Лис, Сова и город лжи

Глава 1. Соучастники

Рейн шагал как можно увереннее и вдыхал как можно реже. Воздух в ТЦ «Гиперион» казался приторным, как сироп от кашля: смесь озона из дезинфектора, средства для мытья полов и сладкой парфюмерной отдушки. Этой кашей слабых, но навязчиво-противных запахов вообще не хотелось дышать.

Парень старался не щуриться, чтобы не выдать себя: глаза, привыкшие к мягкому сумеречному свету Нижнего Фрихайма, здесь резало от сияния люминесцентных ламп.

В «Гиперионе» Рейн всегда чувствовал себя лабораторной крысой в стеклянном лабиринте, за каждым движением которой следят камеры со злыми красными глазками. Но цель того стоила.

Книги.

Книжный отдел был для Рейна одновременно Эльдорадо и персональным адом. Разноцветные корешки на стеллажах манили запахом свежей печати на глянцевой бумаге и в то же время насмехались над ним своей недоступностью. Суммы на ценниках – особенно в отделе художественных альбомов – превышали месячную соцпомощь по карточке «малоимущей семьи» и больно тыкали Рейна носом в его статус.

А статус у него был очень так себе. Возраст – пятнадцать лет. В таком возрасте никто не будет считать тебя за человека. Но дальше – ещё хуже. Социальный рейтинг – неблагонадёжный. Это значило, что для него запрещено и закрыто многое, в том числе доступ к книгам. Официальная формулировка: «по причине низкой культурной вовлечённости».

От горечи этой иронии сводило зубы. Откуда возьмётся культура, когда всё, что тебе разрешено, – десятисекундные сторис в «Кено» и сводки новостей о процветании Фрихайма?

Рейн с благоговейным трепетом погладил тиснёные буквы на зелёном корешке. «Вино из одуванчиков». Название звучало как насмешка над его миром дешёвых разбавленных соков «из порошка». Он бы многое отдал за глоток чего-то настоящего. Пусть даже этот глоток будет описан в книге.

Рейн повернулся спиной к камере и отработанным движением сковырнул с книги «пикалку». Дождался, когда обзор охраннику перекрыл мужик в классическом костюме, изучающий книги по менеджменту. Незаметное движение – и зелёный томик уже под одеждой.

«Костюм» всё копался на полке для бизнесменов. Нужно было пользоваться удобным случаем. Брошюра А5 – в самый раз под толстовку. На чёрной обложке – витые золотые буквы: Эдгар Аллан По. Знакомое имя, нужно брать. Стихотворение про Эльдорадо Рейну нравилось.

Пульсация крови в ушах заглушала фоновую музыку. Парень сделал движение – быстрое, умелое, отточенное годами практики. Теперь уже и томик, и брошюра приятно холодили горящую кожу через футболку. Добыча уже ощущалась своей. Но её ещё нужно было вынести из магазина.

Парень развернулся к выходу…

…И в этот момент уловил движение у кассы. Охранник. Не привычный, старый и сонный, а какой-то новый – молодой, со взглядом голодного питбуля. И этот взгляд был прикован к Рейну.

«Ловушка», – мысль сверкнула, как пуля, пробежала мурашками по загривку. Рейн чувствовал этот взгляд всем телом. Он был мышью, попавшей в поле зрения кошки.

Сердце не заколотилось, а наоборот, замерло, превратившись в ледышку. Паника была роскошью, которую Рейн не мог себе позволить. Холодные мысли и взвешенные решения всегда были его единственным спасением. Ну, или быстрые ноги, если рассудительность не сработала, однако сегодня парень надеялся не доводить до подобного.

Рейн замедлил шаг, не меняя равнодушного выражения лица, ненавязчиво глянул по сторонам… И нашёл решение.

Неподалёку, у стеллажа с любовными романами, листала книгу женщина в пальто странного запылённо-розового цвета. Эти богачи вечно выделываются и изобретают уродливые оттенки, лишь бы «не как у всех». Рядом с женщиной стояла девчонка лет пятнадцати, которая со скучающим видом листала что-то на экране дорогого смартфона. Девчонка была такая же темноволосая, в очень похожем уродско-розовом пальто – словно маленькая копия своей матери, лишённая права на индивидуальность.

Благонадёжные. Рассеянные, невнимательные лохи. И рядом с ними – тележка с десятком книг.

Расчёт Рейна был безошибочным. Два выверенных шага в толчее. Как бы случайно налететь на мужика справа, отступить от него с извинением… И врезаться в тележку дамочек в розовом. Лёгкое движение – и обе книги, зелёная и чёрная, бесшумно упали на кипу любовных романов. Сработано было чисто.

Но вдруг девчонка подняла взгляд на Рейна. Посмотрела не на тележку, не на возмутившегося мужика, а прямо на него. Глаза у неё были большие и серьёзные, цвета жжёного сахара.

Время остановилось. Рейн замер – чувствуя себя так, словно свет всех ламп магазина скрестился на нём… Ожидая женского вскрика, указывающего на него пальца, суматохи охранников…

Но девчонка не стала кричать. Вместо этого она посмотрела на книги в тележке.

Её мать тоже подняла рассеянный взгляд от страниц, начала хмуриться… Рейн поспешил отступить, бормоча извинения. Краем глаза заметил направляющегося к ним охранника.

И вдруг:

– Дорогая, что это за книги? – возмущённый голос женщины. – Я их не брала.

– Это мои, – тихий голос девчонки. – Для доклада. Проект по истории американской литературы.

Рейн не стал дожидаться развязки. Он сам направился к охраннику, равнодушно поднял руки для досмотра – «питбуль» был явно разочарован – и вышел из книжного отдела. Вот теперь сердце колотилось, отстукивая ритм невыразимого облегчения. Он не попался.

Парень зашёл в отдел напротив и встал между стеллажей с одеждой неподалёку от выхода, наблюдая. Спустя несколько минут женщина и девчонка вышли из книжного: обе с ровными осанками и одинаково вздёрнутыми носами. При этом девчонка сжимала в руках пакет с егокнигами: зелёную обложку было видно сквозь прозрачный пластик. Она не просто засекла движение Рейна возле их тележки, а каким-то образом разгадала его план. И теперь уходила, унося с собой его несостоявшуюся добычу.

Адреналин, ещё недавно наполнявший тело пружинистой энергией, теперь навалился свинцовой тяжестью, однако Рейн сорвался с места, не думая. Он должен был заполучить своё. Это были егокниги, и он просто не мог их отдать – особенно какой-то богатенькой фифе с высокомерно вздёрнутым носом.

Слившись с потоком людей, Рейн следовал за двумя фигурами в розовом. Поглубже натянул капюшон чёрной толстовки, чтобы скрыть светлые волосы – слишком выделяющиеся в этой темноволосой толпе богатеев. Его тёмное отражение скользило по сверкающей поверхности витрин как тень, как грязное пятно.

Парень шагал по сверкающим авеню торгового центра, не выпуская из поля зрения мать и дочь в дорогих розовых пальто, а мысли в голове расчётливо щёлкали, стараясь выстроиться в логичную цепочку. Кто она? Зачем она это сделала? Это ловушка? Какая-то изощрённая игра, чтобы поймать вора с поличным? Но почему не в магазине, где сделать это было бы проще всего? Нет, цепочка не складывалась. Рейн не мог понять мотивы странной девчонки.

Мать и дочь вышли на главную галерею ТЦ «Гиперион» – просторный зал под гигантским стеклянным куполом, где, казалось, даже воздух стоит денег, – а затем свернули в узкий боковой коридор, к лифту. Рейн притаился за углом, наблюдая.

Именно здесь случилось нечто такое, чего он абсолютно не ожидал.

Мать нажала кнопку вызова. Зыркнула по сторонам: в уединённом коридоре никого не было. Маска чинного спокойствия мигом слетела с неё, лицо перекосило внутренним напряжением. Она сжала плечо дочери: пальцы в чёрной кожаной перчатке впились в розовую ткань пальто, как когти хищной птицы.

– Что это за выходки?! – зашипела женщина, с трудом сдерживаясь. – Ты прекрасно знаешь, у нас утверждённый лимит на этот месяц! Из-за твоих дурацких книг мне придётся отказаться от новых перчаток! Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Приём у самой госпожи Кронхайм, а я приду в старых перчатках – по твоей милости!

Девчонка не отстранялась. Она стояла, опустив взгляд и прижав к груди пакет с книгами.

– Это для учёбы, – пробормотала она, и её голос чуть заметно надломился – как будто хрустнула тонкая трещинка на стекле. – Профессор сказал…

Резкий звук пощёчины оборвал её слова. Звук был негромким, приглушённым перчаткой, но для Рейна он прозвучал громче полицейской сирены. Парень вжался в стену, казалось, чувствуя на собственной щеке жгучий, унизительный жар.

– Твой профессор не видит наших счетов, – отчеканила женщина и дёрганным ожесточённым движением поправила перчатку. – Надеюсь, твой доклад по этим книгам будет идеальным.

Девчонка не стала протестовать. И не заплакала. Она просто замерла, и даже с такого расстояния Рейн видел, как покраснели её шея и уши. Её большие глаза смотрели не на мать, а куда-то в пространство перед собой, словно она пыталась отгородиться от ситуации и хотя бы мысленно оказаться в другом месте.

Лифт мелодично звякнул, двери разъехались. Женщина вошла внутрь, не оглядываясь. Девчонка задержалась на секунду – одинокая поникшая фигура среди люксового мрамора и легкомысленной музыки ТЦ, – затем бессильно опустила пакет с книгами и механически, как автомат, шагнула за матерью.

В последний момент перед тем, как двери сомкнулись, женщина пихнула девчонку локтем, и та расправила плечи, вздёрнула голову: аристократке не пристало выглядеть понурой или обеспокоенной, – от чего их с Рейном взгляды случайно пересеклись. Парень замер от удивления: в глазах девчонки не было ни слёз, ни шока. Там было нечто иное, от чего сердце Рейна застучало горячо и возмущённо, – смирение. Эта пощёчина явно была не первой. Но как такое возможно?! Разве благонадёжные не строят из себя самых правильных, самых добрых, гуманных, благоразумных и в целом самых-самых? А ведь бить слабых – тех, кто младше тебя, ниже ростом или очевидно не может дать отпор, – было последним делом! Опуститься до такого считалось дном даже в его районе.

Лифт уехал. Рейн остался стоять среди позитивной музыки и весёлого гомона посетителей ТЦ – со странным, незнакомым чувством, распирающим грудную клетку. Он пришёл сюда за книгами, а получил нечто большее – хотя и сам не понимал пока, что именно.

Может быть, общую тайну, сплетённую из стыда и унижения? Очевидно, эта кукла в уродско-розовом пальто совершенно не хотела, чтобы какой-то отброс из Низа стал свидетелем подобной сцены. В той же степени и самому Рейну было противно, что именно эта благонадёжнаяподловила его за неудавшейся кражей. Но теперь почему-то казалось, что они квиты.

Впрочем, вопрос егокниг всё ещё стоял на повестке. Выбравшись из стеклянной тюрьмы «Гипериона» на улицу, Рейн наконец-то вдохнул полной грудью. Воздух был прохладным, влажным, полным запаха опавших листьев. Живым. После стерильно-парфюмированной атмосферы ТЦ этот воздух был на вкус как глоток чистой свежей воды.

Здесь, в Верхнем Фрихайме, даже осень выглядела декоративно. Клёны, окутанные маревом подогретого воздуха, горели канареечно-жёлтыми и багряными листьями. Аккуратные клумбы пестрели бархатцами и астрами. И хотя Рейн старался убедить себя, что презирает эту фальшивую, проплаченную красоту, но в глубине души жалел, что не имеет таланта к живописи. Такие цвета стоило запечатлеть не только в памяти.

Рейн легко выследил их: две фигуры в розовых пальто, чинно ступавшие своими чистыми туфлями по чистому тротуару. Мать – впереди, как гордый ледокол; дочь – на шаг позади. Она словно пряталась за спиной матери, скрывая от той понурые плечи и опущенную голову. Пакет с егокнигами болтался у неё в руке, как самая ненужная и бесполезная покупка в мире. Нужно было забрать пакет как можно скорее, хотя у Рейна пока что не было плана, как это сделать.

Парень следовал за ними, стараясь не светиться, скрываясь то за спинами редких прохожих, то за стволами идеально подстриженных деревьев. Внутри кипела странная смесь чувств. Возмущение за ту пощёчину, за столь незаслуженное унижение. Какое-то сочувствие к девчонке, в котором Рейн не хотел признаваться даже сам себе. Любопытство: кто она, эта гламурная кукла с живыми и умными глазами, которая бросила вызов системе, скрыв его преступление? И жгучий, позорный стыд: что он, Рейнар Ниман-Хансен, позволил спасти себя какой-то богатенькой девчонке – этим подставив её под удар, – а теперь ещё и следовал за ней по пятам. Да, у него было оправдание: он следовал за своими книгами, – но дело было не только в них.

Пара впереди свернула на аллею, окаймлявшую парк. Справа тянулась невысокая, в метр, каменная ограда, над ней нависали ветви с жёлтой листвой. Слева – такая же ровная линия нарядных двухэтажных домиков. В Верхнем Фрихайме всё было идеально и геометрически выверено.

Женщина остановилась, яростно зарылась в сумку, достала звонящий смартфон.

– Да, слушаю. – И тут же её голос из резкого, как лезвие пилорамы, превратился в сладкий, как мёд: – О, конечно, я уже ознакомилась с каталогом, который вы прислали…

Она отвернулась, полностью погрузившись в разговор, отступила на несколько шагов к домам.

Тем временем девчонка осталась стоять на месте, ближе к парку. Она ненавязчиво огляделась, словно бы от скуки топчась на месте и озираясь по сторонам: на деревья парка, на аллею, на кусты рядом с домами… Незаметно выискивая.

Что ж, Рейн выступил из укрытия. Их взгляды встретились вновь – в прозрачном осеннем воздухе, наполненном сладковатым запахом опавших листьев и горькими нотками костра, – и Рейн поймал себя на том, что ему уже нравится это общение без слов. К его удивлению, девчонка не вздрогнула, не отвела глаза. Её лицо было так же безэмоционально, как в книжном магазине, когда она посмотрела на него впервые.

И тогда девчонка удивила Рейна ещё больше. Она отвернулась со скучающим видом, демонстративно вздохнула, словно бы устав ждать, и оперлась на каменную ограду, положив рядом пакет с книгами. На секунду сжала пластик, будто прощаясь. Потом девчонка отступила и, не оглядываясь, так же прямо и чинно пошла за удаляющейся матерью, которая продолжала говорить по телефону.

Это было странное знакомство. Они не обменялись ни единым словом, ни хотя бы приветственным кивком. Да и зачем бы они стали представляться друг другу – красавица из Верхнего Фрихайма и вор из Нижнего? У них не было совершенно ничего общего. Только пара взглядов и молчаливое доверие, родившееся на руинах её униженной гордости и его уязвлённого самолюбия.

Рейн, подрагивая от нетерпения, всё-таки выждал, пока мать и дочь скроются за поворотом. Затем бодрым прогулочным шагом он словно бы случайно приблизился к ограде. Пакет всё ещё лежал там, и редкие прохожие, занятые своими мыслями, не обращали на него внимания. Рейн взял его. Пластик был чуть тёплым – как будто ещё хранил тепло её руки, хотя этого, конечно, быть не могло. Приятный для кожи софт-скин-пластик с лёгким подогревом – всего лишь ещё один сервис для состоятельных граждан. Ещё один обман этого роскошного района, где пластиковые пакеты имитировали прикосновение живого человека, а люди были бездушными, как пластик.

По привычке Рейн на всякий случай сунул добычу под толстовку – будет меньше вопросов, – повернулся и зашагал прочь. Прочь от опрятных, словно бы кукольных домиков, от цветасто-ярких клумб, от этого показушно-идеального мира, где можно было получить пощёчину за покупку книги – а ведь Рейну казалось, что любая возможность потратить деньги приводит благонадёжных в восторг.

Теперь Рейн шёл домой – к промозглому туману, серо-кирпичным стенам, привычному запаху ржавчины и гниющего мусора. Обычно этот путь радовал, но сегодня всё было не так. И даже добыча не окрыляла привычным предвкушением. Вместо мыслей о «Вине из одуванчиков» в голове Рейна навязчиво крутились мысли о странной девчонке – словно заноза, которую невозможно было вытащить.

Кто она такая?

Глава 2. Крем-брюле с лавандой

Всегда безупречно чистая комната Сольвейг по вечерам становилась ещё и тихой, словно экспозиция в музее. Никакой музыки. Даже от фильма на стандартной громкости у матери немедленно случилась бы мигрень. Розовые обои умеренного оттенка, белая мебель. Коллекционные куклы на полке замерли в своих коробках – в тщательно выверенной, раз и навсегда заданной позе.

Умеренность вообще очень ценилась в этом доме, ведь это было важнейшее качество стиля. Пижама Сольвейг тоже была стильная и «умеренная» – из шёлкового атласа цвета крем-брюле. Нежная, роскошная, но, к сожалению, не очень удобная. Совершенно неудобная, если бы Сольвейг позволили сказать честно.

Время от времени тихонько фыркал лавандой диффузор: такие были расставлены по всему дому как «средство от нервов» для матери. Лишь этому звуку было дозволено нарушать ночную тишину.

Сольвейг водила пальцем по экрану планшета, беззвучно и бессмысленно листая ленту новостей «Кено». Сейчас на экране улыбающаяся пара рекламировала новейшую модель люксового электрокара, однако Сольвейг смотрела и не видела: перед её внутренним взором стояло другое лицо.

Не такое идеальное, как в рекламе.

Растрёпанные, неаккуратно постриженные волосы – очень светлые, пепельные, непривычного холодного оттенка. Худые острые скулы. Светлые, прозрачные серо-голубые глаза – как морская отмель в пасмурный день. В тот момент, когда она подловила парня рядом с их тележкой, в его глазах светилась такая яростная, животная злость, что впору было испугаться. Это были эмоции дикого зверя, попавшего в капкан и наблюдающего, как охотники – враги – окружают его, всё больше сжимая круг. На какую-то секунду Сольвейг пришло в голову, что парень сейчас схватит её в заложницы, приставит нож к горлу, как в кино. Но она почему-то всё равно не испугалась – потому что за минуту до этого видела совсем другое: каким тёплым, буквально влюблённым взглядом этот парень смотрел на книги. Человек, который по-настоящему что-то любит, не может быть злодеем.

«Но зачем ему книги?» – снова и снова крутилось в голове.

Сольвейг почему-то была уверена: парень – из неблагонадёжных. Вообще-то она раньше не видела неблагонадёжных, но тут всё складывалось: его потрёпанная одежда, светлые волосы, агрессивный взгляд, слишком худое лицо, как будто парень часто голодал, и ещё этот странный запах от его одежды – затхлый и неприятный.

Во всех соцориентациях твердили: неблагонадёжные имеют клиповое мышление и память, как у золотой рыбки, их мозг атрофирован примитивным контентом соцсетей, многие знают буквы лишь формально и практически не умеют читать – поэтому допуск к книгам им и не нужен. Однако этот парень явно не вписывался в схему.

Внезапно раздался дробный стук в стекло. От неожиданности Сольвейг подскочила, вскрикнула и уронила планшет на покрывало. «Это ворон, – мгновенно солгала она себе, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. – Ворон, больше ничего».

Она потянулась к лампе на прикроватной тумбочке и выключила её. Комната погрузилась во тьму. Сольвейг уставилась в окно.

Там был человек. Силуэт по пояс, чёткий и неоспоримый, темнел на фоне слабого оранжевого света уличных фонарей.

Ледяная игла страха прошла по позвоночнику. Сольвейг вжалась в спинку кровати.

Как он там держится? Это же не призрак, висящий в воздухе?! Девушка сообразила, что стены их особняка украшены барельефами. Пожалуй, по ним можно забраться – если иметь достаточно навыков. И наглости.

Человек, кажется, понял, что она его увидела, и постучал настойчивее, громче. Определённо не призрак! В голове девушки панически метались мысли: «Убийца… Маньяк… Бежать…»

В этот момент на улице луна показалась среди быстро скользящих облаков и осветила силуэт за окном. Стали видны растрёпанные светлые волосы.

Это же…

Книжный вор!

Но как он здесь оказался?!

Парень нетерпеливо стукнул по стеклу кулаком – так, что оно задребезжало.

Он так всех перебудит! Мать испугается, вызовет полицию, потом полночи будет причитать, что у неё бессонница и как всё это ужасно. Проще решить всё самой.

Сольвейг вскочила с кровати и поспешила к окну. Повернула ручку, слегка приоткрыла створку.

– Уходи! – зашипела в щель окна. – Я вызову охрану!

Но блондин и не подумал слушаться. Он толкнул створку, окно распахнулось, и Сольвейг испуганно отступила. Только сейчас ей пришло в голову, что парень гораздо сильнее её. И, видимо, не настроен подчиняться её словам. Но было уже поздно.

Парень уже был в комнате – вместе с потоком холодного воздуха из распахнутого окна. Сольвейг окутало ароматами осенней улицы и ещё чем-то чужим, непривычным и опасным. Животным запахом тела, живущего без одеколонов, гелей для душа, да и без самого душа, принимаемого дважды в день. «Так пахнет в трущобах, – решила Сольвейг. – Грязью».

Девушка наконец-то отмерла настолько, чтобы дважды хлопнуть в ладоши, – под потолком вспыхнул светильник. Правда, Сольвейг тут же пожалела об этом: яркий свет бесстыдно озарил её тонкую шёлковую пижаму. Как назло, путь к гардеробу, где висел халат, был отрезан: на этом пути стоял незнакомец. Пришлось сложить руки на груди, одновременно прикрываясь и кутаясь от холода.

Блондин стоял, глубоко дыша и озирая «умеренную» розовую комнату с видом завоевателя, которому противна его добыча. На нём была та же потрёпанная чёрная одежда, что и днём, – толстовка и штаны из грубой плотной ткани.

– Чем это воняет? – Голос у него оказался приятный, хотя и чуть хриплый.

– Что?..

– Воняет, – повторил парень громче, ничуть не смущаясь, словно для него было нормально вот так в голос разговаривать ночью в чужом доме. – Хуже прогорклого масла.

– Тише, – испуганно прошипела Сольвейг. – Это лаванда.

Она указала на глянцевый диффузор последней модели.

Парень лишь красноречиво поморщился в ответ.

– Как ты… Как ты нашёл?.. – пробормотала девушка, на всякий случай отступив на шаг. Хотя было холодно, но шёлк пижамы неприятно лип к вспотевшей спине.

– Чек, – коротко бросил блондин, его прозрачно-серые глаза скользнули по её шёлковой пижаме. – Идентификационный номер твоей старухи. Всё есть в базе.

– Что именно? – Сольвейг до последнего не хотела верить смыслу сказанного.

– Ваш адрес, размер квартплаты, её любимый крем для пяток. – Парень пожал плечами. – Всё.

Его слова облили Сольвейг кипятком ужаса. Они жили за высоким забором с охранной системой, чувствуя себя в безопасности. А оказалось, что любой, кому вздумается, может всё про них выведать и вот так запросто прийти ночью. Ладно ещё этот парень постучал, а мог бы просто залезть в приоткрытое окно и сделать… что угодно. Сольвейг показалось, что надёжный и защищённый мир вокруг неё дал трещину с противным хрустом. Она обняла себя крепче, прячась и от этого ощущения, и от холода, дующего из окна.

– Зачем ты пришёл? – спросила она, стараясь вложить в голос ледяную властность матери, но получился лишь испуганный шёпот. – Чтобы украсть что-то ещё? У меня есть книги…

Она указала на полку, надеясь этим отвлечь внимание парня от себя и своего шёлкового неглиже.

Блондин в самом деле посмотрел в указанную сторону, даже наклонил голову, чтобы прочесть названия на корешках стоящих книг – в основном модных любовных романов. Затем фыркнул настолько презрительно, что Сольвейг стало обидно.

– Это фуфло мне и даром не надо. Вот. – Он подошёл к столу, вытащил из кармана пригоршню мятых, грязных купюр, положил. – Долги надо платить.

Сольвейг посмотрела на банкноты с недоумением. На эти деньги нельзя было купить даже тюбика её любимой помады.

– Они мне не нужны, – сказала она правду. – У меня всё есть. А твои деньги… они ничего не стоят.

Блондин не оскорбился. Наоборот, ухмыльнулся, словно ожидал от неё именно такого ответа.

– Ну так выброси их, – протянул презрительно. – Так же у вас принято? Покупать и выбрасывать. Вещи, людей… И сами вы как вещи. И ты такая же, как твои куклы, – он кивнул на полку с коллекционными коробками, – красивая и пустая.

– Я не пустая! – вырвалось у Сольвейг, и она сама удивилась своей горячности.

Блондин хмыкнул.

– Докажи.

Он сделал шаг вперёд. Она отступила и спросила растерянно:

– Как?

Парень прищурился.

– Раз не сдала меня, значит, и сама не больно-то правильная, – он говорил медленно, задумчиво. – Значит, тоже что-нибудь скрываешь. – Блондин прошёлся скептическим взглядом по пижаме цвета крем-брюле, быстро наморщил нос. – Не, вряд ли ты из таких, кто прячет от мамаши свои гулянки. Так запросто пустила парня к себе в комнату… – он покачал головой словно бы разочарованно.

– И что? – шёпотом возмутилась Сольвейг. Эти непонятные намёки ей не нравились, хотя она и сама понимала, что её поступок выглядит не очень-то умным.