В плену Чудовища

Глава 12

Елена

Каэтано не отвечает на мой вопрос. Он молча выходит, оставляя дверь открытой. Я ждала, что меня запрут в четырех стенах, и я буду сутками сходить с ума. Но вместо этого итальянская сволочь просто оставляет дверь приоткрытой. Я аккуратно выглядываю в пустой коридор. По обеим сторонам у стены на постаментах стоят небольшие статуи, а на стенах развешены картины.

Я на цыпочках медленно пробираюсь по коридору, разглядывая произведения искусства. Что-то подсказывает мне, что картины оригинальные. Такой пижон, как Каэтано как-там-его… Контини не стал бы вешать в своем пафосном особняке подделку.

Пройдя по коридору, останавливаюсь у лестницы и хватаюсь за холодные мраморные перила. Они широкие настолько, что мне их не обхватить. Слышу внизу какой-то мужской разговор. Один из голосов принадлежит Каэтано, а второй другому мужчине. Речь хозяина дома неспешная и как будто даже спокойная. Но от нее веет таким холодом, что по коже бегут мурашки.

Я тихо спускаюсь на пару ступенек и наклоняюсь, чтобы посмотреть, что там происходит. Каэтано стоит в просторном фойе возле небольшого мраморного фонтана, который я обходила, когда попала в дом. Напротив него крупный мужчина в деловом костюме, а за его спиной – мужчина помоложе. Он выглядит так, будто его вот-вот убьют. Бледный, губы сжаты в тонкую линию, в глазах плещется страх, когда он смотрит на Контини.

Каэтано продолжает переговариваться с мужчиной постарше, и мне даже кажется, будто молодой бледнеет еще сильнее. На его лице читается неподдельный ужас, когда он поглядывает на хозяина дома. Почему они так его боятся? Он же просто человек. Но судя по тому, какой ужас он наводит на своих подчиненных, слово “просто” с Контини вообще не сочетается.

Наконец Каэтано легонько взмахивает рукой, будто отправляя подчиненных прочь. В этот момент мужчина помоложе вдруг падает на колени и хватается за ногу Каэтано. У меня от такой картины подскакивает сердце. Хозяин дома даже не шевелится, пока тот на коленях о чем-то быстро тараторит. Я замерла и практически не дышу, глядя на странную сцену. Как бы мне хотелось знать, о чем они говорят.

В какой-то момент Каэтано чуть наклоняется и берет здоровяка одной рукой за обе щеки, заставляя посмотреть на него. Молодой мужчина тяжело дышит и замирает, глядя на босса, не моргая. Каэтано что-то спокойно говорит ему, но я улавливаю только последнее слово, которое он произносит четко и после короткой паузы: “morte”*.

Молодой мужчина бледнеет еще сильнее и вцепляется в руку босса, но тот стряхивает его, словно назойливую муху. К молодому тут же подскакивают два амбала, которые подхватывают его под руки и сопротивляющегося выволакивают из дома. Контини коротко что-то говорит мужчине постарше, и тот, угрюмо кивнув, разворачивается и следует за остальными на улицу. Тяжелая входная дверь закрывается. Контини спокойно поправляет ремень брюк, а потом разворачивается и скрывается в недрах дома.

Мне срочно надо учить итальянский, иначе я так и не пойму, что происходит в этом доме. Такой роскоши я себе позволить не могу, потому что твердо намерена сбежать. Минутка слабости прошла, теперь надо понять, как выбраться из плена.

Вернувшись в отведенную мне спальню, заглядываю в гардероб. Густо краснею, видя, какое нижнее белье для меня подобрали. Там сплошь кружево высочайшего качества. Оно нежное и мягкое, но мне привычнее хлопковое белье, которого тут нет. Не имея выбора, надеваю то, что есть, а именно нежно-розовый кружевной комплект, а поверх набрасываю легкое платье цвета пыльной розы. Оно длинное и свободного кроя.

Всовываю ноги в кожаные вьетнамки, волосы собираю в хвост и завязываю шелковой резинкой, после чего снова выхожу. Теперь я отправляюсь на разведку. Редко встречающиеся на моем пути люди кивают и продолжают заниматься своими делами: идут куда-то, вытирают пыль, носят тарелки.

Я выхожу на улицу и торможу, глядя, как возле ворот снуют вооруженные люди. С этого места их видно плохо, но висящие на их плечах автоматы я различаю очень четко. Отмечаю каждую камеру по углам. Потом обхожу особняк с другой стороны и попадаю во внутренний двор. Здесь много растительности, бассейн, два ряда виноградников по левую и правую сторону. Сочные, спелые гроздья красиво играют на теплом солнце.

Я иду к левому винограднику. Срываю несколько ягод и, протерев их, по очереди забрасываю в рот. Делаю вид, что просто прогуливаюсь и осматриваю окрестности, но на самом деле топаю в противоположную от особняка сторону. А вдруг в конце гольф-поля обнаружится выход из этого ада?

Свернув за виноградником в оливковую рощу, любуюсь роскошными деревьями, а потом двигаюсь в сторону гольф-поля. Оно огромное. И кажется, будто за ним нет никакого ограждения. Я прибавляю шагу и тороплюсь к краю поля. Чтобы пройти его полностью, у меня уходит много времени, но я не останавливаюсь. В конце концов, возможно, это путь к моей свободе.

До края поля я дохожу, уже выбившись из сил. А потом резко торможу и разочарованно стону. Здесь действительно нет ограждения. Но сразу за чертой поля чертов обрыв! Скалистый, высокий, у подножья которого плещется море, разбиваясь о преграду. Я на некоторое время зависаю, глядя на неспокойную воду.

– Красиво здесь, правда? – раздается позади голос, и я, вздрогнув, оборачиваюсь. Передо мной стоит мужчина, которого Каэтано называл Лоренцо. Тот самый хмурый мужик, который неотступно следует за хозяином дома. Мужчина одет в темную рубашку и светлые брюки. Рукава закатаны до локтей, поза расслабленная. За спиной мужчины стоит гольф-кар. Интересно, как я не услышала его приближения? Хотя волны, разбиваясь, шумят так громко, что я и мысли-то свои едва слышу. Лоренцо подходит ближе, встает в полуметре от меня и смотрит на бесконечный горизонт. – Я рекомендовал Дону Каэтано поставить здесь ограждение, но он отказался. Сказал, ни в одном из мест в мире свобода не ощущается так, как здесь. Согласны? – Лоренцо переводит на меня взгляд, а я молча смотрю на него. – Не стоит вам одной сюда ходить, синьорина. Небезопасно. К тому же, через час здесь будет настолько жарко, что вы вряд ли сможете выдержать такую температуру. В это время я рекомендую разместиться у бассейна. Плавать, наслаждаться природой и нашей кухней. Ничего вкуснее, я уверен, вы не ели.

– Наслаждаться? – спрашиваю со злостью. – Вы бы наслаждались в плену?

– Это не плен, моя дорогая синьорина, – улыбается Лоренцо. – Вы гостья Дона Каэтано. Когда он посчитает нужным, отпустит вас, поверьте.

Его слова вселяют крохотную надежду.

– Зачем ему я? Он хочет получить выкуп?

– Деньги Дона Каэтано не интересуют. Если захочет, может купить всю вашу столицу.

– Тогда что?

– Нашего Дона интересуют только люди, – загадочно отвечает Лоренцо. – Поехали, я отвезу вас к дому.

– Что вы имели в виду? – не унимаюсь я, торопясь за Лоренцо к гольф-кару.

– Дон Каэтано сам расскажет вам обо всем.

Ну вот, теперь у меня еще больше вопросов, черт подери!

__________

*Morte – ит.Смерть

Глава 13

Елена

Я решаю последовать совету Лоренцо. Поднимаюсь в свою комнату, где переодеваюсь в купальник. Сверху набрасываю кружевную пляжную накидку, выбираю очки из представленных пятнадцати пар, а потом спускаюсь к бассейну. Туда мне сначала приносят фруктовую нарезку и легкое игристое вино, а потом на террасе подают обед, который я уплетаю с большим энтузиазмом, чем ела завтрак. Сметаю все подчистую, напоминая себе, что силы мне точно могут понадобиться.

Устав валяться на шезлонге под балдахином и купаться в кристально чистой воде бассейна, я захожу в дом. Но в свою спальню не иду, вместо этого направляюсь сразу во второе крыло. Заглядываю в каждую из комнат на первом этаже. Они похожи друг на друга, но в то же время разные. Как будто несколько модификаций гостиных. А вот в четвертой комнате я застываю и непроизвольно трогаю подвеску на браслете.

Комната просторная, со стеклянными дверями, ведущими в сад. Они открываются гармошкой, создавая впечатление, будто исчезает вся внешняя стена. Но не все это привлекает мое внимание. И даже не изысканные кожаные диваны или мраморные столики на красивых резных ножках. Я впиваюсь взглядом в полированный роскошный белый рояль, стоящий прямо в центре. Крышка приоткрыта, но клап закрыт. Возле рояля стоит небольшой стульчик с коваными бронзовыми ножками и кожаной белой сидушкой.

Обхожу инструмент со всех сторон, разглядывая его. Внутри он идеально чистый, как будто пыль не решается садиться на столь безупречный рояль.

Воровато оглянувшись, я пристраиваюсь на край стульчика. Кожа подо мной приятно поскрипывает. Она прохладная. В комнате тоже не жарко. И это удивительно, учитывая, какое пекло на улице. Возможно, виной всему мраморные полы, потому что кондиционера я здесь не вижу.

Поднимаю клап и любуюсь на отполированные до блеска клавиши. Пробегаю пальцами по нескольким, чтобы убедиться, что инструмент настроен.

Я не играю любимую “Пассакалию”. Это слишком личное, домашнее. Она только для меня и мамы Томы. От воспоминаний о моей тете внутренности переворачиваются. Как она там? Уже забила тревогу? Переживает? Или думает, что я на работе? Бедная, она с ума сойдет, когда обнаружит мое исчезновение. Я ее единственная семья, как и она – моя. После того, как мамы не стало, тетя за следующий год похоронила обоих родителей. Осталась только я, а теперь и меня не будет.

Сделав судорожный вдох, решаю обратиться к классике из классик, как говорит мам Тома – играю “К Элизе”. Как же меня тошнило от этого произведения, пока я училась в музыкальной школе. Это первое, чему всегда хотели научиться ученики, и первое, что просят сыграть слушатели.

Сейчас меня тоже тошнит, но не от бессмертного произведения Бетховена, а от того, в какой ситуации я оказалась. Нарастающий ритм постепенно начинает сочетаться с бурным потоком крови в моих венах, шумящей в ушах и заставляющей мысли смешиваться в какой-то безумный коктейль. В момент, на котором ритм ускоряется еще сильнее, я яростнее ударяю по клавишам, и игра становится просто истеричной. Никогда так не поступала в этой пьесе, но прямо сейчас ярость с ледяным ужасом смешиваются в коктейль, который управляет моими пальцами.

Потом я играю “Лунную сонату” в надежде, что экспрессии в конце хватит, чтобы выплеснуть мое напряжение, но этого мало. Тогда я захожу с козыря – пальцы сами начинают играть “Времена года”, и вступаю я с “Зимы”. По коже бурным потоком тут же разбегаются мурашки, поднимая волоски на теле.

Глаза наполняются слезами, и на самых ярких участках я сильнее ударяю по клавишам, выплескивая свои острые чувства. Всего за полдня моя жизнь стала невыносимо чужой. Как будто я проживаю то, что не должна. Словно меня с кем-то перепутали и из одного – привычного – мира кинули в другой без единой подготовки.

Слезы проливаются, прочерчивая горячие дорожки на щеках. Я до боли прикусываю нижнюю губу, практически насквозь. Мне больно, но только боль держит меня в сознании и не дает сойти с ума от ужаса всей ситуации, в которой я оказалась.

Сразу за “Зимой” идут современные произведения, переложенные на рояль. Играю все подряд, пытаясь поймать достаточно сильную, жесткую музыку, которая будет на сто процентов соответствовать внутреннему отчаянию, которое сжирает меня, оставляя только пустую оболочку. Я рычу, вибрируя и содрогаясь.

А потом краем глаза замечаю движение со стороны двери. Отдергиваю пальцы от клавиш, и в помещении мгновенно становится тихо. Оглушительно тихо, хотя у меня в ушах до сих пор звенят самые высокие ноты.

Я поворачиваю голову и впиваюсь взглядом в лицо Каэтано. Разъяренное лицо Каэтано. Он смотрит на меня так, будто готов прямо сейчас вытащить пистолет и прострелить голову за то, что посмела воспользоваться его инструментом. Наверняка это именно он играет, иначе зачем бы рояль содержали в такой чистоте и настроенным?

Вскочив со стула, я яростно стираю дорожки со своих щек, но на их место набегают новые.

– Что ты от меня хочешь?! – выкрикиваю со злостью. – Какого черта тебе от меня надо?!

Его лицо дергается, как будто вот-вот сползет непроницаемая маска, которую он носит, и на свет вылезет гнилое нутро урода, который вот так просто похищает девушек.

Каэтано широкими шагами преодолевает расстояние между нами. С каждым его шагом вперед я делаю небольшой назад. Он надвигается на меня угрожающе. Его пронзительный взгляд полон необъяснимых эмоций, но я уверена, ни одна не сулит мне ничего хорошего.

Контини ловит меня за локоть и дергает на себя. Я впечатываюсь в широкую грудь. Слезы мгновенно высыхают, отчаяние уступает место животному ужасу, потому что в голубых глазах я читаю свой приговор.

Второй рукой Каэтано хватает меня за подбородок, чуть задирая мою голову.

– Если ты еще раз подойдешь к роялю, клянусь, я…

Дальше он произносит несколько слов на итальянском, которые я не могу не то что перевести, я даже разобрать их не в состоянии.

– Я ни черта не понимаю! – ору на него на русском. – Ты и твой отвратительный язык! Ненавижу все это, понял?!

– Заткнись! – он переходит на английский. – Ты меня раздражаешь.

– Не больше, чем ты меня! Ублюдок! Отпусти меня, и я перестану…

Он перехватывает меня за затылок, а второй рукой закрывает рот. Я затыкаюсь, глядя в его ошалевшие глаза.

– Не открывай свой рот, – цедит с яростью Каэтано, – пока тебя не спросили. И не смей прикасаться к инструменту. Он не твой. Ты не имеешь права, потому что ты не…

Он затыкается так же внезапно, как заговорил. А потом отпускает меня, слегка оттолкнув, а потом быстрым шагом покидает гостиную.

Потому что я не… кто?

Глава 14

Каэтано

– Дон Каэтано, время за полночь, – напоминает мне Лоренцо.

Я бросаю взгляд на антикварные часы на полу своего кабинета и киваю.

– Отдыхай, – произношу спокойно. – Завтра жду тебя к полудню. Утром же никаких встреч?

– Никаких, босс.

– Тогда до завтра.

Мой консильери поднимается с кожаного кресла и, кивнув, желает спокойной ночи, после чего скрывается за дверью кабинета.

Я закуриваю, выключаю лампу на столе и разворачиваюсь лицом к окну. Съезжаю в кресле немного ниже и смотрю в сторону гольф-поля. Где-то там плещется бурное море, которое она так любила. Это она просила не ставить забор по периметру со стороны обрывов. И это она говорила, что именно на краю особенно остро ощущается свобода.

“Там,– снова раздается в голове ее голос, – одна из стихий. Ты представляешь себе ее мощь? Что человек по сравнению с этим? Песчинка под ногами на пляже. Если море захочет, оно сметет всех нас. Поглотит без остатка. Это была бы страшная, но красивая смерть, правда?”

Ни одна из смертей не бывает красивой. Смерть – это уродливая часть цикла человеческой жизни. Неизбежная, от того зачастую и пугающая. Но когда ты почти каждый день смотришь ей в лицо, она перестает наводить ужас. Ты просто принимаешь эту сделку с богом и ждешь своего часа.

Докурив, иду в комнату, где стоит рояль. Елена посмела прикоснуться к нему. Посмела сесть и начать играть, как делала она. Просто посчитала себя вправе использовать его, словно инструмент принадлежит ей или я дал свое разрешение. Говорил мне Лоренцо запереть мою гостю в спальне и ограничить ей свободу передвижения. Если позволять ей ходить, где вздумается, рано или поздно она начнет совать нос куда не следует. Дерзкая девчонка решила так поступить сразу, едва вышла из своей спальни.

Сев на кожаный стульчик, я поднимаю клап и скольжу кончиками пальцев по клавишам. Локтем второй руки упираюсь в крышку, а ладонь прижимаю ко лбу, чуть опустив голову.

В мыслях, словно фильм, прокручиваются кадры того, как нежные, изящные пальчики с ярко-красным коротким маникюром аккуратно отодвигают мою руку от клавиш, снова и снова показывая, как правильно играть. А потом она возвращает мою руку на место и ждет, пока я сыграю так, как надо. Но вместо этого я беру ее руку и целую эти пальчики. Потом наклоняюсь к шее, втягиваю нежный аромат ее кожи. И все, я уже не могу держать себя в руках. Срываюсь и сминаю ее губы.

Внизу живота пожар от одних только воспоминаний. И этот пожар смешивается с тянущей, мерзкой болью, которая разъедает остатки моего черного сердца.

Закрыв клап, поднимаюсь в свою спальню. Сердце долбится в ребра, чуть не стирая их в порошок. Мысли все там, в далеком и таком близком прошлом, которое до сих пор не оставило меня. И не оставит, пока все они не будут отомщены.

Приняв душ, выкуриваю еще одну сигарету и ложусь спать.

Отключаюсь на удивление быстро, хотя был уверен, воспоминания заставят меня ворочаться ближайшие два часа.

Мне снится она… Комната с роялем. Она сидит за ним, чуть опустив голову так, что роскошная копна темных волос, упав вперед, скрывает ее красивое лицо. Я обвожу взглядом роскошные формы. Ее круглую попку, красивый изгиб спины, тонкие руки, длинные ноги, одна из которых с усердием давит на педаль под роялем.

Из-под ее пальцев вылетает красивая мелодия. Что-то банальное, но такое уже знакомое, что ассоциируется только с ней.

Даже со своего места у двери я чувствую ее тонкий аромат, который манит меня, словно мотылек – к пламени.

– Элена, – произношу негромко. Мой голос звучит немного глухо, но она слышит. Чуть поднимает голову, но из-за завесы волос я все равно не вижу ее лица. На мгновение мелькают только алые губы, которые я так люблю целовать. – Элена, – зову снова.

Она поворачивает голову, и я застываю. Сердце пропускает удар, когда я вижу, что это не моя Элена. Это Елена. Моя пленница. Кажется, будто я моргаю, и ее волосы становятся цвета спелой пшеницы. Она накрашена так же, как моя Элена: ярко-красные губы и немного хищные черные стрелки.

Продолжая играть, Елена молча смотрит на меня. А я начинаю беситься из-за того, что она воспользовалась губной помадой, к которой не имела права прикасаться. Как и к инструменту, который может трогать только прислуга, регулярно протирающая его, а еще настройщик.

Я срываюсь с места и подбегаю к ней. Хватаю за локоть, рывком поднимая на ноги. Она немного напугана, но не настолько, чтобы это принесло мне какое-то удовлетворение. Ее алые губы растягиваются в улыбке. Я чувствую, что вот-вот взорвусь.

Прикасаюсь к ее губам подушечкой большого пальца, яростно тру, чтобы избавить от алого цвета, но это не приносит никакого результата. Я всегда “съедал” помаду Элены. Не думая ни секунды, впиваюсь в мягкие губы своими. Целую жестко, карающе. Пусть понимает, что это не нежность и не желание. Я просто хочу, чтобы чертова помада покинула ее губы! Пусть не красит их! Никогда!

Она приоткрывает рот, впуская мой язык, и я проваливаюсь во влажный жар. Голова начинает кружиться. Я чувствую ее вкус. Слышу ее тихое мурлыканье, переходящее в стон. Она жмется ко мне своими скромными формами, а я сминаю руками ее задницу. Хватаюсь за нее и вздергиваю Елену в воздух. С громким звуком захлопываю клап и усаживаю на него свою пленницу, ни на секунду не отрываясь от ее губ. Она накрывает мой член через брюки своей маленькой ладошкой и сжимает его. Я рычу ей в рот и…

Открываю глаза. Резко сажусь на кровати, чувствуя, как по голому торсу стекают капельки пота.

Вот теперь я готов убить свою пленницу. Просто за этот чертов сон.

Глава 15

Елена

Утро сегодня мрачное. Не из-за погоды, она как раз не подводит. С самого утра светит яркое солнце. Но настроение у меня хуже некуда. Бесит все: от роскошной ванной, в которой я принимаю душ, и потрясающе красивой одежды, до невероятного завтрака, который мне принесли на балкон спальни и накрыли как, наверное, накрывают в лучших ресторанах мира.

Но мне все не то. До сих пор вижу перед глазами разъяренное лицо Каэтано, когда он застал меня за роялем. Если нельзя садиться за инструмент – запри дверь в ту комнату и закрой сам рояль, чтобы было понятно, что это просто предмет интерьера.

Только беспокоит меня вовсе не все это. Лишь сейчас я осознаю, что вчера вечером в музыкальной комнате – я решила называть ее именно так – произошло нечто другое. Между нами как будто пробежал разряд тока, когда Контини прижал меня к себе, а потом схватил за подбородок. Мы оба были в ярости, испепеляли друг друга взглядами. Но было во всем этом какое-то другое напряжение, при воспоминании о котором у меня до сих пор по телу бегут мурашки.

Все это и бесит.

А еще то, что теперь, когда я знаю, что в доме есть инструмент, мои пальцы так и зудят от отчаянного желания коснуться клавиш и услышать звук, ласкающий не только снаружи, но и изнутри.

Покончив с завтраком, спускаюсь вниз. Бреду по территории, думая о своей тете. Сегодня она уже точно поняла, что что-то случилось. Я еще ни разу в жизни не ночевала вне дома. Никогда бы я не заставила ее так переживать обо мне, просто исчезнув, и мам Тома об этом знает. Представляю себе, как она там сходит с ума. У меня сердце разрывается от мысли о том, что она сейчас переживает.

В целом, у меня все неплохо по сравнению с тем, как могло бы быть, учитывая, что меня похитили. Но, как говорит мам Тома, еще не вечер.

Но и когда наступает вечер, а потом проходит четыре дня, ничего не меняется. Я все так же прозябаю в роскошном особняке сицилийского мафиози. Дни напролет провожу у бассейна, в своей комнате и иногда на террасе. Из хорошего – мне дали русско-итальянский разговорник, и одна из горничных согласилась поправлять мое произношение. А еще все это время я не вижу Каэтано, и это прекрасная новость.

Но вот и плохая новость. Моя одержимость игрой на рояле усиливается с каждым днем. Почти всю жизнь я играю каждый день. Это моя отдушина. Это то, что позволяет мне не слететь с катушек. Успокаивает нервы. Даже заземляет. И теперь у меня эту возможность отобрали.

Решив, что Каэтано все же куда-то уехал, и за рояль меня ругать некому, я решаюсь прокрасться в музыкальную комнату поздним вечером. Накануне я заметила, что весь персонал покидает дом сразу после заката. Они уходят в отдельно стоящий домик, где, судя по всему, и живут. Он расположен справа от въезда на территорию.

На закате я выглядываю в окно, видя, как персонал небольшой группой топает к этому самому домику. Дожидаюсь, пока окончательно стемнеет, чтобы меня не было видно с улицы. Мало ли, какие распоряжения Каэтано дал своим бульдогам. Те постоянно курсируют по территории с автоматами наперевес.

Сбросив свои шлепанцы, босиком выхожу из комнаты. На мне только тонкая шелковая пижама, поверх которой наброшен длинный шелковый халат. Я тороплюсь вниз. Сердце часто и гулко бьется в груди. Я предвкушаю, как буду играть, и в то же время до жути боюсь делать это. А вдруг Каэтано внезапно вернется домой? Или кто-то из прислуги что-то забыл в доме.

Несмотря на сковывающий внутренности ужас, я все равно захожу в музыкальную комнату. Сесть на стульчик сначала не решаюсь, только поднимаю клап и скольжу пальцами по клавишам. По телу проходит неконтролируемая волна дрожи от предвкушения. Ну не могу я не играть! Это просто часть меня.