В поисках амриты

Глава 1. Иногда и соль воняет

«Нет добродетели выше справедливости, нет порока хуже лжи…» Около десяти юношей тихо и монотонно повторяли за старой брахмани[1] одни и те же слова, словно вырезая их алмазным острием на скрижалях своих сердец. Проговаривая сцены из мира небесного, послушники все более приближались к столь желанному спасению и избавлению от земных страданий.

Каждый из учеников был облачен в сампот[2] красного цвета и свободный ав-бупок[3], препоясан тонкой крамой[4] со шнуром через левое плечо, что указывало на их принадлежность к сословию воинов. Мускулистые, с великолепными бронзовыми телами, еще совершенно не познавшие свою красоту и оттого невинные – все они являлись несомненной гордостью гуру Самнанг – живописной старухи в белом одеянии с бамбуковым посохом в морщинистой руке. Они уже несколько часов кряду занимались в тени баньяна[5], повторяя за брахмани священный текст, но никто не смел показывать хоть малейших признаков неповиновения или же усталости. Госпожа Самнанг с любовью наблюдала за воспитанниками, но один из них был особенно мил ее сердцу. Сейчас юноша старательно выговаривал каждое слово: красивое молочно-кофейное лицо его казалось неподвижным, как маска. Бесстрастно смотрел он вперед – словно видел перед собой не прекрасный сад с цветущими магнолиями, а пустоту; либо же в мыслях он уже витал в других мирах. Но все же эта отрешенность не портила изысканных черт благородного лица, темных, как угли, пытливых глаз с длинными веерами ресниц, тонких полумесяцев лотосовых губ. Лучший ученик. Его звали Кдан, что означало газель. Он и сам чем-то напоминал это грациозное животное, но главным его достоинством была все же не внешность, а внутреннее, духовное. Обладавший живым умом и поистине феноменальной памятью, предельно учтивый, старательный, всегда соблюдавший правила… Ни одного проступка на его счету, ни одной жалобы. На светлый праздник Гуру Пуджа[6] Кдан преподнес ей трогательный и весьма необычный подарок – белый цветок франжипани. Очень мудро, ведь это растение символизирует верность. Ученик посредством символа как бы говорил учителю: «Я принадлежу вам телом и душой». Брахмани никак не ожидала получить от него этот подарок.

Она не хотела, чтобы такого славного юношу избрали в храмовый лабиринт, ведь оттуда еще никто не возвращался. Между тем в силу своих физических способностей, усидчивости и духовности он как раз являлся первым кандидатом на роль паломника. Учитель подавила грустный вздох и прикрыла глаза, начиная входить в транс. Но ее неожиданно прервали.

– Почтеннейшая госпожа… – прошелестел подошедший брахман, лысой макушкой и подвижным телом напоминавший змею. Все ученики как один почтительно склонили головы. Полное послушание.

– Обсудим после, – строго ответила гуру. – Не стоит прерывать ритуал.

– Боюсь, в нашу жизнь проник хаос. Случилось нечто ужасное.

Гуру широко распахнула глаза, очнувшись от дремы.

– Один из ваших воспитанников совершил величайшее преступление.

Неслыханно! Госпожа Самнанг бросила обеспокоенный взгляд на невинно моргавших питомцев – они не показали ни малейшего волнения, словно речь шла не о ком-то из них.

– Воспитанник Кдан обманул нас во время обряда упанаяны[7]. Он вовсе не является воином, ибо происходит из семьи скотоводов. Вдобавок его мать неприкасаемая, она уже давно страдает кровотечением. Мальчик не имел права учиться в нашем заведении и принимать еду из наших рук. Все его действия – страшное святотатство!

– К-как такое возможно?

Воздух сгустился, стало невероятно душно: старуха ощутила, как по коже ее обильно стекает пот. Госпожу Самнанг сложно было удивить: даже тот факт, что озеро Тонлесап дважды в год меняет направление течения, не приводил ее в священный трепет. Однако сейчас она выглядела поистине ошеломленной.

– К сожалению, почтеннейшая, это правда. Он назвался чужой фамилией, поменялся с кшатрием[8], совершил подлог документов, чтобы учиться в нашей гурукуле[9]. Личность его уже установлена: мы знаем, из какой он деревни. Воспитанник Кдан виновен, ибо осмелился перейти в высшую варну из низшей: он изменил роду, предал семью. Позвольте немедленно забрать преступника с урока, дабы судить его.

– Мой сын, встань и подойди ко мне! – дрожащим голосом повелела брахмани Кдану, который при ее словах так резко вскочил, словно заранее знал, что она его позовет. Старуха вперилась взглядом в лицо юного отступника, которое, несмотря на страшные обвинения, продолжало оставаться безучастным. Ни единый мускул не дрогнул, даже длинные ресницы не шевелились на ветру. – Что ты скажешь в свое оправдание?

Секунду-другую Кдан молчал, обдумывая ответ. А затем произнес приятным почтительным голосом:

– Гуру Самнанг.

И все. Он ничего более не прибавил к этой реплике, ибо, увы, слова господина Фируна являлись совершенной правдой. Несколько лет уже прошло с момента, как стеснительный и покладистый Кдан впервые ступил на территорию гурукулы. И только теперь стало ясно: его робость напускная, лучший ученик оказался преступником.

Старуха оцепенела от ужаса, ей даже почудилось, что на голове зашевелились волосы, хоть их давно уже не было. Она в гневе замахнулась посохом, но у самого лица Кдана придержала руку, овладев собой. Жалость затопила все ее существо. Теперь ей нельзя было его касаться, чтобы не стать нечистой. Однако как хотелось провести рукой по его лицу, защитить, сказать напутственное слово… Зачем, зачем он так поступил – разом перечеркнул всю свою жизнь? Небо навсегда закрылось перед ним. Глаза учителя увлажнились слезами, ибо нет ничего страшнее для духовника, чем знать об отказе сына от пути истины.

– Гуру Самнанг, – тихо повторил Кдан, и невозмутимый голос его впервые едва уловимо дрогнул. – Простите меня.

– Какое наказание ждет мальчика? – спросила тогда старая брахмани.

– Вы сами знаете.

– Изгнание?

– Каждый день произнося священные тексты, отрок сохранял в сердце порок. Его надлежит предать смертной казни.

Кдан поднял взор: в темных глазах отразились немой ужас и мольба о помиловании.

– Юный возраст не является смягчающим обстоятельством? – без особой надежды спросила брахмани.

– Боюсь, напротив, отягчающим.

Старая воспитательница с сожалением кивнула, ибо не могла идти против правил. Порядок, ритуалы – их нельзя нарушать, дабы мир не обратился в хаос. Теперь придется проводить очистительный обряд – вся школа пострадала из-за него.

– Иди за мной! – строго приказал господин Фирун провинившемуся, и тот, кивнув, пошел следом. Он не оглядывался, а остальные ученики не встали с места и даже не подняли голов, проявляя удивительное безразличие к судьбе друга. Однако когда двое удалились, лица их исказились непроизвольным отвращением и даже ужасом. Подумать только, они учились наравне с низшим! В густом воздухе, напоенном ароматами изысканных благовоний, безмолвно метался вопрос:

«Зачем он это сделал?»

Глава 2. Выгода и дружба рядом не живут

Кдан всегда считал, что ночные джунгли – самое шумное место на земле, но сегодня ни один из многочисленных голосов леса не был обращен напрямую к нему. Воцарилась гнетущая тишина, словно отражение его безмолвной души, где тоже сейчас было пустынно и тихо. Хотя, впрочем, так ему только казалось, ибо отчаяние охватило все его существо. Кдана ждала поистине страшная участь: его закопали по горло в землю и оставили умирать. Тщательно утрамбованная «заботливыми» палачами почва и дикая влажность тропического леса затрудняли дыхание осужденного, но не это было главной проблемой. К утру все должно быть кончено, ибо, согласно преданию, вскоре ведьмы спустятся с деревьев кхеджри[10], оседлают полосатых гиен и отправятся на поиски новых жертв: первые пожирают душу, вторые – тело.

Чтобы избавиться от душевных страданий, Кдан погружал себя в воспоминания. Вот перед его мысленным взором возник дом – уютная тростниковая хижина на сваях и добрая хозяйка, его мать. Она походила на диковинную бабочку: в ярком праздничном сампоте и ав чанг понге[11], с длинными черными волосами, в которые она любила вплетать шелковые нити с цветками магнолии, всегда невозмутимая и уверенная в себе. Ничто на свете не обладало властью над ее свободным духом, но между тем коварная болезнь пленила ее тело.

«Как я узнаю тебя после смерти? – с беспокойством спросил ее как-то Кдан. – Вдруг ты превратишься в духа, а я не пойму, что передо мной именно ты?»

Мама весело рассмеялась – смерть совсем не пугала ее, как других людей.

«Давай придумаем словосочетание, которое будет известно только нам двоим? Когда встретимся в обители Нерожденного, ты будешь знать ее начало, а я – конец», – предложила мама.

«Что же это будет за слово?»

«Есть легенда о самой маленькой на земле птичке, у которой при этом очень большое сердце. Говорят, когда в джунглях был великий пожар, никто не хотел его тушить. Трусливые звери испугались и покинули дома. Только колибри осталась и носила в своем маленьком клюве капли воды.

– Думаешь, ты сможешь одна потушить пожар? – спросил у нее броненосец, посчитав неразумной.

– Нет, просто я делаю то, что в моих силах, – отвечала птица».

Кдан очень живо представил себе самоотверженную колибри, а затем предложил:

«Давай придумаем для нас такую фразу: «Сердце колибри»? Когда я увижу духов, то буду говорить каждому «сердце». А ты по первому слову узнаешь меня и ответишь: «Колибри».

Мать ласково улыбалась. С тех пор всякий раз, когда Кдан болел или его ждало какое-то испытание, мама нежно шептала ему на ухо: «Сердце колибри». Это был их маленький секрет. Формула победы над страхом.

«Мама, прости, что я подвел тебя…»

Темнота джунглей ослепляла, но не только она мучила: вот из-за мощного растительного покрова лиан стали наконец пробиваться ночные звуки – дикие звери выходили на охоту. То слышался чей-то протяжный стон, прерываемый предупреждающим рыком леопарда, то отрывистый хохот сумасшедших гиен, которых, наверное, уже оседлали злые духи. Кдану стало страшно, и он нервно облизнул пересохшие губы.

«Сердце колибри», – шептал он как мантру. Дышать стало совсем тяжело, по лбу заструился пот, тело онемело от давившей на него земли. Невозмутимость, которой он научился в гурукуле, сейчас сменилась на беспросветное отчаяние. Кдан ощущал себя маленьким запуганным мальчиком, которому предстоит в одиночку сразить злых духов. Детские страхи оживали.

Вот из пугающей темноты выступают людоеды ракшасы – громадные косматые чудовища с гранитными зубами. Они кричат по-обезьяньи и окружают осужденного на смерть… За ними идут злобные веталы, обитающие на кладбищах, и коварная ведьма чедипе, верхом на кровожадном тигре. Все эти жуткие существа скопом хлынули из леса, а бедный Кдан, находящийся сейчас на грани бодрствования и забвения, тихонько заскулил от ужаса. А потом на смену духам пришли реальные властители ночи – гиены. Их появление Кдан сперва почувствовал, ибо ноздрей его коснулась жуткая гнилостная вонь. После из темноты показались громадные тела зверей: торопливые, с дикими алчными взорами, искривленными лапами и клыкастыми мордами. Гиены часто приходили к людям, ибо рассчитывали поживиться. Они любили раскапывать могилы и поедать кости. Кдан обреченно закрыл глаза, смаргивая с ресниц слезы и пот. Сейчас все закончится. Он станет духом… Ему не удалось осуществить мечту, он отвергнут и проклят всеми, ибо нарушил закон, риту[12], естественный ход вещей.

Вдруг послышался еще один звук – громоподобное рычание, но как он отличался от тех, что издавали гиены! Было в нем что-то победоносное, спасительное. Кдан широко распахнул слезившиеся глаза: прямо перед его головой на земле возвышался красный волк[13]. Они знали друг друга! Когда-то Кдан помог раненому волчонку и выходил его, с тех пор зверь стал совсем ручным и часто прибегал к его хижине. Кдан окрестил его Дхоль, что означало бесстрашный. И сейчас волк злобно скалился на гиен, ибо пожелал защищать хозяина, пусть даже ценой своей жизни. Еще один злостный нарушитель порядка.

Началась ожесточенная схватка, прерываемая диким хохотом и рыками, от которых стыла кровь в жилах. Происходило невиданное: звери дрались за жизнь человека. Кдан больше не боялся за себя, но сердце его по-прежнему обливалось кровью – он переживал за друга. На лице он ощущал горячее гнилостное дыхание гиен, и его внутренности выворачивало наизнанку. А потом волк жалобно заскулил, и Кдан беспомощно дернулся под землей, пытаясь освободиться, но сделал себе только хуже: дыхание перехватило, от боли помутнело в глазах. Он вновь погрузился в воспоминания.

Дхоль… Дружба их зарождалась постепенно. Зверь поначалу дичился своего спасителя, Кдан тоже особенно не настаивал. Нерешительный шаг с одной стороны, затем ответный – с другой. Две привыкшие к одиночеству души, зачем им сближение? Но потом все переменилось. Волк часами ждал окончания занятий в гурукуле, чтобы встретить хозяина и выказать ему знаки привязанности и любви. Рыжий хвост частенько мелькал у подножия красной пирамидальной лестницы, которая вела на каменную площадку, где занимались ученики. Вместо поиска пропитания Дхоль предпочитал страдания, чтобы ненароком не пропустить момент, когда хозяин будет спускаться по лестнице. Заприметив знакомую фигуру издалека, он медленной поступью подходил к предмету безмолвного обожания. Не визжал от радости, не вилял хвостом, как это обычно делают собаки. С нетерпением и преданной любовью смотрел он на хозяина и всюду следовал за ним, куда бы тот ни пошел. Вечером, когда Кдан надолго скрывался в бамбуковой хижине, Дхоль принимался горестно выть, меняя тембр голоса. За это его прозвали «поющим волком».

И вот сейчас Дхоль, кажется, исполнял последнюю песню в своей жизни. Кдан снова дико рванулся под землей, боль резко вошла под кожу, и он потерял сознание.

Кдан не слышал, как утром за ним пришли люди и бесчувственного вытащили из ямы. Когда он вновь очнулся, джунгли уже были залиты спасительным светом, вовсю щебетали райские птицы, среди моря изумрудной зелени пестрили бабочки. Издав слабый стон, выживший осмотрелся: вокруг ни души. Его не стали добивать – почему? А затем затравленный взгляд его метнулся в сторону, чуть дальше ямы, которая могла стать могилой. В глазах замаячило знакомое рыжее пятно, которое все расплывалось из-за слез. На земле распластался бездыханный зверь – его верный защитник. Неужели волк погиб, защищая хозяина? Настоящему другу все равно – лучший ты из людей или же последний грешник: он всегда будет готов отдать за тебя жизнь, если понадобится.

«Только не ты, Дхоль. Не уходи…»

Слабый после пережитых испытаний, охваченный подступающей болезнью и убитый горем, Кдан подполз к зверю и отчаянно зарылся лицом в его густую рыжую шерсть. Она тут же намокла – от горьких слез и крови. Отважный волк, который пошел против правил, защищая осужденного на смерть.

За время обучения в гурукуле Кдан изучил много разных предписаний: одни были ему понятны, иные представлялись весьма туманными. Но самоотверженный поступок Дхоля, шедший вразрез со всеми правилами, навсегда отпечатался у него на сердце, ибо показывал величие истинной любви.

Глава 3. Чем старше имбирь, тем острее

Кдану снилось, как злобные ракшасы с синими клыками и косматыми головами рвали его плоть на части. Подобно змее, он извивался от боли, но при этом старался доползти до источника живительной амриты[14], которая даровала бы ему бессмертие. Осталось совсем немного для достижения столь желанной цели, но позади послышалось отчаянное рычание. Красный волк. Чудовища подземного мира накинулись на него, и он жалобно заскулил. Надо прийти другу на помощь! Истекающий кровью Кдан обернулся, столкнулся с честным взглядом янтарных глаз и в нерешительности замер. Стоило ли возвращаться? Ведь цель уже так близка… «Прости, Дхоль!» – виновато проскулил Кдан и продолжил свой путь к источнику. Он не поможет другу, в нем недостает благородства. За его спиной послышался отчаянный жалобный вой, и от осознания собственной подлости Кдан заплакал.

Когда он очнулся от кошмара, то понял, что лежит на циновке в тени баньяна возле живописного пруда с лотосами. Его одежды промокли от пота, а щеки были в слезах. Кажется, его лихорадило. На дрожащих от слабости ногах Кдан поднялся и побрел в сторону хижины на сваях: все казалось знакомым, но при этом он словно находился здесь впервые в жизни. Где он? Может, смерть в виде Ямы на буйволе[15] уже пришла за ним?

Однако все прояснилось само собой: в бамбуковой постройке на низкой кушетке перед очагом сидела его добрая гуру – госпожа Самнанг. Тело ее покачивалось из стороны в сторону, а губы шептали:

– Шанти, шанти, шанти[16].

Она заканчивала ритуал. Увидев только ее дородное тело, напоминающее джутовый мешок с рисом, доброжелательное лицо благородного сливочно-коричневого оттенка, черные глаза, никогда не смотревшие на него с укором, Кдан всхлипнул и бросился перед ней на колени. Его мучал жгучий стыд. Однажды он подло обманул учителя, а за это не прощают.

Кдан так и сидел недвижимый, не решаясь на какие-либо объяснения, пока старая брахмани сама не дотронулась до его лица. От ее ласкового касания юноша вздрогнул в страхе.

– Это ведь запрещено! – прошептал он, ужасаясь при мысли от того, что учитель может стать из-за него нечистой.

Вместо слов госпожа Самнанг протянула ему рис на банановых листьях.

– Ты истощен, – ласково сказала она. – Поешь.

Кдан подчинился. Покуда он пытался затолкать липкий комок в пересохшее горло, то не смел поднять взор и посмотреть прямо в глаза той, которую столько лет обманывал. Но вот подкрепившись и набравшись мужества, он вскинул голову и сказал быстро:

– Простите меня, гуру Самнанг. Я совершил ошибку.

Она с грустью улыбнулась.

– Ты ведь сделал это не для себя, сын мой? Для кого-то еще?

Кдан согласно качнул головой. Мудрый учитель знал все на свете.

– Ложь ради спасения другого не является столь ужасной, сколь во имя себя, – отозвалась учитель. – И ты остался в живых после казни. Это значит, что тебе дарован еще один шанс. Знаешь ли ты, мой мальчик, что теперь тебе разрешат высказать пожелание – любое! Эта милость даруется всякому, кто выжил после осуществления смертного приговора.

– Но… Там, в джунглях… Я бы умер, если бы вы не забрали меня… Лихорадка одолевала мое тело… – слабо попытался возразить Кдан.

Брахмани легко пожала плечами:

– Бог часто действует через людей, мой мальчик. На сей раз я была его орудием.

– Я благодарен вам, госпожа!

– Твой друг волк тоже жив. Но ему надо оправиться от ран.

Кдан почувствовал, как слезы благодарности хлынули из глаз. Ранки на лице защипало. Дхоль спасен!

– Он тоже помог мне, как и вы, – поделился Кдан.

Брахмани загадочно улыбнулась.

– Еще один урок, мой мальчик. Когда будешь стремиться к цели, не забывай про тех, кто рядом.

Тот густо покраснел и спрятал взор. Хороший урок. Как и все, что говорила брахмани. Только он, видимо, нерадивый ученик.

– Какое желание ты выскажешь на Совете брахманов?

Кдан молчал в нерешительности.

– Позволь помочь тебе. Попроси восстановить тебя в варне кшатриев. Тогда ты сможешь окончить обучение со мной. Тебя не посмеют изгнать, и все будет как прежде.

«Как прежде уже не будет».

– Окун[17] за мудрый совет, гуру Самнанг.

Кдан вспомнил, с каким отвращением смотрели на него во время суда старейшины. Они презирали его, ужасались! Неужели все изменилось, и теперь они действительно выполнят любое его пожелание? Мысль его заработала. И все-таки как стало известно про обман? Неужели тот самый мальчишка-кшатрий, испугавшийся храмового лабиринта, донес на него? Кроме него никто не знал о том, что он из другой варны, никто, даже его собственная семья… Кдан ушел из дома, сказав всем, что собирается стать подмастерьем одного купца из столицы; родные и не подумали усмотреть в его словах дурное. Только Кдан не желал становиться учеником вайшьи[18], он метил выше. Его внешность здорово подсобила ему: светлая кожа и сходство с людьми из варны кшатриев позволили ему усыпить бдительность тех, кто принимал его в гурукулу под чужой фамилией. Никто не мог вообразить, чтобы невинный мальчик с красивыми глазами газели был способен на такой обман.

Впрочем, кому сейчас можно доверять? Над обществом довлел век тьмы, «кали-юга», страшное время междоусобиц. Племена Аникорского королевства враждовали между собой, а всего главенствующих общин было четыре, по названиям частей света: Южная, Северная, Восточная и Западная. Каждая мечтала захватить власть и управлять Королевством, и настолько непримирима была вражда между ними, что некоторые брахманы предсказывали реки крови. Единственная надежда возлагалась на Аникор, великую столицу, где был возведен храмовый лабиринт. По преданию в подземелье под храмом находился Молочный океан, где можно было добыть напиток бессмертия – чудодейственную амриту. Ежегодно перед наступлением муссонов каждое племя предоставляло со своей стороны троих юношей-кшатриев, дабы те отправились в паломничество вглубь лабиринта. Мудрецы говорили, что тот, кто найдет и принесет напиток бессмертия, станет вечным королем – раджой, его племя прославится на века, а войны прекратятся. Только основная проблема заключалась в том, что из лабиринта еще никто не возвращался. Паломники исчезали под землей, как в утробе пишачи – страшных существ с выпученными глазами и набухшими венами. Их исчезновение трактовалось по-разному. Согласно главному объяснению, паломники приносились в жертву духами ради благополучия всего Королевства. Впрочем, вера в существование чудодейственного напитка сохранялась, а посему и паломничества не прекращались. Многие хотели благоденствия здесь и сейчас, не желая самим меняться и подстраиваться. Далеко не все походили на мудрого юношу Начикетаса[19], который понимал, что земные блага преходящи.

Кдан относился к Южному племени. Он проживал с семьей в бедной деревеньке под названием Банджипол. Его мать разводила тутового шелкопряда и ткала, а отец возделывал рис. Однако кормилец семейства рано умер и был предан Агни. Наверное, все плохое в жизни Кдана началось еще тогда, со смертью отца. Спустя сравнительно короткое время серьезно заболела мать, и только сын мог ее спасти. У Кдана появилась цель, только вот он чуть было не испортил все дело. Сейчас, сидя у ног любимого учителя, Кдан отчаянно пытался понять, в какой момент все пошло не так, как надо. «Неужели тот кшатрий предал его? Видно, судьба свела его с араком![20]».

Госпожа Самнанг ласково коснулась его скулы.

– Все будет хорошо. У тебя есть одно желание, которое они обязаны будут исполнить. Тебя не посмеют убить.

Кдан нервно облизнул губы.

Этот жест он повторил чуть позже на панчаяте[21] перед толпой важных старейшин, облаченных в белые одеяния. Брахманы так сурово осматривали его, словно желали кремировать одним только взглядом.

Кдан сложил ладони в сампэах[22] и поклонился, являя тем самым полную покорность.

– Брахмачарья[23], ставший отступником и наказанный в соответствии с законом, выжил и стоит перед нами, – заунывно начал старейшина. – Небо проявило к отроку благосклонность, и он имеет право высказать одно желание, которое будет исполнено по мере наших сил и возможностей.

Кдан хорошо понимал, что ему следует попросить. Учитель дала мудрый совет. Однако когда настала пора говорить, он с вызовом поднял голову и сказал то, чего от него никто не ждал:

– Я желаю стать паломником и участвовать в походе за амритой.

Глава 4. Как вода на листе лотоса

[24]

Удивление вперемежку с отвращением отразилось на лицах старейшин. Кдан старался не смотреть на учителя. Он почти никогда не следовал ее советам. Гнетущее молчание воцарилось на собрании мудрецов: что решить им? Желание отрока, прошедшего смерть, священно и надлежит быть исполненным. Правда, оно вступало в противоречие с другим правилом, согласно которому в храмовый лабиринт мог зайти только представитель воинов. Слишком много предписаний и мало толкований, как рассудить?

Тогда, посовещавшись, тощий старейшина, похожий на побег бамбука, суровым дребезжащим голосом провозгласил:

– Да будет так. Брахмачарье разрешено участвовать в храмовом паломничестве, однако он должен учитывать несколько моментов. Если он вернется с амритой, то останется в варне воинов и сможет продолжить обучение. Если паломник придет с пустыми руками, то станет неприкасаемым, будет с позором изгнан из Королевства, а весь род его и семья будут прокляты на несколько поколений вперед.