяйка бара, Уша, — женщина с лицом, похожим на старый манго: сморщенное, но сладкое, — говорила, что Зара танцует так, будто просит чего-то. «Чего просит — не знаю, — добавляла Уша, доливая в чашу у входа новые цветы. — Но когда дождь просят, он иногда приходит».

Зара была рабыней. Я не сказал вам этого раньше, потому что не хотел, чтобы вы знали это до того, как увидите её танец. Теперь, когда вы видели, — знайте. Она принадлежала Уше — или Уша принадлежала ей, — и эта неопределённость была, может быть, единственной свободой, которую Зара имела: свободу быть чьей-то и не быть ничьей одновременно.

Глава третья, в которой появляется Неон, и всё становится сложнее

В тот вечер — а вечера в Индии, позвольте заметить, случаются не так, как где-либо ещё; они не наступают, а просачиваются, как свет сквозь пальцы, — в тот вечер в бар «Мукти» вошёл человек.

Вошёл — не то слово. Он был внесён. Как мебель вносится в дом, как мешок с рисом вносится на склад, как судьба вносится в чужую жизнь — без спроса, без стука, без объяснений. Его звали Неон, и он был рабом.

Хозяин Неона, Гиридхар, был торговцем — не крупным, не мелким, а такого размера, который в Индии означает: достаточно богат, чтобы иметь рабов, и недостаточно богат, чтобы это кого-то удивляло. Гиридхар был человек вида «большой живот, маленькие глаза, золотой браслет на правой руке, который звенит, когда он считает деньги, — а считает он всегда». Он приходил в «Мукти» раз в неделю, садился у дальней стены, заказывал тумблер виски — не потому что любил виски, а потому что тумблер был большой и в нём видно отражение, — и смотрел на танцовщиц.

Неон стоял позади него. Стоял — не сидел. Рабы не сидят в присутствии хозяина, это правило настолько старое, что никто уже не помнит, кто его придумал, но все соблюдают, как соблюдают правила, которые забывать опасно. Неон стоял, и был он высок — выше всех в баре, — и худ, и его руки, сложенные за спиной, казались вырезанными из тёмного дерева: тик, может быть, или палисандр. Лицо у него было спокойное, как поверхность озера в безветрие, и только глаза — большие, почти чёрные, с длинными ресницами, которые у мужчин не положено, но природе всё равно — глаза жили отдельной жизнью. Они смотрели.

Они смотрели на Зару.

Зара танцевала. Она не видела его — не в первый вечер, нет. В первый вечер она танцевала для всех и ни для кого, и её глаза были обращены внутрь, как у тех, кто молится, — а может, она и молилась, кто разберёт, где в Индии кончается танец и начинается молитва. Но на второй вечер, когда Гиридхар снова пришёл и снова сел, и Неон снова встал позади него, — на второй вечер что-то изменилось.

Она почувствовала его взгляд. Не увидела — почувствовала, как чувствуешь солнце сквозь закрытые веки: не видя, но зная, что оно есть, и что оно — для тебя. Она сделала поворот — мудра, абханайя, переход, — и в этом повороте, в полусекунде, когда её лицо оказалось обращено к дальнему углу зала, она увидела его. Стоящего. Высокого. С глазами, которые смотрели на неё так, как будто смотрели давно — всю жизнь, может быть, или дольше.

И она споткнулась.

Зара не спотыкалась. Никогда. Ритм был в ней, как пульс, как прилив, как смена времён года. Но тут — споткнулась, и на долю секунды её босая нога коснулась мрамора не в такт, и звук вышел другой, и Уша, сидевшая у кассы, подняла голову, и несколько человек в зале заметили, потому что заметить, когда совершенный танец ломается на мгновение, — это как заметить, когда птица задевает крылом поверхность зеркального озера: круги идут, идут, идут...

Неон не шевельнулся. Только его руки за спиной сжались чуть крепче, и браслет Гиридхара звенел, звенел, звенел, считая деньги, которые в этот момент не имели никакого значения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.