Не сыпь мне соль на рану

© Осиашвили С. А., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Мне досталась всего только жизнь

Опять Куры гортанный говор

мне снился.

Снова речь отца

я понимал,

и в окна бился

неведомых растений цвет,

и восседал угрюмый дед,

как изваянье, у крыльца

давно заброшенного дома —

но небо, тяжелей свинца,

опять решало по-другому,

и все смывал великий дождь,

и стыдно было просыпаться

и, унимая пальцев дрожь,

поспешно за перо хвататься,

чтобы развеять горький сон,

забыть гортанный тяжкий стон —

дед не узнать меня грозился…

Здесь, в беспощадной тишине,

иной язык доступен мне

и лишь молчанье – по-грузински.

Мне досталась всего только жизнь…

Словно льдинка на речке весенней,

убывает, искрится, дрожит —

и смертельное это веселье

может вызвать безжалостный смех,

ну а может и чистые слезы.

Я не буду счастливее всех

и несчастней не буду, но все же

не забудьте, что я – это я,

пусть важнее имеются лица.

Эта льдинка – ведь жизнь моя…

Этот лед еще выдержит птицу.

Пусть несет меня жизни река,

пусть швыряет о камни и в омут —

знаю: льдинкина жизнь коротка,

но я жить не могу по-другому.

Даже если слеза задрожит,

улыбаюсь я белому свету…

Мне досталась всего только жизнь —

и прошу, не забудьте об этом!

Я жизнь освобожу от штор

и сердце для нее открою —

и зазвучит в душе мажор,

и крылья вздрогнут за спиною…

Жизнь улыбнется мне сквозь дождь,

и губ моих коснется ветер —

и я отдам последний грош

за счастье просто жить на свете…

У окна

От штор освобожу экран окна —

и явится мне фильм документальный,

и станет мне отчетлива видна

жизнь улицы моей провинциальной.

Провинциально светится каштан,

кот восседает у молочной лужи —

наверно, грузчик Вася снова пьян,

а впрочем, он и трезвый неуклюжий.

И утро будет превращаться в день,

и люди будут пробегать поспешно —

им нужно сделать столько важных дел:

жениться, хлеб купить, прибить скворечник.

А я, бездумный зритель, им вослед

смотрю, курю в окно – и забываю,

что предо мной не кадры прошлых лет,

а день сегодняшний, и я в нем проживаю.

Я забываю, что проходит день,

проходит жизнь – а фильм совсем недолог,

и черно-белый близится предел,

и нужно в кадр попасть, пока я молод.

Ничему не научился,

только время промотал —

без веселья веселился,

без печали горевал.

Порастратил все авансы,

все ошибки совершил,

с нелюбимой целовался,

с неприятелем кутил.

Я былое не исправлю,

за него мне бог судья,

я лишь крест на нем поставлю,

раз уж так легла судьба.

У разбитого корыта

я не стану горевать,

все мы были жизнью биты —

я хочу ей сдачи дать.

Я еще чего-то стою,

что-то есть еще в груди…

Пусть полжизни за спиною,

но полжизни – впереди!

День рождения

Я каждому обязан декабрю

таким окном обыденно морозным,

что даже снег, упавший на березы,

я за контраст цветов благодарю.

Все повторилось, все случилось вновь,

все в зеркалах бессчетных отразилось,

и светится усталое вино,

как год назад, свою даруя милость.

И я опять всю ночь рассвета жду…

Рассвет придет – окно ему открою

и старую впущу к себе звезду —

мой новый год по старой мерке скроен.

Вот старая тропа уткнулась в дом,

вот старый снег ночует в птичьих гнездах,

вот старая клубится за окном

земная пыль – затменье пыли звездной.

Спой, мама

Спой, мама, дочке моей колыбельную,

помнишь, как пела мне…

Пусть позабудутся волосы белые,

словно в счастливом сне.

Пусть это будет самое малое,

чем я тебе воздам —

детское снова услышать «мама»

наперекор годам.

Так же когда-то ты мне пела, помнится,

на руку опершись…

Время уснуло навек в этой комнате —

миг пролетел или жизнь?

Мама, когда я не знаю, как выстоять,

я прихожу к тебе —

каждый глоток твоей песни бесхитростной

равен моей судьбе.

В песнях твоих моя малая родина,

в тихих твоих руках —

здесь, побежденный нехитрой мелодией,

детский стихает страх.

Здесь оживают твои «Коробейники»,

«Синий платочек» твой…

Спой, мама, дочке моей колыбельную,

спой, моя добрая, спой…

Отец

Владимиру Винокуру

Зажгу свечу, в стакан плесну,

и фотографии коснусь,

беззвучно прошепчу: «Отец…» —

и улыбнешься ты с небес.

Ты был седым – я стал седым,

и рядом мы с тобой сидим —

но между нами бездна дней

и воды тысячи дождей…

Сорву я простыни с зеркал —

как на тебя похож я стал:

я узнаю твои черты —

и все я делаю, как ты.

Ты научил меня ходить,

и ненавидеть, и любить —

лишь одного не знаю я:

как жить на свете без тебя…

Вижу бога

Когда молчит моя свирель,

приходит сон в мою обитель:

качает мама колыбель,

как ангел мой, как мой хранитель.

Жаль, тех минут вернуть нельзя —

часы считают время строго —

но я смотрел в ее глаза,

смотрел в глаза – и видел бога.

Кружила музыка меня

по нашей матушке России,

и освещалась жизнь моя

ее бездонным взглядом синим.

бываю я порой в слезах —

она судить умеет строго —

но я смотрю в ее глаза,

смотрю в глаза – и вижу бога.

Мы ищем свет среди теней

в дыму соблазна и обмана —

и не сомкнув своих очей

хранят нас Родина и мама.

Словами это не сказать,

но у последнего порога

я снова им взгляну в глаза,

взгляну в глаза – и встречу бога…

Мой старый кот

на Новый год

глядит с тревогой и надеждой:

«Хорошее пусть будет прежним,

плохое – в прошлое уйдет».

И столько мудрости в его

таких простых кошачьих мыслях

и человеческого смысла,

что не добавишь ничего…

Ну что ж, двенадцатый, ударь —

с котом зевнём мы по привычке

и, песенки свои мурлыча,

откроем новый календарь!

Кот замурлыкает свою,

в которой не пойму ни лыка,

а я свою начну мурлыкать,

вернее, кошке подпою!

Я был физическим лицом,

жил, уклоняясь от налогов,

и скучен был, как управдом

(простите мне нехитрый слоган)…

Но вот ко мне вломился Логос —

и жизнь моя пошла на слом

и покатилась кувырком,

в чертополох вплетая лотос —

и было это как погром,

но это понял я потом,

а в тот момент я слышал ГОЛОС!

И, словно Ева, я вкушал

запретного плода кислинку

и, в новый мир открыв портал,

сыграл по старому поминки —

конкистадор, надувший инку,

наверно, меньше ликовал,

меняя бусы на металл,

чем я, попавши в серединку

мишени слов своим пером —

и пусть не нажил я хором,

но, у небес подслушав гром,

его на русский перевел —

и счастлив был, как новосел,

мурлыча что-то под сурдинку,

когда переплетенье слов

из полуяви, полуснов

рождало новую картинку.

Я умирал и воспарял,

я убивал и воскрешал,

я жил роскошно и убого —

и в мире, что открылся мне

в слезах, в сомнениях, в огне,

я стал создателем, отцом,

а не физическим лицом —

простите мне и этот слоган.

Ну привет, пустота…

Разбрелись по дому тени,

вечер ткнулся мне в колени

когтем бывшего кота.

Эта жизнь, а может, та

шепчет: «Досчитай до ста,

чтобы не искать решений

бесконечных уравнений:

небоскрёб и муравейник

всё для неба – суета».

Поменяешь икс на игрек,

некролог на панегирик,

штиль на вихри урагана —

из горла́ или стакана

жизнь почти что допита…

Так, на донышке осталось

всё, что билось и металось,

но ныряя в эту малость,

в дуновение, в глоток,

в недописанный листок,

понимаешь: жизнь проста,

как больничного листа

окончательный диагноз,

а потом последний адрес

всё расставит на места…

…Но пока что куст сирени

притаился за окном,

вечер отпустил колени,

и не так темно кругом:

кот живой, вино в бокале

и гитара на рояле

стала явью, а не сном.

И пускай уже не солнце,

а луна в моих глазах,

я меняю «Ох» на «Ах»,

допивая жизнь до донца

из небесного колодца —

и звезда в моих горстях!

Вот я немолодой уже,

вот я уже почти что старый,

и дека желтая гитары,

как лист дубовый неглиже,

сорвав зеленые одежды,

бессильно падает из рук,

вплетая похоронный звук

в былую музыку. А между

еще недавно пылких нот,

где я купался в нежных взглядах,

мне улыбается цейтнот,

безжалостно и плотоядно.

И замолкает тишина,

и ночь бессонней с каждой ночью,

и убеждаюсь я воочью,

как эта ноша тяжела…

А раньше тишина шептала,

порой переходя на крик,

и я записывать привык

все, что она наколдовала…

И всё летало кувырком,

и плакало, и хохотало,

а мне казалось – мало! мало!

и уповал я на ПОТОМ,

которое не наступало…

Ну вот, теперь оно пришло —

и будущего стало меньше,

но больше вдруг красивых женщин,

да что там «больше», как назло

куда не глянешь, все вокруг

как Афродиты стали вдруг,

но только я, как старый шершень,

летать и жалить не могу,

и крылышки мои в снегу,

а в волосах не скрыть проплешин.

…Как это грустно, боже мой,

смотреть, как меркнет это чудо

и уплывает шар земной

туда, где я уже не буду,

и ведать, как никто другой,

что жар в душе моей стихает,

и лишь случайными стихами

в себе поддерживать огонь.

…А я не успел умереть молодым,

теперь умирать уже поздно,

осталось на время накладывать грим,

и морщатся дни, словно гроздья,

когда виноград перезрелый висит,

в изюм на лозе превращаясь,

но видимость, нет, не заменит мне вид

и сладкой не станет слащавость.

Прощайте, друзья, мои! Вас уже нет,

успели растаять в тумане

тех ранних и раненных юностью лет…

Но память нет-нет, да помянет

то имя, то взгляд, то рассветную даль,

то губы, больные от счастья…

Я в очередь стал, и спешит календарь,

Туда, Где Не Надо Прощаться.

Еще мне предстоит быть стариком,

жить, опасаясь смерти скорой,

воспоминания тревожить шепотком,

в словах детей выискивать укоры.

Смотреть в окно – и думать ни о чем,

не отличая золото от меди,

и каждый раз на дереве пустом

последний лист считать за предпоследний.

Трясущейся рукой нести огонь

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.