Шёлковая нить, что оплетает трон

Глава 1 Сады опавших листьев: место для забытых жён

Осень в столице приносила с собой сырость, от которой холод пробирался под одежду и не желал уходить даже в закрытых покоях.

Лин особенно остро чувствовала это в своём дворе. Здесь пахло влажной глиной, прокисшим маслом и лекарственными травами, которые А-Янь развешивала сушиться под пологом. Низкое небо нависало над крышами, а в узких проходах между корпусами медленно стлался холодный туман.

Красный лак на дверях давно потускнел, потемнев до бурого. Ветер перебирал выцветшие таблички с благопожеланиями, оставленные ещё весной, и тихо шуршал ими в наступающей темноте.

Лин погасила свечу, давно истратившую свой воск, и зажгла новую. Её слабый свет едва разгонял сумрак и растекался по комнате, словно вода по растрескавшейся глиняной чаше. От этого света покои казались ещё холоднее.

— Госпожа вновь не спала? — А-Янь протиснулась в дверной проём боком, словно опасаясь задеть невидимую преграду или навлечь на себя гнев стен. — Глаза... тёмные, как у стражника после ночной смены на городской стене.

— Зато мне не придётся пересчитывать зерно на рассвете, — Лин устало затянула пояс грубого серого платья из конопли, подобающего безутешной вдове. — Я уже трижды обошла амбар и отругала каждого ленивца. Разумеется, лишь в своих мыслях.

— Вы браните их в голове, а они набивают ваши мешки в свои сундуки, — фыркнула служанка и юркнула внутрь, даже не дожидаясь позволения войти. — Сядьте сюда. Я сама причешу вас. Иначе мачеха скажет, что вы снова похожи на нищенку с храмовой паперти.

Как будто это не её интригами Лин лишилась алых шелков главной жены, подумала девушка, но лишь плотнее сжала губы, позволяя холоду утра заполнить тишину. А-Янь привычно приняла тяжёлые чёрные пряди в ладони. Волосы всё ещё оставались длинными — старая госпожа требовала остричь их «под вдову» согласно траурным уложениям Хань, но руки до этого пока не дошли. Ровно тридцать раз провести яшмовым гребнем от корней до самых кончиков — так наставницы учили её в доме Гу, в той первой жизни, когда она носила свадебный алый цвет. Теперь же этот утренний ритуал стал просто бессмысленной данью прошлому, за которую никто не заплатит и медного вэня.

— Сегодня я сама проверю закрома, — произнесла Лин, прикрывая веки от усталости. — А ты ступай на кухню. Узнай, сколько у них осталось соли. Вчерашняя каша была пресна настолько, что ею впору кормить преступников на принудительных работах.

— Думаете, повара воруют для рынка? — в глазах А-Янь вспыхнул хищный огонёк любопытства. — Думаю, часть зерна осядет в кладовых дворца регента Цзиня вместо того, чтобы уйти обозам на северную границу, — ровным голосом ответила Лин. — И если в этом гниющем имении должен быть хоть один человек с острым глазом, пусть им буду я, а не отец.

Служанка молча кивнула. Они обе прекрасно понимали: во двор скорбящей дочери отчиму попадает только та правда, которая прошла через мелкое сито выгоды его новой супруги.

А-Янь поклонилась и поспешила прочь, скрывшись за поворотом галереи.

Лин ещё некоторое время смотрела ей вслед, пока лёгкие шаги служанки не растворились в утренней тишине. Затем плотнее запахнула верхнее одеяние.

Она накинула поверх вдовьего платья старый плащ и перехватила его у груди. Ткань давно истончилась от времени и почти не удерживала тепло, но выбирать было не из чего.

Лин миновала пустую галерею и свернула к хозяйственным постройкам. Каменные плиты под ногами блестели от ночной влаги. Ветер гулял под крышами, перебирая выцветшие таблички с благопожеланиями, оставленные ещё весной.

Она могла бы остаться в покоях и дождаться слуг, но тогда пришлось бы доверить им то, что привыкла проверять собственными глазами. Лин сильнее запахнула плащ и направилась к амбару.

Ей предстояло пересчитать зерно. Она открыла дверь. Амбар встретил Лин запахом промёрзшей земли, прелой соломы и сухого мышиного помёта. Она села на низкую деревянную скамью, ссутулившись над счётной дощечкой суаньпань, и механически перетаскивала костяные камешки из одной риски в другую, пытаясь согреть онемевшие пальцы собственным движением. Мешки с зерном, тёмные от пыли, громоздились вдоль стен подобно спящим солдатам — казалось, стоит задеть один неосторожным плечом, и вся гора обрушится вниз.

— Двадцать два… двадцать три… — едва слышно шептала она сама себе. — Если отправлять по два мешка еженедельно на северо-западную границу, запасов хватит на три месяца. Если никто не украдёт. Значит, нужно рассчитывать на два.

За тонкой бамбуковой перегородкой кто-то из молодых слуг громко чихнул и тут же зашептался с товарищем. Лин подняла голову. Голоса мгновенно оборвались, словно обрезанные ножом, но никто не спешил войти внутрь с почтительным поклоном. Она не стала их звать. В этом доме давно усвоили горькую истину: вдова перестаёт быть хозяйкой. Вдовий двор служил удобным складом для всего лишнего — людей и вещей, которые глава семьи пока не знал, куда пристроить или как выгоднее продать.

— Госпожа! Вы здесь? — раздалось приглушённое шипение. А-Янь протиснулась в узкую щель между створками дверей, впуская за собой плотное облако морозного пара. — На кухне соли почти нет, — быстро зашептала служанка, стягивая рукава потуже. — Зато в кладовой старшей госпожи стоит мешок, который едва приподнять. И целебный отвар для её драгоценных детей варят гуще, чем похлёбку для раненых солдат у ворот.

— Разумеется, — ровным голосом ответила Лин. — У соли есть свой нос, она всегда находит дорогу к самому тёплому углу.

А-Янь шумно вздохнула.

— Старшая госпожа уже знает, что вы ушли сюда с первыми лучами солнца. Сказала мне так: «Пусть наш цветок фронтира побудет сегодня зерновой мышью. Может, поймёт наконец, как выглядит настоящая нужда».

Лин представила лицо мачехи без всякого усилия: бескровные губы, сведённые в ниточку, искусно нарисованные высокие брови и этот обманчиво мягкий голос. Как та склоняется к отцу, подливая чай в его пиалу, и как теми же холёными пальцами резко щёлкает по запястью нерасторопной служанки, когда думает, что их никто не видит.

— Что ж, — произнесла Лин. — Мыши выживают дольше, чем цветы. Пиши: тридцать мешков годного зерна, два — с плесенью. Заплесневелые пусть отправят прямиком в её личную кладовую. Скажем, это особый ингредиент для детского отвара.

А-Янь коротко хихикнула, быстро поставила углем пометку на дощечке и снова посерьёзнела, тревожно оглянувшись на дверь:

— И ещё кое-что. Во внутреннем дворе ставят новые фонари. В главном зале разворачивают праздничные ковры. Слуги прячутся по углам и шепчутся: господин вернулся. Будто бы из дворца прилетела птица с вестью... очень важной. Костяной камешек в пальцах Лин дрогнул и со стуком упал на дерево.

— Отец приехал? — переспросила она, хотя слух не изменял ей.

— Говорят, да. Весь в дорожной пыли, верхом. Старшая госпожа встречала его прямо на пороге. Сама вышла! — А-Янь презрительно скривилась. — Птица удачи летит туда, где рассыпано зерно. Лин медленно втянула сырой воздух амбара сквозь сжатые зубы.

Стены внезапно показались слишком низкими, потолок давил на плечи свинцовой плитой. — Составь опись аккуратно, — велела она, поднимаясь со скамьи.

— Отнесёшь лист в канцелярию. Пусть видят, что мы всё ещё способны считать. Я пойду... посмотрю на птиц во дворе, — добавила она тише, направляясь к выходу.

Лин вышла из покоев. В крытой галерее было прохладно и безлюдно. Её шаги глухо отдавались в каменных плитах, теряясь под сводами. Она шла торопливо, почти не замечая знакомых резных ширм, тёмных деревянных панелей и фонарей, чей свет едва теплился в полумраке.

За низкой арочной дверью перед ней внезапно распахнулся внутренний двор. В воздухе смешались запахи пыли, конского пота и камня, прогретого дневным солнцем. Лин остановилась у решётчатых створок, ведущих в главный двор.

Отец действительно вернулся. Лин увидела его сквозь решётчатую створку, ведущую в главный двор. Он стоял неподвижно, тяжело опираясь ладонью о резной столб, пока слуга стаскивал с его плеч дорожный плащ. Тяжёлая ткань была покрыта коркой засохшей жёлтой глины, а на вороте тёмными разводами запекся пот долгой скачки. Лицо генерала осунулось, и у глаз залегли новые, ещё белесые морщины.

Рядом с ним замерла старшая госпожа — её мачеха. На ней было одеяние цвета увядающей сливы: достаточно яркое для благородной супруги вернувшегося героя, но лишённое алых тонов радости. Она баюкала на руках младшего сына, в то время как вторая дочь оправляла складки на её собственном поясе.

Голос женщины лился ровно и сладко, словно подогретый мёд:

— Господин, вы снова забыли надеть стёганую поддёвку. Я же просила... Ветер на северной границе дышит смертью, он не похож на наш столичный сквозняк. Вы совсем не щадите себя.

Отец что-то неразборчиво пробормотал в ответ. Он умел смотреть в лицо смерти и командовать тысячей копий, но совершенно терялся перед женщиной, которая улыбалась ему так ласково.

Лин уже собиралась отступить в спасительную тень галереи, но мачеха, словно почувствовав чужой взгляд сквозь дерево, медленно повернула голову. Их глаза встретились через решётку. Её улыбка осталась безупречной.

— Лин, — позвала она певуче. — Иди сюда. Отец дома, а ты прячешься по углам, точно служанка из чужого поместья.

Лин шагнула во двор, сложив руки в широких рукавах серого платья.

— Приветствую отца, — произнесла она ритуальную фразу, склоняясь в поклоне. — Отрадно видеть вас в добром здравии.

Он двинулся ей навстречу, но резко остановился на полпути, будто внезапно вспомнив траурный цвет её одежд. Его взгляд лишь на мгновение зацепился за грубую ткань рукава и простой пояс без единой нефритовой пряжки.

— Доченька, — сказал он. — Ты совсем отощала.

— Я перевожу зерно в списки, — ответила она, выпрямляясь. — Оно куда охотнее ложится на счёты, чем лишний жир на талию.

Мачеха мелодично рассмеялась, прикрывая рот шёлковым рукавом.

— Озорница всё такая же, дитя, — промурлыкала она. — Какое счастье, что в этом доме ещё остался смех. Однако... — она склонила голову к плечу мужа. — Я говорила вам, господин: ей не к лицу затягивать скорбь. Дом Гу давно стал прахом, да и брак тот был... неполноценным. Пора думать о будущем. А она пропадает то в амбарах, то в трактирах с солдатнёй, переводя казённую бумагу.

— Лин служит дому, как умеет, — глухо пробормотал отец. — У неё острый ум для цифр.

— Разумеется, — мягко согласилась мачеха. — Но женщине подобает считать яшмовые бусины на своём поясе, а не пыльные мешки в сарае. Не так ли, Лин?

Её взгляд прошёлся по фигуре падчерицы сверху вниз — оценивающе, холодно, как смотрит торговец на подержанную вещь, которую пора сбыть с рук. За спиной мачехи двое детей — девочка и мальчик — разглядывали Лин широко распахнутыми глазами. В них не было ни детской злобы, ни родственного тепла. Только отстранённая любознательность исследователя. «Матушка сказала, что так надо», — читалось в их одинаковых лицах.

— Я буду считать то, что нужно для выживания дома, — ответила Лин. — Если когда-нибудь в нашей казне появятся лишние яшмовые бусы — я сосчитаю и их.

На долю секунды в глазах мачехи блеснуло что-то острое, как кончик иглы для вышивания. Но голос остался бархатным:

— Остра на язык, — вздохнула она с притворным сожалением. — Вся в своего отца. Ступай. Переоденься во что-нибудь достойное. Сегодня мы принимаем гостей из дворца регента. Не стоит выставлять нашу семью напоказ так, будто мы держим своих вдов в чернильной нищете. Мы держим их в ледяном углу, мысленно поправила Лин, но послушно развернулась и скрылась за ширмой, как и подобает почтительной падчерице.

До её покоев оставалось всего несколько поворотов, однако знакомая галерея сегодня казалась непривычно длинной. В усадьбе царило странное оживление. Слуги торопливо переходили из одного двора в другой, из главного двора доносился звон конской сбруи, приглушённые голоса и отрывистые распоряжения.

Отец вернулся. Мысль эта не покидала Лин.

Но если господин дома действительно возвратился один, к чему было велено расстелить в главном зале лучшие ковры и зажечь новые фонари? Так встречали не просто хозяина, вернувшегося после долгого пути.

Лин невольно замедлила шаг. Кто же прибыл вместе с ним?

Придворный посланник? Знатный гость? Военачальник, вернувшийся с северной границы?

Она миновала резные своды и свернула в боковую галерею. Здесь было тише. За занавесями шевелился ветер, а под крышей едва слышно звенела подвеска.

Лин коснулась пальцами края воротника. Под серой тканью скрывался старый шрам. Жар огня. Запах опалённого шёлка. Боль, от которой когда-то темнело перед глазами. Пальцы замерли, и Лин тут же опустила руку.

Впереди уже показались двери её покоев, когда позади послышались торопливые шаги.

Лин остановилась.

Молодой слуга прошёл мимо, низко склонив голову, но перед тем, как скрыться за поворотом, бросил на неё короткий взгляд.

Взгляд был тревожным. Лин нахмурилась. Если все ждали возвращения господина, отчего слуги смотрели на неё так, будто боялись не самого хозяина дома, а того, кто прибыл вместе с ним?

Она вошла в свои покои и бесшумно затворила дверь и прошла к туалетному столику. На нём стояло небольшое бронзовое зеркало. Поверхность его была отполирована до тусклого блеска, и в отражении едва различалось бледное лицо.

Лин сняла верхнее одеяние и положила его на спинку кресла. Пальцы на мгновение замерли у воротника серого платья. Она отогнула ткань. В бронзовой глади проступила тонкая линия плеча, а чуть ниже ключицы показался старый шрам.

Чуть ниже ключицы тянулся неровный, рубец — словно кривой след от незавершённого раскалённого клейма. Он уходил к середине плеча, и кожа на нём была плотной, шершавой, лишённой пор. Если горловина сидела строго по кости, метка исчезала под тканью. Но тело всё равно помнило тот удушающий жар.

Лин коснулась шрама кончиками пальцев — раз, другой. Боль давно стала глухой и далёкой, но сегодня низкое небо давило на старые раны, и кожу привычно потянуло изнутри тупым нытьём.

— Госпожа... — А-Янь скользнула в комнату без стука. Заметив, как хозяйка придерживает пальцами ворот, девушка осеклась и тут же опустила взгляд в пол.

— Простите мою дерзость. С дворца прибыли люди. Старшая госпожа велела облачить вас во что-нибудь достойное. Чтобы вы не бросали тень на имя дома своим видом.

— Всё достойное сгорело вместе с домом Гу, — ровно ответила Лин, опуская воротник обратно. — Ладно. Ладно. Дай хоть погладим серое, чтобы складки не бросались в глаза.

— Может быть... набросить алое? — неуверенно пискнула служанка и тут же прикусила губу, поняв свою ошибку.

Лин перевела на неё тяжёлый взгляд.

— Я достану алый шёлк лишь тогда, когда кто-то снова захочет погреть руки у моего погребального костра, — произнесла она. — Пока мне достаточно того пепла, что въелся под ногти.

А-Янь принесла шёлк. Густой индиго с вышивкой цвета грозовой тучи, платье благородной дамы из обедневшего, но всё ещё почтенного рода. Ткань была тяжёлой и холодной. Лин стояла неподвижно, пока служанка затягивала на ней сложную систему широких поясов, поднимая линию талии выше обычного, чтобы скрыть бёдра и сделать силуэт строгим.

Затем А-Янь взялась за волосы. Она расчёсывала длинные пряди до тех пор, пока костяной гребень не перестал встречать сопротивление. Служанка подняла тяжёлый узел на макушку, закрепив его длинными серебряными шпильками с навершиями в виде спящих цикад. Никакого жемчуга или цветов.

Они вышли в коридор вместе. Шаги А-Янь были бесшумны, как у тени, следовавшей строго в полутора шагах позади хозяйки.

Главный зал встретил их запахом растопленного воска и густым ароматом жужуба. Слуги сменили все бумажные фонари на новые — плотные, оклеенные лучшей рисовой бумагой, заливавшие пространство мертвенно-белым светом. Казалось, хозяева верили: чем ярче лампа, тем меньше заметно гниение балок под крышей.

Лин замерла сбоку, за спинами старших родственников — там, где предписано стоять незамужним девушкам и бедным родственницам. Позиция была идеальной: достаточно близко к возвышению, чтобы различить узоры на одеждах знати, но достаточно далеко, чтобы её собственная тень не оскверняла циновку советников.

Императорский евнух вошёл ровно под удар бронзового гонга. Он был мал ростом, тщедушен, с лицом похожим на сухую сливу и глазами, которые складывались в любезную щёлочку чаще, чем растягивался его рот. В руках он сжимал белый нефритовый жезл приказа.

Голос его взлетел под стропила, натренированный годами службы в Зале Высшей Гармонии:

— По воле Неба, по указу Сына Неба...

Слова полились привычным речитативом: «небесная милость», «государево благоволение», «великая честь для дома». Лин слушала этот шум так же, как слушают стук осеннего дождя по черепице: смысл понятен, но капли пролетают мимо разума. Пока одна из них не обожгла слух.

— …повелевается законной дочери генерала Цяо, вдове покойного господина Гу Яня, госпоже Цяо Лин, вступить в брак с регентом Цзинь Яо…

Лин почувствовала, как стоявшая сзади А-Янь мёртвой хваткой впилась ногтями в её предплечье сквозь шёлк. Слева испуганно шмыгнул носом младший брат. Кто-то из дальних родственников издал сдавленный звук — то ли вздох ужаса, то ли завистливый всхлип. Отец рухнул на колени так стремительно, что Лин расслышала глухой удар колен о лакированные доски пола.

— Ваше Величество дарует слишком щедрую росу... — выдавил он, утыкаясь лбом в ворс ковра так низко, что голос прозвучал гнусаво. — Род Цяо недостоин...

Мачеха опустилась рядом. Её поклон выглядел изящнее, почти танцевальным па, но позвоночник согнулся под правильным углом. Голос её дрожал — ровно на ту долю тона, которая заставляет плакать простолюдинов от умиления.

— Моя падчерица Лин воспитана в строжайшем послушании, — пропела она. — Она положит свои кости, дабы стать достойной опорой подножию трона регента.

Лин осталась стоять. Деревянные ноги отказывались сгибаться. Евнух медленно повернул голову. Складка кожи вокруг его глаз стала глубже.

— Госпожа Цяо Лин, — произнёс он. — Вы услышали волю Сына Неба. Примете ли вы императорский указ?

Взгляд мачехи резанул боковое зрение: предупреждающий блеск чёрных зрачков. «Говори правильно, девочка, или нас всех смоет потоком». Отец всё ещё лежал ничком, содрогаясь плечами в беззвучных рыданиях.

Лин опустилась на колени. Внутри неё было пусто и гулко, как в сгоревшем амбаре после того, как выгребли пепел.

— Милость Сына Неба безгранична, — произнесла она. Звук собственного голоса показался ей чужим, идущим со стороны. — Подданная принимает волю престола.

Никто не спросил, чего хочет сама Лин. Евнух удовлетворённо кивнул, будто принял подписанную купчую на продажу скота, а не приговор девушке. Белый жезл в его руке едва заметно качнулся вниз.

Вечер во вдовьем дворе казался неестественно тихим. Наверху, в парадных залах главного дома, сквозь бумажные ширмы сочился багровый свет больших фонарей. Оттуда доносился серебряный смех мачехи и визг её детей. Они наверняка уже делили шкуры невиданного зверя — обсуждали, какие земли откусит дом Яннин от императорской милости и сколько серебра можно выторговать у регента за одну лишь благосклонность.

В комнате Лин горела единственная сальная свеча. Её пламя дрожало от сквозняка. Дождь сек по черепице мелкой дробью. А-Янь сидела на низком табурете, обхватив колени руками, словно пыталась спрятаться сама в себе.

— Госпожа... — начала она и тут же осеклась, прижав ладонь ко рту. — Лин-цзе...

— Оставь церемонии, — оборвала она. — Завтра всё равно будешь рядом, когда на меня наденут свадебное одеяние.

Она виновато опустила ресницы.

— Говорят, регент никогда не держал подле себя ни законной жены, ни любимых наложниц, — прошептала служанка. — Что он спит на полу рядом со своим мечом. Что на его руках запеклось столько крови, что ею можно было бы наполнить все наши рисовые амбары. Что в его усадьбе даже мыши ходят только по его личному дозволению.

— Говорят, — повторила Лин. — А кто говорит?

— Кто-то из кухни слышал от стражников, — оживилась А-Янь. — Они боятся его. Говорят, он сам вытаскивал людей из костров на войне. И сам туда кидал других. Что на него несколько раз покушались, и все, кто покушался, умерли. А он… нет.

Лин посмотрела на свои ладони. Под ногтями темнели следы муки, пальцы были исколоты иглой — сегодня она штопала прорехи на траурном платье сестры отца.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, нас роднит нечто большее, чем указ императора.

— Что именно? — непонимающе моргнула служанка.

— Я тоже однажды прошла сквозь огонь и не сгорела дотла, — ответила Лин. — Возможно, это единственное качество, которое ценит человек вроде Цзиня.

А-Янь замолчала, разглядывая хозяйку так, будто синее платье вдруг просвечивало насквозь, обнажая кости. Она впервые видела в ней не сломанную куклу, способную лишь плакать или считать мешки.

— Вы страшитесь этого брака? — выдохнула она почти беззвучно.

Лин прислушалась к себе. Страх был безусловно. Но поверх этой слизи уже нарастал острый, прозрачный лёд.

— В прошлый раз красное платье на меня надели другие, — сказала она. — Я смотрела на мир сквозь вышитую ткань, пока дом Гу превращался в пепел. Сейчас меня снова оденут в красное. Только в этот раз я хочу хотя бы знать, кто поджигатель.

Лин склонилась к свече и одним лёгким дуновением погасила огонь. Покои погрузились во тьму, наполненную запахом остывающего масла. За окном мерно шелестел осенний дождь, убаюкивая столицу и скрывая за своей завесой шорохи ночных улиц.

Где-то там, за туманными улицами и высокими дворцовыми вратами, жил человек, чьё имя отныне было начертано рядом с её собственным в императорских книгах.

Регент Цзинь Яо. Её будущий супруг.

В резных сундуках уже лежало свадебное одеяние цвета багряного шёлка, ожидая дня, когда его развернут под светом брачных фонарей. Лин закрыла глаза. Ей оставалось лишь узнать, чья кровь первой ляжет на этот шёлк.

Глава 2 Алый шёлк в доме Яннин

Утро свадебного дня выдалось пугающе ясным. Ни клочка тумана, ни капли влаги — только выцветшее до кости небо и сухой ветер. Он цеплялся за края черепичных крыш и срывал листья так жадно, словно спешил раздеть город догола. Старая тётушка назвала бы это добрым знаком: сухая дорога к чистому дому. Для Лин это означало лишь одно: сегодня небесный свод слишком хорошо всё увидит.

А-Янь дрожащими пальцами раскладывала на столике свадебные уборы. Красный шёлк, алые бусы чжу, жемчуг цвета застывших слёз. На фоне голых серых стен вдовьего крыла всё это выглядело чужеродным, как наряд мертвеца, надетый на живого человека.

— Сядьте, госпожа... — служанка легонько подтолкнула её к полированной бронзе зеркала.

Лин опустилась на табурет. Прямая спина и привычка держать осанку, вбитая наставницами дома Гу, делали её чуть выше, чем она была на самом деле, но сейчас, сидя неподвижно, она казалась обманчиво хрупкой. Она была невысокой от природы — такой росла ещё в доме отца до первого пожара. Тогда все твердили: «Хрупкая, как ветка цветущего персика, идеальная для хорошего дома». После огня её кости остались прежними, но внутри что-то необратимо обуглилось, превратившись в холодный нефрит.

В зеркале отражалась девушка с прямым носом и мягкими скулами. Черты были слишком правильными, чтобы внушать страх, а линия подбородка всё ещё сохраняла девичью округлость. Только глаза не принадлежали этому лицу — тёмные, выжженные дотла, смотрящие так, будто уже видели падение балок и обрушение стропил.

— Если бы не траурное платье, вас легко приняли бы за ту, кого мать лишь учит правилам брачного покоя, — заметила А-Янь. — Ни одного тяжёлого штриха на лице. Вы смотритесь чужой среди этого красного атласа. Такую тонкую фигурку ничего не стоит спрятать в широком рукаве.

— Превосходная мысль, — отозвалась Лин. — Попробуешь засунуть меня в рукав, когда придёт паланкин регента?

— Будь мои рукава шире хотя бы на палец, я бы рискнула, — вздохнула А-Янь.

Слуги мачехи не соизволили занести одежду в их комнату. Тяжёлый красный свёрток ждал на высокой подставке в соседнем пустом зале, подобно жертвенному животному перед алтарём предков. Когда Лин ввели туда, ноздри резануло крахмалом, густым ароматом жужуба и запахом новой ткани. Платье было безупречным. Плотный шёлк цвета тёмного лотоса, вышивка золотой нитью в виде завитков облаков, узкий пояс. Рукава скроили чуть длиннее положенного, чтобы фигура казалась ещё более тонкой и беззащитной.