22 (первое издание)

Она шла по мертвой дороге, где не проезжали машины. Шла в обход скал, ковыляя как в полудреме, не поднимая глаз от камней под ногами, оставляя на них кровавые следы.

«Кристи, я люблю тебя. Я всегда буду с тобой», – звучал голос мужа у нее в голове.

Перед глазами стояло его лицо: такая дорогая улыбка, обращенная только к ней.

– Что это? – прошептала Дина.

Постоялый двор «Дикий Кайот»

с реда

16:25

Рой лишь еще сильнее сжал в руке железку, почти до судороги, и машинально заслонил собой жену с ребенком. Они стояли на верхнем этаже бара, перед открытой дверью в гостевую комнату. Они не вошли в комнату, а просто стояли и смотрели на занятую своим страшным делом девушку. Лучи солнца падали на ее промокшие от крови волосы, липкими прядями закрывавшие ее лицо. Она была слишком занята, пожирая того, кто лежал на полу. Почти упав на него, с отвратительным причмокиванием поедала его внутренности. В комнате был лишь старый диван, рядом с ним лежал труп мужчины. Из маленького окошка падал свет, рассеивая сумрак. Открытые глаза тучного мужчины смотрели вверх, будто он и сейчас был жив, и не мог ничего поделать. Его кепка немного сползла с головы, оголив лысину. Окровавленные нижние зубы виднелись из чуть приоткрытого рта. Его лицо находилось в тени, зато ее смоченные кровью волосы блестели багровым отблеском на свету, она поедала его, наполовину прикрывая чудовищное зрелище волосами. Девушка была абсолютно голая, вся в царапинах, как будто она срывала с себя одежды, изранив свое тело. Внезапно чавкающие звуки прекратились… Она остановилась.

– Что…ч-что это т-та-кое… – попыталась выговорить Дина, как делают маленькие дети, когда хотят закричать.

Рой все сильнее подталкивал ее к лестнице, пряча за собой, судорожно сжимая кулак.

– У, у-фы… фы… – страшная незнакомка раздувала ноздри, словно пытаясь учуять запах новых людей.

Пятясь назад, Дина чуть не упала со ступенек, которые так некстати оказались под ногами. Ребенок разразился плачем. Дина начала зажимать ему рот, но было уже слишком поздно.

Не поднимая головы, будто завершая ноту, ужасная девушка сбавляла звук, застыв на мгновение…

– Фу-ф-ф, фы… фы… фы.

Рой продолжал стоять, затаив дыхание…

– Бегите-е-е! – закричал он со всей силы.

Чудовище в женском обличии вскинуло голову и побежало на него, выпрямившись во весь рост. Она отбросила Роя, как тряпочную куклу, кинувшись на женщину с ребенком.

– Дина-а-а… А-А-А-А-а-а!!!

Мейсон бросился по ступенькам вниз, не оглядываясь назад. Позади были слышны ужасающие вопли и борьба. Визг разрываемой женщины, и все это вместе с криком ребенка и ревом отца! Мэтью выбежал из бара и начал кричать, звать на помощь! Но никто не слышал, никто не мог помочь им. Он взывал о помощи и в то же время боялся тех, кто может откликнуться на ее крик. По дороге он предупреждал себя: в такой ситуации он непременно должен бежать, оставив всех на своем пути. Но он не смог этого сделать, не смог оставить их там…

До него больше не доходили звуки из этого страшного здания. Через несколько минут он отправился обратно и остановился перед дверью в бар. Ему было страшно войти и не увидеть их больше живыми... Дверь медленно распахнулась, впустив в его душу еще больше сомнения и страха, заставив дрожать его сердце. В полутемном баре стояла мертвая тишина. Боясь оторвать взгляд от пола, он не решался посмотреть сразу вверх. Бесшумными шагами, неуверенно прошел вперед. Сделав шаг, затем второй, третий (его ноги как будто перешли заветную черту), Мейсон очень медленно повел глазами в сторону лестницы, на которой…

– Грег, это ты? Старина Грег, а-ха-а… – радостно воскликнул старик, раскрывая объятия встреченному на улице давнему знакомому – другу детства.

– Куда направляешься?

– Из города.

– Ах ты, старый пузан! В детстве ты был смелее.

– А ты не уходишь? – серьезно посмотрел тот на радующегося друга.

Обоим было за шестьдесят, оба были в старых, сильно изношенных и давно вышедших из моды пиджаках.

– Зачем? И куда мне идти? Я свое уже отжил. Весь город куда-то спешит, все в панике, а мне идти некуда. А ты, я вижу, еще живчик.

– Да-а… – отвернулся собеседник, глядя в сторону и подслеповато щуря глаза. – Я уезжаю отсюда. Хочу еще пожить. И тебе не мешало бы последовать моему примеру.

– Зачем? Я пожил свое всласть. Помнишь, как ты, придурок, свалил на себя домкрат в детстве.

– Это мотор был.

– Да какая разница. Слушай, если не очень спешишь, может, зайдем в эту старую курильню? – они зашли в небольшое открытое помещение, в котором были не заперты двери, но хозяина не было видно. – Твоя мать была хорошая женщина… Помнишь, когда мы приходили, она всегда угощала нас пирожками. Всю детвору. Вкалывала на двух работах. Когда она умерла?

– В 92-ом, в Лос-Анджелесе.

– Вы так далеко забрались?

– Да, мы переехали туда сразу после того, как покинули тот город, помнишь, я тебе говорил. Как его?

Они сидели за столиком и мирно беседовали. В кофейне, несмотря на час пик, никого не было… Старина Грег все так же потирал старую рану, кисти рук все время ныли на перемену погоды.

– Детройд.

– Да, верно. Этот город уже тогда умирал, там нечего было делать, она сразу это поняла, и мы выехали оттуда уже через пару месяцев. В Лос-Анджелесе была ее подруга, мы поехали к ней, погостили некоторое время, пока присматривались… Почему ты не уезжаешь?

– Моя семья живет в Нью-Йорке, там все хорошо, они в безопасности, это главное для меня. А мне какой смысл куда-то бежать? Я уже старый, может у тебя есть цель, а у меня нет. В Нью-Йорке, говорят, все спокойно, это здесь появилась какая-та зараза, люди еще толком не знают, что здесь происходит: то ли эпидемия, то ли кара небесная. Думаю, эта кара – ничто иное, как свиной грипп. Никто не знает, как все заражаются, никто и не видел, как это происходит, но паника распространяется быстро, объявили эвакуацию, все бегут. Всего три города заражено, наш округ. Правительство почему-то молчит, не объясняет, что это, но до Нью-Йорка точно не дойдет. Возможно, это последствия какого-то эксперимента. Спроси любого в городе. Что он тебе ответит? Ничего определенного. Я лишь слышал, что люди становятся неконтролируемыми. Может, это мы, старики, не знаем, ведь в новостях ничего не говорят. Чтобы ни было, оно не доберется до Нью-Йорка. И на этом спасибо.

– Если бы это была простая зараза, люди с такой лихорадочной поспешностью не бежали бы отсюда.

– Я знаю лишь одно. Туда, где начинается распространение вируса, быстро приезжают военные и все чистят. Посмотрим, может, и мне достанется порция гриппа, – рассмеялся Алекс.

– Мой автобус уже пришел, – Грег посмотрел в окно. Через дорогу от них к остановке подъехал белый автобус, остановился, и его двери открылись.

– Иди, опоздаешь.

– Удачи, Алекс, – встав со стула, вздохнув, произнес Грег.

Дверь за ним захлопнулась, разделив его со старым другом в темном кафе. Грег перешел через дорогу и сел в старый автобус с той стороны, откуда можно было наблюдать за местом, где оставался его друг детства. Он смотрел туда, опершись головой об оконное стекло в полупустом автобусе, ожидая, пока он тронется в назначенное время. Шофер ушел куда-то. Позади Грега сидела парочка и смеялась над чем-то.

В голове крутились мысли о правильности его выбора. Хотя большая часть его жизни прошла в беготне между штатами, ему все равно было неясно, куда и зачем он едет. Было желание остаться здесь и посмотреть, что будет дальше. От этих раздумий его отвлекли необычные события и звуки из переулка, заставив его приподнять голову и вглядеться в ту сторону. Откуда-то появились странные люди. Несколько из них забежало в кафе, где остался его друг, оттуда послышались шум и крики. Остальные, словно дикие собаки из стаи, разбежались по округе. В это время к автобусу торопливо подходил шофер в форменной фуражке, он тревожно озирался по сторонам. На проспекте не было людей, лишь какая-та семья с детьми на руках спешно бежала по тротуару, оглядываясь и тщетно ища укрытия для себя и своих детей.

– Мейсон, помоги мне!

Мейсон кинулся вверх по лестнице: Рой сидел, опершись спиной о стену, и смотрел на него. Упираясь правой рукой в пол, тяжело дышал.

– Дай мне руку, парень, – хрипло произнес он.

Его левая нога была подогнута под себя, он опирался на нее, чтобы совсем не упасть на грязный пол, рядом с той, что уже лежала там с проломленной головой. Рой не мог встать самостоятельно, он мог остаться здесь навсегда. Ужас охватил Мейсона от того, что он видел. Сердце заколотилось где-то высоко, в самом горле. В голове всплыла грустная история, произошедшая с его соседями.

Это была семейная пара с двухлетним сынишкой. Они жили в небольшой квартирке, с пожилой женщиной, которую каждый раз приходилось поднимать, когда ей нужно было сходить в туалет или поменять положение. С парализованными ногами и уже образовавшимися пролежнями, она страшно мучилась, но не умирала, хотя сама хотела этого, глядя, как изводятся ее дочка и заботливый зять. И даже маленький внук смотрел на нее с недетским состраданием. Она была крупной женщиной, и каждый раз проклинала себя за те мучения, что причиняет всей семье. Эта женщина желала себе смерти, и по ночам, когда ее никто не видел, горько и безутешно плакала. Порой им даже приходилось вызывать соседей, чтобы помочь ей перебраться с места на место или помыться. Конец наступил, когда этим страданиям шел четвертый год.

Мейсон вспомнил все это, глядя на Роя, пытающегося встать с его помощью. Он держал его под руки, крепко схватившись за грязную, окровавленную куртку.

– Мейсон, – промолвил он, тяжело дыша. – Моя жена умерла... Где мой ребенок? Почему он молчит?

Мейсон окинул помутненным взглядом площадку – там, широко раскинув руки, лежала Дина, как птица, сбитая на лету. Потом глянул на разорванный маленький трупик, и отвернулся.

– Почему же ты молчишь, Мейсон? – начал паниковать Рой, из глаз его покатились крупные мужские слезы. – Где он? ГДЕ МОЙ РЕБЕ-Е-ЕНОК?!!! – взревел он, как раненный зверь.

– Послушай, ты должен взять себя в руки...

– Моя Дина, моя деточка, о Господи, наш малыш, прошу тебя, скажи, что с ним все хорошо, я молю тебя, ради всего святого, ты спас его… – изменившимся голосом, поскуливая, Рой говорил настолько быстро, что Мэтью почти не улавливал слов, до него все доходило, как сквозь густую вату.

Повсюду была кровь и кусочки какого-то кровавого пюре. Солнечные лучи играли бликами на истерзанной человеческой плоти.

– ... почему он не плачет, где он?

– Я…

– Мейсон, прошу тебя. Найди моего малыша.

– Он внизу.

– Слава тебе Боже! – широко улыбнулся Рой, как будто не замечая окружающего его ужаса.

Мейсон стоял в проходе, загородив собой лестницу, стараясь не отвлекаться ни на что, хотя его обувь слегка соприкасалась с пальцами поверженной женщины. Глядел лишь в глаза Роя, с одной мыслью:

«Вставай, Рой. Нужно идти. Вставай, друг. Ты сможешь! Ты сильный»

– Энакин, папочка уже идет! – вскричал он, цепляясь за плечи Мейсона.

Город Омаха

Среда

14:30

– Пап, расскажи о маме, какой она была?

– Она была чудесной.

Дорожки парка занесены осенними листьями – они навевали воспоминания…

– Такая же, как ты, – отец и дочь сидели на одной из зеленых лавочек без спинок, выстроившихся в ряд вдоль аллеи. Под ногами шуршала листва. Это место нравилось им.

Тихий парк: где-то вдали сидела пара, изредка мимо них проходили люди, рассеиваясь, как призраки в пространстве, уменьшаясь и исчезая в глубине утоптанной тропы, неровной и чуть бугристой. Вдалеке была лишь пустота из светло-голубого неба. Деревья с редкой кроной выстроились в длинный ряд по обеим сторонам дороги. Сверху раздался клич улетающей стаи птиц.

– Она была такая же красивая? – спросила маленькая девочка у отца.

Он сидел и слушал голос природы, наслаждаясь свежим воздухом и яркостью осенних красок. Чирикали стайки воробьев и порхали с места на место. Воздух был легкий и прохладный, с горьковатым ароматом листьев, опавших и ковром расстелившихся под ногами редких прохожих.

– Она была такая же, как ты, – повторил он, поправив шарф на шее девочки, уютно примостившейся на скамейке и весело болтающей ногами. Анна была в стеганой синей курточке и вязаной шапке, плотно облегавшей ее лицо. Из-под шапки по плечам девочки рассыпались гладкие темные волосы. Она поглядывала на отца, ожидая ответа, не по-детски серьезными глазами.

– Такая же красивая, умная, с роскошными волосами.

– Как у той женщины, что прошла? – спросило дитя.

– Да.

– А почему она ушла?

– Я не знаю, – ответил Майкл, посмотрев куда-то. – Не знаю, милая.

Глава 2. Забытое

Мне всегда было интересно побывать там, где я не была, в местах, еще не изведанных мною. Мне всего шестнадцать лет, но повидала я в своей жизни многое. Когда-то были счастливые дни, и это все уплыло, растаяло, как утренний туман на рассвете.

Меня зовут Анна Уитнер, и это моя история. Я жила на окраине города Омаха, в штате Небраска. У нас с отцом была собственная квартира с большой кухней, где горделиво красовался мой любимый алый цветок. Окна моей девичьей комнатки смотрели на восток, и каждое утро лучи восходящего солнца освещали еще неоконченные страницы моего старого дневника. Мы жили и просто радовались каждому дню. Они плыли своим чередом, уходили от нас по очереди, сменяя друг друга. Раньше все было по-другому. И это никогда не повторится: все то прекрасное, что осталось в другой жизни. Природа подарила человеку великую возможность – способность подавлять в себе воспоминания и боль по утерянному. Иначе человек не смог бы идти вперед, и жизнь бы остановилась.

Мой отец работал в автомастерской – чинил машины, их привозили ему из разных концов города. Я ходила в обычную школу, где были радости и проблемы. В этом и заключались наши будни. В школе мне нравился Билли, старшеклассник, играющий в бейсбольном клубе. Все девочки при виде его просто таяли. Моими любимыми предметами были история и математика. Учительница всегда говорила, что из меня получится отличный археолог или школьный учитель. Миссис Кередай... Никогда не забуду ее лицо, заостренный нос и худощавое телосложение. Через старую тонкую кожу на ее руках просвечивали жилки. Она все время ходила в длинном облегающем платье и с книжкой в руке.

– Анна Уитнер, к доске, – вызывала миссис Кередай, не скрывая легкой улыбки, глаза ее подбадривающе смотрели на меня.

Учеба давалась мне легко, я старалась учиться хорошо, чтобы не расстраивать отца. Мне нравилась школа: ее стены, кабинеты, где нас учили, спортзал. Была даже любимая доска. В старшей школе я получила свой первый высший балл, решая на ней задачи. Около нее мне всегда везло.

По вечерам, сидя на кровати и закрыв уши наушниками, я слушала музыку и писала дневник, выплескивая свои мысли на бумагу. Писала о том, как прошел день и что я от него получила.

Отец всегда говорил, что лучшее отдохновение для души – это музыка. Я его понимала: когда слушаешь музыку – отвлекаешься от реальности, попадаешь в мир только твой, где нет никаких страхов. Музыка – это свобода. Все мироздание окутано гармоничным звучанием, и космос вовсе не безмолвствует. Вся природа наполнена звуками.

Когда мне исполнилось десять лет, папа подарил мне щенка. Помню большой торт, вкусную еду на столе и как сюрприз – маленький белый щенок, с красным бантом на шее. Какое я ощутила блаженство, когда папа вытащил его из коробки, и я увидела это круглое, пушистое чудо с мягкими ушками, обняла и посмотрела в его маленькие глазки-пуговки! Смешно моргая ими, он растерянно глядел по сторонам, принюхиваясь к воздуху своим вздернутым мокрым носом. Этот день был самый счастливый в моей жизни! Своего пса я назвала Чек…

Как здорово было иметь собаку – большую и верную, с которой не страшно гулять по ночам!

Отец всегда разговаривал со мной, как со взрослой, и в тоже время старался чем-то порадовать. Мы часто ходили на аттракционы, беззаботно болтали о событиях прошедшего дня, смеялись, обсуждали наши общие проблемы. А на каникулах я поехала в летний лагерь, находившийся где-то в горах. Мне очень хотелось туда. Я пробыла там целый месяц. Первый раз в жизни поцеловалась с мальчиком и почувствовала, как это приятно. Этот месяц мне показался таким долгим, ведь дома мне все равно было лучше.

По вечерам у нас была традиция – вместе смотреть фильмы. Мы брали диск с интересными фильмами и собирались в гостиной – я, папа и Чек. Пес всегда лежал на ковре у наших ног и смотрел на телевизор, мирно засыпая под его звуки. Мы никогда не прерывали просмотр нашего фильма, а с трепетом досматривали все до конца. Может, попадалось такое кино, а может, мы просто были киноманами. С наступлением нового дня, каждый приступал к своим обязанностям. Выгуляв утром Чека, я отправлялась в школу, а папа – на работу. В школе, сидя за партой в окружении детей, я выполняла задания учителей. Лица моих одноклассников, веселый гомон ребятни запечатлелись в моей памяти ярким праздником. Горечь оттого, что это никогда не вернется, сжимает болью мое сердце.

Где бы я ни находилась и как бы мне там ни было хорошо, я всегда спешила домой. Уютная атмосфера нашего дома была мне дороже всего.

За семейным ужином мы весело обсуждали события прошедшего дня. Так завершался обычный день, похожий на все остальные, чередой сменяющие друг друга. Мне всегда казалось, что весь мир передо мной открыт, что прекрасное будущее у меня впереди. Во всяком случае, нас этому учили. Кто-то говорит, что свободу не отнять. Если она есть в душе, то ее не отнимут против вашей воли.

Я и здесь чувствую себя свободной, хотя… Обстоятельства заставили меня закрыть глаза и поверить в то, что наша жизнь и есть тюрьма. Тюрьма, которая выбирает, кто будет ее пленником. Что-то пошло не так, и мы даже не заметили, когда это произошло, в какое время, в какую минуту. Не могли и подумать, где мы окажемся потом. Возвращаясь ко всему пережитому, я чувствую лишь уныние и боль незаживающей раны.

Ощущение детства во мне давно пропало. Когда приходится выживать, детство уходит, оставляя лишь тени прошлого. Как ни странно, но то, что говорят о детских воспоминаниях, – правда. Я до сих пор помню до мельчайших подробностей все первые детские страхи и потрясения. И среди всего этого – улыбки, любимые лица дорогих нам людей, которые никогда не сотрутся из памяти.

Мой дедушка умер от болезни сердца, когда мне было пять лет. На его похоронах появился мой первый страх потерять близких. Я стояла, прижавшись к отцу, крепко вцепившись в его руку.

Так странно было видеть деда в деревянном ящике, ставшим его домом. Дедушку своего я называла «Деда». В моих воспоминаниях он всегда живой и любимый. Старый дедушка, сидящий на скамейке и облокотившийся о кирпичную стену, улыбается, глядя, как его внучка бегает по ухоженным грядкам в нарядном платьице и лопоча что-то себе под нос, изредка подбегает к нему. Было очень забавно звонко целовать его покрытое морщинами лицо и гладкую голову, на которой давно перестали расти волосы.

Его лицо расплылось в такой родной улыбке, когда он обернулся в мою сторону. Оно так и осталось картинкой, словно кадр из киноленты. Этот момент и был самым ярким воспоминанием, засевшим в голове, не теряющим с годами важности и красок. Он был еще не такой старый, чтобы умереть…

Отец с дедом не были похожи: один утонченный, невысокий и стройный, а другой – рослый здоровяк, с крупными чертами лица. Что было у них схоже, так это глаза. Такие же достались и мне: карие, широко распахнутые, с радостью смотревшие на этот мир.

Когда-то все было иначе, пока не пришлось БЕЖАТЬ! Все, что было нам дорого, осталось в прошлой жизни. Дорогие нам люди, уют родного дома, вкусная еда, любимые развлечения – все это у нас отняли!

В мои четырнадцать лет мы с отцом отправились на океан. Я и раньше видела океан: лазурный берег и пенящиеся волны, но на этот раз запах волн был самым лучшим, он будто до сих пор преследует меня. Мы пробыли там неделю. Я с упоением встречала большие волны, ныряя в них и с восторгом визжа, радовалась ослепительным брызгам соленой океанской воды. Мы катались на прогулочном судне, которое возило туристов, побывали с аквалангом в океанской пучине. Я играла с медузами, жалящими мои руки. Прозрачные, они скользили сквозь пальцы, стремясь на волю, в океанский бриз.

Лето мы почти всегда проводили дома, отдыхая перед телевизором и читая книжки. Кто-то говорит, что мы всегда ждали того, что произошло, но к такому мы не были готовы. Все случилось в обыденный день. Я, как обычно, сидела в своей комнате, слушая музыку в плеере, отец был в гостиной и возился с нашими фотографиями.

После тринадцати лет я практически не выходила из дома. Не знаю, что это было, наверное, детский возраст сменился трудным подростковым, когда не хочешь никого видеть. У кого-то было иначе. А я запиралась в комнате и слушала музыку, читала книги и вела дневник. Отец мне не мешал, наоборот, за весь день, я успевала соскучиться по нему. К вечеру я выходила из своей «кельи», чтобы увидеть его лицо, на котором появлялась легкая улыбка. Он никогда не хмурился, когда смотрел на меня. Не изменяя своей любимой привычке, мы садились к телевизору и смотрели фильм. Это были хорошие дни. Дни, которые я не забуду.

Не хочу вспоминать то, что произошло потом. Я лучше вспомню мой первый класс – самое волнующее и незабываемое время! Я тогда очень переживала по поводу того, как меня встретят одноклассники, классная, директор. Я боялась входить в это большое, величественное здание, каким мне казалась наша двухэтажная школа, хотя уже несколькими днями ранее успела познакомиться с этим могущественным храмом науки. Но тот страх, детский, простой и незабываемый, не покидал меня, пока я не вошла в класс. Я быстро освоилась и нашла первых подруг.

С букетом красных роз, большим и красивым, с белыми бантами на голове я переступила порог школы. Мне бы хотелось подарить эти цветы своей маме, а не той учительнице, что стояла напротив, по-доброму улыбаясь нам. Крепко держась за отцовскую руку, стесняясь, но в то же время опасаясь отпускать ее, я боялась всего нового, что нахлынуло на меня… . Моя мама умерла при родах. Она успела посмотреть на меня, улыбнулась и прошептала: «Моя маленькая Анна».

Ее руки ослабели, и я чуть не упала на пол, но руки отца подхватили меня. Он говорил, что я заплакала, когда моя мама запрокинула голову.

Есть такие люди, кто не верит, что настанет день, когда мы все встретимся с теми, кого потеряли. Мне же с детства было привито, что мы, умирая, навсегда не прощаемся. Когда-нибудь, я всех их увижу. Вера моя давала мне силы заглушать ту боль, что жила в моем сердце. Кто-то не верит в перерождения, Бога и карму, считая это пустыми сантиментами, и к таким людям относились мои бабушка и дедушка по материнской линии. Они просто любили винить весь окружающий мир в своих бедах. С самого начала они были против моего отца. Им казалось, что именно он сделал их дочку несчастной. Моя мама умирала, и ничего уже нельзя было исправить. Никто в этом не был виноват. Она хотела родить от любимого человека, чтобы оставить частичку себя в этом мире. Оставить для него. Отцу навсегда запомнились ее слова, он часто их вспоминал: «Видишь вон ту звезду на небе? Где бы ты ни был, я буду ярко светить тебе, подобно ей». После маминой смерти отец окончательно перестал общаться с ее родителями. Вивиан и Эйден остались без внучки, и, как мне казалось, не очень то переживали по этому поводу. Но потом что-то изменилось… Вот уже год, как они живут с нами. Первое время я конечно избегала их, дичилась. Считала, что моему отцу очень тяжело находиться под одной крышей с почти чужими людьми. Я напрасно драматизировала. Он считал своим долгом всегда почтительно обходиться с ними, и смог донести до меня, что я должна любить их точно также, как и его. От него я так и не смогла добиться полного ответа, зачем они стали жить с нами. Он лишь отвечал, что так нужно. Сказал, что не может им отказать, ибо чувствует, что это проверка для него. Но моя история не об этом. Моя история о том страшном дне, что застиг нас в самый неожиданный момент.