Информационно-семиотическая теория культуры. Введение

Коль скоро параметр порядка призван обеспечивать целостную (или устойчиво воспроизводимую) связанность всех элементов системы, очевидно, что речь идет, прежде всего, о так называемых мировоззренческих универсалиях культуры. Именно они, по мнению известного российского философа В.С. Степина, выполняют ключевые функции культурного бытия.

Во-первых, они обеспечивают систематизацию многообразного спектра накопленного социального опыта («программу бытия человека»). Благодаря именно такой «категориальной упаковке сознания» человек (носитель культуры) включается в организованный и структурированный процесс трансляции социально-культурного опыта от одного поколения к другому.

Во-вторых, универсалии культуры выступают в роли основания мировоззренческих позиций человека.

В-третьих, взаимосвязь универсалий образует ядро культурных смыслов, т. е. наивысший уровень крайне сложной иерархической системы смыслов, ценностей, знаков и символов по имени «культура» [9].

Но самое главное в том, что мировоззренческие универсалии культуры выражены в обобщениях предельно высокого уровня, в абстрактных категориях: Универсум, связь и отношения, необходимость, человек, социум, добро, зло, вера, красота, долг, совесть, справедливость, которые объединяют, интегрируют, «стягивают» в относительно устойчивую целостность все аспекты и элементы культуры (язык, религию, искусство, литературу, традиции и т. д.), в уникальную холистическую конструкцию по имени «культура», которая в каждом социуме (этносе, суперэтносе, цивилизации) «своя» и «неповторимая».

И в то же время культура реально явлена нам, существует и функционирует в имманентных ей формах (макроформах) – как язык, литература, музыка, театр, живопись, архитектура, кино, библиотека, музей и т. д. Значит, указанные макроформы культуры также выступают в роли параметров порядка культуры. И это еще не все. Каждая из указанных форм культуры, в свою очередь, являет собой сложную систему, развитие которой возможно и в модусе самоорганизации, а значит, предполагает также наличие собственных параметров порядка. Пример тому – язык, который, будучи формой и подсистемой культуры, в то же время являет собой сложнейшую самоорганизующуюся систему, где в роли параметров порядка могут выступать грамматические конструкции, семиотические единицы и т. д. В этом контексте неудивительно, что давно заявила о себе и вполне успешно развивается лингвистическая синергетика [10]. В данном случае понятно, что далеко не последнюю роль играют многочисленные параметры порядка системы по имени «естественный язык» (в числе которых лингвистические принципы, правила, закономерности, конструкции грамматики, фонетики).

В этом контексте уместно заметить: когда в процессах познания культуры информационно-семиотическая теория соотносится с синергетическим подходом, приоткрываются новые грани как культуры, так и самой синергетической методологии. В частности, информационно-семиотическая теория выделяет не только перечисленные выше макроформы бытия культуры (язык, литература, музыка, театр, живопись, архитектура, кино, ритуалы, традиции, инновации и т. д.), но и ее микроформы (которые в последующих разделах будут детально проанализированы).

Но это еще не все. Дело в том, что типология культуры в рамках информационно-семиотической теории культуры строится не только на основе феноменологических подходов (т. е. «фиксации наблюдаемого», как чаще всего и бывает), но также и с учетом «идеальных объектов», наподобие «атома культуры» или «микроформ культуры». В итоге системность культуры по представлениям информационно-семиотической теории обретает куда большую релевантность сложнейшей сущности по имени «культура».

И еще один принципиально важный момент. Дело в том, что, как в информационно-семиотической теории культуры, так и в синергетической методологии культуры, выступают практически одни и те же категории (дефиниции, научно-лексические единицы) анализа и осмысления культуры, в частности – система, паттерн, фрейм, референция, эмердженция, фрактал и др., открывая таким образом путь к синтезу концептуальных идей и методологических арсеналов информационно-семиотической теории культуры и синергетической методологии познания культуры.

Что все это значит для культурологической науки? Если кратко, это качественный скачок в развитии культурологической методологии, поскольку традиционные эмпирические методы (наблюдение, сравнение, описание, анализ) здесь дополняются средствами теоретического познания (абстрагирование, идеализация, моделирование).

В то же время, вероятно, здесь нелишни и некоторые предостережения. Дело в том, что на дискурсивной арене социально-гуманитарных наук в отношении синергетики бытуют завышенные ожидания и две, по сути, взаимоисключающие позиции: понимание синергетики в роли «магического ключа» от «тайн бытия» – с одной стороны. С другой – весьма упрощенные представления о «сути и облике» синергетики и синергетических процессов, в ходе которых чуть ли не на глазах у исследователя могут и должны происходить процессы самоорганизации, «игра параметров порядка и аттракторов», «нарастание неустойчивости системы» и… «эффектная бифуркация», выводящая на арену (являющая исследователю) «новое качественное состояние объекта» (социума, культуры, образования и т. д.). Увы, такое в реальной действительности почти никогда не встречается или встречается крайне редко и лишь в относительно простых «модельных» ситуациях. Классические примеры подобного рода – это лазерный луч (когерентное излучение энергии) и так называемые «ячейки Бернара» – строгие геометрические формы, возникающие в растворах или расплавах в ходе синергетических процессов. В реальных же системах, например, в природных или социальных, динамические изменения представляют собой итог и результат сложной совокупности множества процессов, идущих с разными темпами, с разной направленностью, в самых различных режимах. И итоговым результатом динамики в подобной ситуации может стать как восходящее развитие (нарастание сложности и уровня структурной упорядоченности) системы в целом, так и развитие ее отдельных частей, не приводящих к качественным изменениям системы в целом, а то и ведущих к явной деградации и гибели системы.

Вот здесь мы подошли к принципиально важному вопросу, который пока остается вне поля зрения и дискурсивного внимания культурологии. Речь идет об аттракторах, «вызываемых к жизни» в ходе синергетических процессов в культуре. Очевидно, что в подобной роли (роли аттрактора), т. е. в роли «возможного нового состояния» культуры выступают (могут выступать) моды, стили, течения культуры (в культуре), эстетические концепции и движения, ценностно-смысловые ориентиры, установки, идеи.

«Выпадающим элементом» синергетической методологии пока остается и масштабный фактор. Как это понимать? Очевидно, что синергетические процессы и эффекты (те же «бифуркации» и выходы на «новые уровни порядка») в конкретных жанровых сферах художественной культуры (например, в поэзии или ритмической музыке) происходят куда чаще, чем в культуре в целом или в ее крупных сферах: науке, экономике, образовании и т. д.

Итак, хотя синергетические принципы и закономерности относятся к числу наиболее универсальных и фундаментальных, а спектр областей и сфер их методологического «приложения» расширяется неуклонно [11], примеры «зримого», одномоментного, скачкообразного проявления синергетических эффектов в культуре в целом (как это порой видится в гуманитарном сознании) – явление редкое, которое можно обнаружить разве что на рубежах эпох: Средневековья, Ренессанса, модерна, постмодерна или же в результате (после свершения) масштабных социальных революций, способных затронуть масштабное культурное пространство.

Если речь вести конкретно о российской (русской) культуре, то хрестоматийным примером ее «бифуркации» с обретением качественно нового облика и новой системы смыслов-ценностей стали 20–30-е годы ХХ века. В то же время, радикальные либералистские реформы 90-х годов (которые подавались как бескровная революция), похоже, пока так и не привели к «бифуркации» в системе универсалий российской культуры. Разве что появилась новая сфера культуры – «масскультура», которая, заметим, становится все более респектабельной под влиянием высокой культуры России.

Какой вывод напрашивается из всего этого? Он очевиден: в процессах системно-синергетического исследования синергетическую методологию следует проецировать не только и не столько на культуру в целом (она слишком сложна, спектр ее параметров порядка слишком обширен и размыт), а на ее (культуры) относительно самостоятельные составные части, обладающие собственными наборами параметров порядка и характерными особенностями динамики самоорганизации.

Это относится, прежде всего, к музыке, поэзии, изобразительному искусству и моде, которые не только обладают собственными, характерными наборами параметров порядка, но и обширными наборами квалиметрических параметров (интервалы, частоты, такты, цветовые и геометрические характеристики), что дает возможность для формализации параметров порядка в процессах исследования, а значит, создает возможность анализа культуры и ее процессов на языке математики, теории систем, теории информации, что сродни синергетике, ее междисциплинарной логике. Это вполне убедительно показано в целом ряде работ, в которых принимали участие представители «точных наук» [12–16]. Даже один из самых выдающихся математиков двадцатого века А.Н. Колмогоров «приложил руку» к русскому стиховедению, выразив средствами (через призму) математики различия в «поэтических арсеналах и конструкциях» Пушкина и Брюсова [17] и продемонстрировав таким образом возможность формализованного анализа культуры в логике «количественных наук». Но главное в данном случае заключается в том, что именно в процессах системно-синергетического анализа макроформ культуры, крупных сфер культуры (литература, музыка и т. д.) и их динамики с наибольшей убедительностью проявляются новые контуры и конструкции синергетической методологии в познании культуры.

Однако в нашей культурологии, в которой укоренена описательность, смысловое содержание дефиниции «динамика» («динамика культуры») довольно своеобразно: эта дефиниция часто выражает и презентует не только характер изменения типических черт культуры во времени и пространстве (как это принято в «точных науках»), но также условия и механизмы, которые способствовали и способствуют этим изменениям. В итоге получается так: то, что в культурологической науке именуется «динамика культуры», являет собой вовсе не «темпорально-скоростную характеристику» развития культуры, а скорее спектр моделей бытия культуры на длительных этапах исторического времени. Таковых моделей, впрочем, немного (линеарная, циклическая, волнообразная), хотя форм трансформации культур во времени и пространстве множество [17]. Вот некоторые из них:

1. Изменения, ведущие к смене культурных парадигм, форм культуры, художественных стилей и модных трендов. Пример – смена стилей «романтика», «готика», «ренессансный стиль», «барокко», «классицизм», «рококо», «романтизм», «реализм», «модернизм», «постмодернизм».

2. Изменения, ведущие к дифференциации культуры или отношений между ее составными элементами (формирование новых жанров и видов искусства, создание новых научных направлений). Подобные изменения не охватывают всей культуры, а происходят в отдельных ее сферах при сохранении парадигмального типа культуры в целом.

3. Культурный застой – состояние длительной неизменности и повторяемости ее норм, ценностей и смыслов, соответственно – приверженность социума к неизменным формам и нормам традиций.

4. Упадок и деградация культуры, связанные с ослаблением и устареванием каких-то элементов культуры, упрощением системы культуры, деградацией ее норм и идеалов.

5. Кризис культуры – утрата ею устойчивости и действенности параметров порядка культуры.

Синергетика, как известно, являет собой, прежде всего, теорию динамики сложных систем (к каковым относится и культура), которая строится на принципах «сжатия информации», т. е. на категориях большой смысловой емкости (нелинейность, диссипативность, параметры порядка, аттрактор, бифуркация, веер возможностей и т. д.), избавляющих от необходимости детального феноменологического описания многочисленных явлений и процессов, происходящих в системе, хотя культурология, как уже подчеркивалось, замкнута больше на описаниях деталей бытия культуры, нежели на поисках и выявлении универсальных и специфических параметров порядка, аттракторов культуры и т. д.

Однако ситуация меняется, когда мы обращаемся к информационно-семиотической концепции культуры, поскольку в рамках этой концепции динамика культуры понимается именно в синергетическом смысле. Более того – такие базовые категории постнеклассического научного познания, как «система», «нелинейность», «открытость», «динамика», «фрейм», «фрактал», «скрипт», «параметр порядка», «эмердженция», как уже подчеркивалось, оказываются общими как для культурологии, так и для синергетической методологии [18–20]. В этом контексте и в качестве иллюстрации уместно обратиться к категории эмерджентность, означающей буквально (в этимологическом) смысле «самопроизвольность», т. е. способность спонтанно обретать принципиально новые качества при различных сочетаниях, соотношениях и вариациях составных элементов, а также изменений условий (внешних, внутренних) существования системы. При этом, разумеется, речь идет, в том числе, и о необычных феноменах эмерджентности и эмердженции, происходящих в культуре, ее недрах и формах, но пока еще не нашедших должного отражения в нарративной культурологии. Так, М. Арчер, известная обстоятельными исследованиями феномена эмерджентности в социально-культурных системах, выделяет три типа ее проявления: структурный, культурно-ментальный и субъектный (агентивный), которые, в свою очередь, находятся в сложных отношениях взаимного влияния и взаимной детерминации [21]. При этом, как полагает Арчер, структурная эмердженция в социуме и в социально-культурной системе происходит постоянно, поскольку являет собой один из механизмов развития социума. А что касается культурно-ментальных эмердженций, они касаются качественных сдвигов и изменений в представлениях и предпочтениях «коллективных» носителей культуры, т. е. в смыслах, нормах и формах культуры. И, наконец, эмерджентность субъекта (агента) культуры затрагивает отдельно взятого индивида, его культуро-поведенческий и эстетический выбор, что проявляется как переход персональной идентичности человека в новый парадигмальный тип, предъявляя, в свою очередь, новые требования к самой культуре.

Понятно, что эти процессы взаимосвязаны (часто усиливая друг друга), что необходимо учитывать в системно-синергетических исследованиях культуры. Вероятно, результатом действий означенного спектра эмердженций можно считать взрывной характер изменений в культуре и спектре культурных идентичностей за последние полтора века в контексте перехода от феодализма (с его структурной неизменностью) к современному постиндустриальному обществу, в рамках которого социальные структуры и институции обретают множественный, изменчивый «текучий» характер. Здесь, вероятно, уместно отметить, что изучение переходности как «связки» различного и поиск закономерностей строения самого «мира систем» позволили М.С. Кагану пересмотреть историческую типологию культуры с учетом ее динамических свойств и предложить концепцию онтологического различия четырех классов систем и, соответственно, процессов их самоорганизации [22]: «практик фазовых переходов» и/или трансгрессии, номадического движения, пребывания в пространстве «между», что несомненно расширяет предметную область теории и истории культуры [23].

Вероятно, здесь уместно и следующее замечание, касающееся соотнесения синергетической методологии с познанием культуры. Речь идет о том, что достижение когерентности (согласованности) смысловых полей культуры, поддерживающих ее целостность как системы, затруднено в условиях, когда она (культура, система смыслов)находится вдали от равновесия, скажем, в условиях системного кризиса, или же когда в силу различных обстоятельств меняется «качество культурного» в социальном. В подобных ситуациях в культуре ослабевает способность «охранять систему» от стихийного потока флуктуаций, которые могут «перенастроить» общество из состояния кооперации (организованности) в нерегулируемые хаотические взаимосвязи, усиливая конкуренцию культурных смыслов, кодов, образцов. Приведенная объяснительная модель раскрывает бесконечность процесса саморазвития культуры, направленность ее процессов на поддержание собственной целостности, а в трансформации на социальное пространство – на поддержание «единства множественности» культур [24].

Собственно, можно привести и еще один пример: этнические культуры (и их субъекты) все чаще переходят от тактики «обороны» (самоизоляции и консервации ради самосохранения) к «интервенции» в пространства «больших культур», в частности – в пространство массовой культуры, зримо иллюстрируя, как «структурная эмердженция» (глобализация мира и коммуникаций) выводит на арену культуры совершенно новые эстетические парадигмы и новые типы культурных идентичностей, так что стохастический характер механизмов развития культуры позволяет моделировать ее возможные перспективы и тренды развития с учетом особенностей эволюции культуры на всех ее уровнях, в том числе и личностном, этническом, субкультурном. Словом, оптика синергетической методологии (а тем более – в соединении с информационно-семиотической концепцией культуры) способна открыть (и в какой-то мере это уже происходит) новые горизонты и глубины познания культуры.

Остается резюмировать итоги нашего дискурса в рамках данной главы.

Культурология формально апеллирует ко всем современным общенаучным методам познания (исследования), включая и такие сложные и трудоемкие, как системный подход, синергетическая методология, междисциплинарность (к которой мы здесь не могли обратиться в силу ее объемности). И все же, несмотря на отдельные яркие исследования, общая культура системно-синергетической методологии в нашей культурологической науке чаще остается на уровне упрощений, аналогий и метафорики. И виноват в том, конечно же, не отдельно взятый культуролог, а общее состояние культурологической методологии, прежде всего – непроясненность онтологической сущности и природы культуры, что подталкивает культуролога к приложению совершенных самих по себе методов научного познания к объекту, сущность которого остается предметом полемики. Так мы вновь выходим на ключевую проблему культурологии – проблему поиска и достижения консенсуса по поводу онтологической сущности культуры, чему и посвящен следующий раздел монографии.

1. Хакен Г. Синергетика. – М.: Наука, 1985. – С. 424.

2. Князева Е.Н. Синергетика // Энциклопедия эпистемологии и философии науки. – М.: Канон+, 2009. – С. 861–863.

3. Каган М.С. Синергетика и культурология // Мир культуры и культурология. Вып. 1. – СПб.: РХГА, 2011. – С. 91–102.

4. Астафьева О.Н. Синергетический подход к исследованию социокультурных процессов: возможности и пределы. – Москва: МГИДА, 2002. – 371 с.

5. Астафьева О.Н. Мир синергетики как междисциплинарного направления // Электронный ресурс: http://spkurdyumov.ru/.

6. Астафьева О.Н. Социокультурная синергетика: предметная область, история, перспектива // Синергетическая парадигма: синергетика образования (отв. редактор В.Г. Буданов). – М.: Прогресс-Традиция, 2007. – С. 470–481.

7. Астафьева О.Н. Теория культуры: разнообразие подходов и возможностей их интерпретации: коллективная монография / Под ред. Ю.М. Резника. – М.: Научно-политическая книга, 2012. Глава 3. Культура как самоорганизующаяся система: синергетическая концепция. – С. 105–150. Глава 10. Синергетический подход к исследованию культуры. – С. 395–436.

8. Хакен Г. Можем ли мы применять синергетику в науках о человеке // Электронный ресурс: http://spkurdyumov.ru/.

9. Степин В.С. Цивилизация и культура. – СПб.: СПбГУП, 2011. – 408 с.

10. Пиотровский Р.Г. Лингвистическая синергетика: исходные положения, первые результаты, перспективы. – СПб.: СПбГУ, 2006. – 160 с. 11. Кершенгольц Б.М., Чернобровкина Т.В., Шеин А.А. и др. Нелинейная динамика (синергетика) в химических, биологических и биотехнологических системах. – Якутск, 2009. – 208 с.

12. Николаева Е.В. Фракталы городской культуры. – СПб.: Страта, 2014. – 264 с.

13. Демина И.Н., Шкондин М.В. Синергетика и теория журналистики: аспекты исследования медиасистем // Вопросы теории и практики журналистики. – 2016. – Т. 5, № 1. – С. 14–28.

14. Холшевиков В.Е. Стиховедение и математика // сб. статей «Содружество наук и тайны творчества». – М., 1968. – С. 384–396.

15. Ксенакис Я. Формализованная музыка. – СПб.: СПбГК, 2008. – 123 с.

16. Амосов Г.Г. Музыкальное исчисление // Электронный ресурс: http:// book.etudes.ru.

17. Астафьева О.Н., Грушевицкая Т.В., Садохин А.П. Культурология. Теория культуры. – М.: Юнити-Дана, 2012. – 487 с.

18. Чернавский Д.С. Синергетика и информация. – М.: Наука, 2001. – 243 с.

19. Палатников Д.Е. Социальная синергетика как новая парадигма в социально-философском познании // Электронный журнал «Современные проблемы науки и образования». – 2009. – № 1. – С. 89–91.

20. Мордвинов В.А. Синергетика и информационное поле // Электронный журнал «Перспективы науки и образования». – 2015. – № 3 (15).

21. Кучинов А.М. Теория морфогенеза М. Арчер // Политический вектор. – 2014. – № 2. – С. 70–91.

22. Каган М.С. Формирование личности как синергетический процесс // Каган М.С. Избранные труды в VII томах. Том III. Труды по проблемам теории культуры. – Санкт-Петербург: ИД «Петрополис», 2007. – С. 583–601.

23. Постнеклассические практики: опыт концептуализации: коллективная монография / Под общ. ред. В.И. Аршинов и О.Н. Астафьевой. – СПб.: Издательский дом «Мipъ», 2012. – 536 с.

24. Астафьева О.Н. Целостность культуры как «единство множественности» // Синергетическая парадигма. Социальная синергетика. – М.: Прогресс-Традиция, 2009. – С. 133–156.