Хрустальные города

© Овчинникова Е. С., 2026

© Greta Berlin (Чечулина Маргарита), иллюстрации, 2026

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2026

О Конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского фонда культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 ру-кописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2024 году подведены итоги уже девятого конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей, первая любовь и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. На начало 2024 года в серии уже издано более 80 книг. Готовятся к выпуску повести и романы лауреатов девятого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, педагоги, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса Ассоциации книгоиздателей России «Лучшие книги года» (2014) в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию. В 2023 году серия книг вошла в пятерку номинантов новой «Национальной премии в области детской и подростковой литературы» в номинации «Лучший издательский проект».

Глава 1. Жалкий неудачник

Окно Настиной комнаты выходило на больницу. Дома разделял тихий проспект. Настя выбрала бы вид на парк или реку, но что поделать. На втором этаже напротив – отделение травматологии. Палата на четверых, и в ней раз в неделю-две менялись мальчики-девочки с забинтованными головами, загипсованными руками и ногами. Некоторые ездили в кресле, некоторые скакали на костылях, другие передвигались самостоятельно. В половине девятого, когда Настя собиралась в школу, по палатам ходила медсестра и ставила уколы тем, кто не мог прийти в процедурный кабинет сам.

Этажом выше виднелись только головы – не разобрать, что там. Первый этаж хорошо просматривался, но в нем не было ничего интересного – лор-отделение. Настя попадала туда несколько раз: один с отитом, второй – когда удаляли миндалины и последний раз – с подозрением на перелом носа, после того как в десять лет скатилась на животе с горки, не удержалась и пропахала носом покрытие. Перелом не подтвердился, и ее отпустили домой. В лор-отделении лежали дети всех возрастов, с виду совершенно здоровые. Ни тебе гипса, ни проломленной головы. Подростки кучковались в палатах, младшие носились по коридору, малыши сидели с мамами.

Под окнами больницы паслись родственники. Внутрь их не пускали, поэтому они махали детям с улицы, прижав телефоны к уху. Вот полный мужчина на тротуаре. С ним два мальчика. Вот женщина в окне ставит маленькую девочку с загипсованной ручкой на подоконник. Мама показывает дочке на папу и братьев на тротуаре, и все дружно машут.

Настя любила, когда дети из палаты напротив исчезали. Это значило, что с ними все в порядке. Отщелкивал невидимый решатель проблем: пым, пым, пым – вы здоровы!

В общем, у Насти были свои сложные, многогранные отношения с обитателями палат напротив, хоть те и не знали о ней. Она проводила у окна пару минут утром и немного после школы, чтобы побыть в полном, тотальном одиночестве за шторой. Нужно было сбросить с себя взгляды, болтовню одноклассников, шум перемен, громкие голоса учителей. Настя смотрела на улицу, на прохожих, на детей из травмы и лор-отделения. В тихий час они лежали на кроватях: кто спал, кто уткнулся в телефон, кто – в книгу.

Новенький появился в середине июня в палате напротив. Кровать была ему коротка, приходилось поджимать ноги, и он превращался в ломаную линию из учебника алгебры.

Новенький выглядел совершенно здоровым и ходил сам, не прихрамывая, и руки использовал обе, когда ел или читал. Уже на второй день на его тумбочке возникла стопка книг. Их приносила и уносила медсестра с недовольным лицом. Настя знала всех медсестер и врачей отделения. Среди них выделялась одна – хмурая, высокая и полная, несущая большое тело на тонких ногах. Ее крашенные в черный цвет волосы выглядели ненатурально и всегда были уложены в шишку, увеличивающую и без того высокий рост. Она ставила капельницы и делала уколы, – все быстро, без эмоций.

Суровая медсестра, по-видимому, опекала новенького: она заходила к нему чаще обычного и иногда присаживалась на кровать. Можно было подумать, что она его мать, но та обязательно бы обняла или погладила. Хотя мамы бывают разные, не обязательно все такие, как у Насти, – готовые всегда потискать.

Кроме высокого роста и отсутствия повязок, новенького легко было узнать по сутулой спине и втянутой в плечи голове, словно он постоянно боялся, что его ударят.

Он провел в больнице месяц, прежде чем туда попал Грузин.

Четверо друзей бесились на площадке в Некрасовском саду, Грузин забрался на крышу горки, неудачно спрыгнул, и вот: перелом лодыжки со смещением. До приемного покоя было метров пятьсот, поэтому, чтобы не ждать скорую, его довезли на электросамокате Кости. Костя поставил Грузина перед собой и ехал медленно. Валя и Настя бежали следом. Грузин весело ойкал, когда самокат подпрыгивал на кочке. Он делал вид, что ничего страшного не произошло. Но неестественно вывернутая нога в черной кроссовке выглядела пугающе. С шутками доехали до приемного покоя.

Медсестра сказала, что сопровождать пациента должен кто-то один и что им необходимо позвонить родителям Грузина. Родителям позвонили, но уходить отказались, и сестра завела их в бокс – маленькую комнатку со скамейками вдоль стен и столиком в углу, на котором лежали перчатки, градусники, зеленка и пластыри.

Настя сбегала к стойке администратора и сообщила возраст, имя и дату рождения пациента. Почему пациент не пришел сам? Потому что у него вывернута нога. Администратор понимающе кивнула.

– Каталку в пятый бокс, – услышала Настя, когда шла обратно.

Грузин все еще шутил, не отвечал толком на вопросы врачей и этим бесил их.

Первым пришел педиатр, посветил в глаза и спросил, не ударялся ли пациент головой при падении.

– Только когда родился, – с достоинством ответил Грузин.

– Ясно, – сказал доктор и спрятал фонарик в нагрудный карман. – Ждите травматолога, шутники. Анализы скажу взять здесь.

Через полчаса пришел травматолог. Медсестра взяла кровь из вены. Грузин поник, замолчал, щеки у него покраснели. Он попросил обезболивающее и прилег на скамейку. Коля сел на пол, Валя и Настя – на кушетку, и они ждали, глядя на друга. Потом в бокс ворвалась Лали Рустамовна. Через секунду весь приемный покой зашумел, забегал. Прибежали санитары и медсестры, выгнали из бокса Костю, Валю и Настю, уложили Грузина на каталку и увезли. Он лежал молча, даже головы не поднял.

– Больно ему, – сказала Валя.

– Спасибо, ребята! – поблагодарила Лали Рустамовна и ушла за сыном.

Как только мать и сын исчезли за дверями приемного покоя, туда вернулось сонное спокойствие: неторопливо ходили медсестры и врачи, тихо хныкали дети, держась за больные места. Лали Рустамовна поднимала маленькую бурю везде, где появлялась.

– Пойдем уже… – сказала Настя.

И друзья пошли домой.

Лето было длинным, неприятным и никак не заканчивалось. В начале года Настю хотели отправить в языковой лагерь на Мальте, потом предстояла традиционная семейная поездка в Италию. Но из-за войны языковые программы заморозили, а из-за сложностей с визами и перелетами отказались и от Италии. Мама обещала позаниматься с Настей английским сама, но Настя знала, что времени у той не будет. Так и произошло. Днем мама работала-работала-работала, писала сценарии, а вечерами ездила по магазинам в поисках дешевого мыла, зубной пасты, влажных салфеток и прочего, потом отвозила покупки на волонтерский склад. Машины с гуманитаркой отъезжали от склада в Казанском соборе по субботам. Жителям прифронтовых районов нужна была одежда, обувь и еда.

В феврале говорили, что война закончится через неделю, потом – через месяц, в середине апреля говорили об июне. Но она не заканчивалась, только разрасталась, как не потушенный вовремя пожар. Ее называли спецоперацией, или СВО, но в первый же день мама, оторвавшись от новостей, взглянула на Настю потемневшими глазами и сказала:

– Как ни назови – все равно война.

С ее началом мама пролежала на диване в гостиной две недели, листая новостные ленты. Лицо у нее осунулось, под глазами появились черные круги. Замечательные темно-русые волосы жирнились и путались. Это пугало больше, чем далекая война. Потом мама увидела, что ее знакомые нашли других знакомых, которые везли гуманитарку мирным жителям, оказавшимся на линии фронта, и мама включилась в работу. Объявили сбор. В гостиной отодвинули к стенам диван и стол, загнали в угол подвесные качели. В прихожей выросли башни сложенных картонных коробок.

Знакомые и незнакомые люди приносили вещи, лекарства и еду. Домофон звонил с восьми утра и до двенадцати ночи. Папа не выдержал и размагнитил дверь в парадную: звонок был слышен даже в его звукоизолированном кабинете. Дверь в квартиру тоже держали открытой. Мама написала в стихийно созданном чате, что можно просто заходить, и тогда деликатные горожане звонить перестали, но начали стучать. Несли зимнюю одежду, гречку и макароны, тушенку и рыбные консервы, детское питание, подгузники и шампунь. Горы вещей росли. Поток несущих не иссякал. Настя помогала встречать приходящих: бабушку с пакетом гречки, мужчину с антибиотиками в икеевской сумке, хорошеньких девушек с кошачьим кормом. Оказалось, кошачий корм тоже нужен на линии фронта: хозяева разъехались, а животные остались. Приходили люди вроде бы в приподнятом настроении, но видно было, что всем нехорошо.

После сбора последовала упаковка. Разложили по коробкам средства гигиены, питание, лекарства. Построили примерный маршрут – и оказалось, что нужно собрать понемногу всего в каждую коробку – чтобы отдавать по две-три штуки на дом или одну деревенскую улицу. Пришлось перепаковывать.

Когда первая партия гуманитарки была отправлена, маме стало заметно лучше. Настя и папа почувствовали облегчение. Атмосфера в доме, отражавшая настроение мамы в зависимости от событий в мире или на работе, потеплела, зима сменилась весной.

Внешне все было обычно. Настя ходила в школу, делала домашку, вечерами зависала с друзьями. По улицам ездили машины, сновали сосредоточенные местные и восторженные туристы. Под окнами больницы стояли родственники пациентов. Хмурилось небо.

Когда уехали первые грузовики, определился круг надежных людей. С самого начала было понятно, что квартира не подходит на роль волонтерского штаба, поэтому был найден подвал, и не где-нибудь, а в Казанском соборе. Теперь гречку и тушенку приносили прямо под колонны, в коридор из красного кирпича – бывшую хозяйственную подсобку. Метлы, швабры, ведра потеснили, на их место поставили столы. Настя приходила на сортировку тепло одетая, потому что подвал не отапливался.

Двадцать шестого марта был Колин день рождения. Праздновать никто не хотел, договорились посидеть вечером в Некрасовском. Настя выпила полбутылки пива, и Коле с Валей пришлось вести ее домой. Мама молча уложила ее спать, но потом через закрытую дверь Настя слышала, как родители ругались, выясняя, кто именно распустил ребенка. Так протянулся март.

В апреле начали усиленно готовиться к ОГЭ. Классная Зинаида Геннадьевна нервничала. После каждого пробного теста она пол-урока разорялась, что ей достались бездельники, неспособные выучить элементарных вещей.

«Пойду в дворники»,

«я кирпичи класть умею»,

«курьеры всегда нужны»,

«уборка домов и квартир быстро и качественно», – строчили одноклассники в чате.

Настя с Давидом сидели за партой у окна. Любимый Некрасовский сад менялся, пока ругалась классная. Вот после первого теста сад скован льдом, потому что утром подморозило. В конце апреля, после теста по литре, сад мрачный, серый и мокрый, снег сошел, на детской площадке мама качает на качелях ребенка, уткнувшись в телефон. Вот май, Некрасовский залит солнцем. Любимое Настино время: с четвертого этажа кажется, что деревья окутаны нежно-зеленой дымкой. Тем временем Зинаида Геннадьевна кричит и, отбирает у Грузина телефон, он не отдает и препирается – и получает незаслуженный двояк по литературе.

Несмотря на нервы классной (или благодаря им?), экзамены сдали хорошо, единственная тройка по английскому – у Коли. И то потому, что он перевелся в гимназию два года назад из французской школы и отстает по английскому.

До лета родительский чат сотрясали споры, нужен ли выпускной. Мама зачитывала особо смешные сообщения и хохотала. Когда объявили результаты ОГЭ, родители расслабились и согласились отпраздновать. Времени было в обрез, развлекательные центры и банкетные залы разобраны. В итоге арендовали старый ржавый теплоход, на нем выходили в залив. Веселились больше родители – пили шампанское и танцевали под музыку девяностых.

Лето было теплое, а не как обычно – хоть какая-то радость. Коля на весь июнь уезжал в археологический лагерь и вернулся оттуда с целым трилобитом. Он подарил его Вале, и та поставила его на полку к друзьям-трилобитам, которые Коля привозил ей из других своих экспедиций.

– Везет вам! – сказала Вале Настя. Они сидели на подоконнике в Настиной комнате и собирали надпись из неоновых букв, которой предполагалось развлекать Давида. – Все у вас хорошо и понятно.

Подруга улыбнулась в ответ:

– А у вас с Давидом?

Настя, соединяя буквы «е» и «н» проводами, задумалась.

– Мы просто дружим.

– Со стороны не скажешь, – возразила Валя. – Что потом с ними будешь делать? – спросила она, кивая на буквы.

– Соединю фразу – и скотчем к стеклу, – ответила Настя.

– Фигня какая! – рассмеялась подруга. – Про изоляцию не забудь.

Грузин вежливо помогал Насте донести рюкзак, придерживал двери, снимал и подавал одежду в гардеробе, но он делал то же самое для многих других девчонок и даже парней, в этом не было ничего такого, потому что он джентльмен. Его все обожали. В больнице в первый же день он собрал свиту.

Они с Настей созванивались, глядя друг на друга в окно.

– Вот тут у меня тумбочка, видишь, – показывал Давид. – Здесь – общий умывальник. Тут – туалет, общий на три палаты. Радиус химического поражения – пять метров.

Он подъезжал на коляске ко входу в туалет, в ужасе зажимал нос, делал вид, что хочет уехать, но коляска безнадежно «застревала», и Давид «умирал» в конвульсиях от химического ожога верхних дыхательных путей, роняя телефон.

Новенький не присоединился к свите Давида, и вообще со временем Настя поняла, что он здоров внешне, но не психически. Она чувствовала, что ему нехорошо. Как если бы, например, его семья попала в автокатастрофу, в которой выжил он один.

Давида не выпускали из больницы до августа, врачи говорили, кость неправильно срастается. Его свита потихоньку выписывалась, но приходили новые, пополняя тающие ряды. Новенький тоже задерживался.

– Мам, в соседней с Грузином палате лежит парень, и у него нет никаких травм. Как так может быть? – как-то спросила Настя у мамы за сортировкой в Казанском.

– Во-первых, не с Грузином, а Давидом, – поправила мама. – Во-вторых, откуда ты знаешь, может, он сломал копчик и ему делали операцию. Или ребро. Снаружи ты ничего не увидишь.

– Когда вырезают копчик, никакого гипса не накладывают? – поинтересовалась Настя.

Мама рассмеялась:

– Нет, конечно, куда его накладывать?

– На задницу, – предположила Настя.

– Просто вырезают, и всё.

После этого разговора Настя присмотрелась к новенькому и поняла, что он странно ходит – не только втянув голову в плечи, но и ссутулившись, мелкими шагами. Наверное, потому что болел удаленный копчик. Или ребра.

Лето было непривычно теплым, поэтому часто ездили на залив, на речку, за город. С друзьями ходили на презентацию новой маминой книги, на концерт авторской песни (Валя аж два раза прослезилась), в веревочный парк и так далее. Отовсюду обязательно звонили Грузину – рассказать, как много он пропускает.

– Прикинь, завтра сказали выметаться! – кричал Грузин в трубку шестнадцатого августа. – Я думал, что никогда отсюда не выйду!

Настя сидела на подоконнике и заканчивала свой проект с неоновой надписью. Последний штрих: приклеить скотчем букву «к» и включить. Давид стоял у окна и махал рукой.

– Поздравляю! Мы завтра на раскопки с Колей. Ты с нами?

Он едва заметно приуныл.

– Нет. Мне ходить не разрешают. Только если по квартире.

– Ну ты неудачник. До конца лета в четырех стенах?

Давид развел руками.

– Ни прогулок, ни развлечений, ни купания.

Грузин повесил понуро голову, показывая, как это все ужасно.

– Костыли выдадут?

– Мама в аренду взяла. Самые дорогие. Подлокотные, складные. Облегченный алюминий. С наклейками против скольжения.

– Да, тебе повезло.

Настя взяла выключатель, щелкнула, надеясь, что все буквы загорятся и ее работа не пропадет даром. Ее ожидания оправдались: надпись мигнула и засветилась мерцающим красным светом.

– «Жалкий неудачник», – прочитал Грузин. – Последняя буква наоборот.

– Ой, и правда! – спохватилась Настя. – Торопилась. Думала включать ее тебе по утрам и в обед.

– Ничего страшного, и так пойдет. Подарок от лучшего друга – бесценно. Спасибо тебе. Пусть и у тебя все будет хорошо. Здоровья, счастья, любви.

Настя давилась от смеха, слушая друга, и поднимала обе руки, как бы принимая благословение Давида.

Новенький во время их разговора сидел на кровати с книгой в руках. Перелистнул последнюю страницу, закрыл и несколько секунд разглядывал обложку. Положив книгу на тумбочку, он посмотрел на улицу и в окне напротив увидел «Жалкого неудачника» с последней «к» наоборот и Настю с поднятыми руками. Она смутилась и мгновенно опустила их, а новенький оглянулся, ища, кому предназначена надпись и странные жесты. Палата была пуста, и он с недоумением повернулся к Насте.

– …И вообще, – продолжал Грузин, – можно жить полной жизнью и на костылях. Буду ходить на физиотерапию, и в бассейн, и на перевязки, и по врачам.

Настя, чтобы сгладить неловкость, улыбнулась и помахала новенькому, но вышло глупо, дергано, как будто она издевалась.

– Блин! – вырвалось у нее.

– Что, не хочешь разделить со мной досуг?

Новенький встал, показал пальцем на висок, видимо имея в виду, что считает ее дурой, и, раздраженно перебирая руками, опустил рулонную штору своего окна.

– Извини, чувак, – сказала Настя в трубку.

– Тогда уезжайте на залив, а я умру в одиночестве.

Давид картинно бросил телефон на кровать и сам упал лицом в подушку.

– Черт, как тупо, тупо, тупо получилось! – повторяла Настя, отключая телефон.

– Что именно? – в комнату заглянула мама.

Настя на секунду задумалась.

– Из-за ноги Грузина. Конец лета просидит дома.

– Не повезло, – согласилась мама и кивнула на надпись: – «Неудачник» классно вышел. Поможешь заклеить коробки?

Глава 2. Эвакуация

За два дня до эвакуации обстрелы стали особенно сильными, хотя Максиму казалось, что должно быть наоборот, что они смогут уехать, когда бахать перестанет.

Из подвала не выходили. Сидели молча, глядя на лампочку, работавшую от аккумулятора. Света она не давала, скорее помогала не сойти с ума. Максим и Катя тряслись от холода. Мама отдала им свое одеяло, но согреться брат и сестра не могли.

– Не кутайте их. Это нервное, – остановила маму соседка Олеся Александровна. – Укройтесь сами, а то заболеете.

Мама не послушала, оставила одеяло детям и только крепче прижималась к ним. От прилетов дрожала земля. Взрывы отдавались в ушах Максима звоном. Он закрывал глаза и представлял хрустальные дома, вздрагивающие от ударов хрустальных ракет. Дома оседали, разлетаясь осколками.

– Опять во двор танк загнали, – тоскливо сказал сосед с первого этажа. – По нему лупят.

Разговоры о том, что куда загнали и чем именно лупят, о том, где сидят снайперы и кто бьет по ним, продолжались с первого дня войны. Максим не видел смысла в этих догадках, но разговоры соседям были необходимы.

Они просидели в подвале первые семь дней, но жить в темноте и сырости было невозможно. Окна в их квартире были выбиты, поэтому Олеся Александровна велела переселиться в свободную комнату у нее в квартире.

В подвал договорились спускаться только во время обстрелов. Но мама загоняла туда Максима и Катю при каждом громком звуке, дергала их каждый час, изводя себя. Они не спорили. Ее беспокойство усилилось, когда Максим попал под обстрел по дороге за водой. Он не успел понять, что произошло, и не испугался. Окровавленную ногу перебинтовали разорванной белой рубашкой. Мать запретила отходить дальше подъезда.

В день эвакуации Максим начал сходить с ума и готов был выйти на улицу, а там будь что будет. Еда у них закончилась накануне, воды осталась полторашка на пятнадцать человек. От закутка, где устроили туалет, невыносимо несло аммиаком. Катя тихо скулила в тон приближающимся снарядам. Месяц она держалась молодцом, но сейчас начала ломаться. Слышать ее было страшно. Хрусталь снаружи разбивался и крошился в пыль, звону не было конца.

И вот в аду, грохоте и вое снарядов в дверь подвала задубасили, и мужской голос заорал:

– Есть кто? Выходим, эвакуация!

Соседи подскочили и переглядывались. В это время прилетел снаряд и бахнуло так, что они едва удержались на ногах. Никто не решался пойти и открыть дверь.

– Я посмотрю, – сказала мама.

– Мам! – пискнула Катя.

Но та исчезла в темноте. Раздались ее шаги и скрежет открываемой подвальной двери. Темнота посерела от дневного света.

– Ты одна здесь? – спросил мужской голос.

– Нет, мы с соседями, – ответила мама.

– Выходим, выходим, давайте! – крикнул мужчина в подвал.

Соседи бросились бегом к выходу, отталкивая друг друга. Звуки снарядов стихли. Максим с Катей поднялись последними.

– Пятнадцать! Их пятнадцать! – крикнул тот же мужской голос. Максим щурился от яркого солнца и с трудом разглядел мужчину в военной форме. – Давайте направо за дом!

Соседи побежали, нелепо размахивая руками и теряя на ходу драгоценные одеяла и шарфы, которыми были обмотаны. Максим обернулся – военный следовал за ними.

Когда повернули за угол, вокруг застрекотало, и земля под ногами стала фонтанчиками взлетать от маленьких взрывов.

– Твою мать! – рявкнул военный и начал стрелять в дом напротив. Звука Максим не слышал, только видел, как автомат вибрирует в руках мужчины, и чувствовал волнение земли от пуль, вонзавшихся рядом с ними. В доме напротив все стихло.