Такая вот жизнь, братец – 2. (Записки «Шестидесятника»)

Дело в том, что меня уже давно мучил вопрос: что, все-таки, скрывается за всеми этими камнями и храмами. Я уже один раз съездил на экскурсию в Луксор, где нам показали знаменитый Карнакский храм, Колоссы Мемнона, дворец царицы Хатшепсут. Мы спускались в подземные склепы фараонов и знатных вельмож в Долине Царей. Все это было интересно, но, откровенно говоря, не произвело на меня большого впечатления. Многое из того, что я видел, было просто непонятно. Колонны гипостильного зала Карнакского храма, выстроившиеся в ряд, словно гигантские фаллосы, с перекинутыми между ними перемычками архитравов, давили своей (теперь, казалось, уже никому не нужной) мощью. Статуи фараонов, либо стоящих с символами власти, зажатыми в скрещённых руках, либо восседающих в напряженных позах на своих каменных тронах, тоже воспринимались как нечто гротескное, раздражающее восприятие «нормального» человека. Для чего все это нужно было? К чему весь этот гигантизм, все эти символы, все эти росписи на стенах склепов, поражающие воображение смесью реализма и загадочной символики? Правда, в эстетическом отношении все это было на высочайшем уровне: просто в голове не укладывалось, что это было создано тысячи и тысячи лет назад. Я не мог налюбоваться изяществом форм, тончайшей проработкой фактуры монументов. Стоит где-нибудь у колена колосса маленькая изящная фигурка его супруги и столько в ней обаяния, жизни, такая смелость линий, в едином полете очерчивающих сложнейшие ракурсы изваяния, что, глядя на нее забываешь о том сколько столетий нас разделяют. Особенно поразили меня высеченные на стенах храмов горельефы

Горельеф на стене храма

.В этих, в сущности плоских, двухмерных изображениях нюансировка поверхности (рассчитанная, по всей вероятности, на игру светотени) была доведена до такой степени совершенства, что очертания фигур проступали сквозь тончайшую кисею одежд, выявляя переходы мускулатуры, словно вуалью, скрытой от глаза. Луч солнца, скользя по поверхности, все время менял соотношение света и тени, и от этого фигуры «дышали». Во всем этом было действительно что-то неземное, навсегда утерянное даже у древних греков. Книга, которая оказалась у меня в руках, ввела меня, впервые в жизни, в мир древних представлений. Я понял, что все эти памятники никак нельзя рассматривать, как произведения искусства. Никакое это ни искусство, сказал я себе, это, прежде всего, тайнопись. Это своего рода язык, в котором жест, пропорции, цвет и пиктограмма иероглифа несут сакральный смысл, понятный посвященным. Посвященными были люди, которым из поколения в поколение передавалось знание, – гнозиз. Это знание, позволявшее им управлять силами природы (в этом я сильно сомневался), впоследствии получило название магии. Т.о. все, что меня окружало в этих храмах, являлось как бы сценой, на которой и происходило действо общения человека с богами…

Ведь, в сущности, кто такой маг? Это, ведь, человек, который научился не только общаться, но и подчинять своей воле силы, вызванные его магическими заклинаниями. Непосвященный жил в страхе перед силами природы, а посвященный – в общении с ними. Общение достигалось с помощью магии. Для этого надо было знать истинное имя бога и уметь произнести его так, чтобы порожденные звуком вибрации дошли до божества и, отразившись от него, вернулись к жрецу, зарядив его космической энергией. Этим, по-видимому, была обусловлена и специфика пропорций древнего храма. Боги управляли жизнью древних египтян так, как нами до недавних пор управляла КПСС, т.е. зомбировали их. Само рождение человека воспринималось, как дар богов, а его смерть – как переход в другую жизнь. Неразрушимость жизни была основой основ древнеегипетской философии. Отсюда тот колоссальный оптимизм, которым пронизано все древнеегипетское искусство. Здесь нет места проявлениям человеческих страстей. Боги творят человеческое существование с бесстрастным спокойствием Будды. Жизнь всесильна и бесконечна. Смерть – эпизод, одно из проявлений жизни. А раз смерти нет, то ее нечего и бояться. Живи, радуйся жизни вокруг себя, солнцу, Нилу, семье, поклоняйся богам, вплоть до того часа, когда они заберут тебя, чтобы переселить в царство теней, где тебя ждет новая, по-своему интересная жизнь. Древний египтянин не воспринимал себя отдельно от всего: он был частью огромного целого, и ему не было знакомо чувство одиночества. Это был, в целом, счастливый народ, находящийся в состоянии душевного и социального равновесия.

Фреска на стене гробницы

Т.о., все, что я видел на стенах храмов и подземных склепов, было своеобразной энциклопедией древних знаний, накопленных Египтом за тысячелетия его существования. И, все же, трудно было поверить, что с помощью заклинаний и магии можно было подчинить себе не только податливую душу человека, но и неподвластные нам силы природы. Какое надо было иметь желание, какую уверенность в себе, в своих силах, какое высокомерие! Не отсюда ли пошла вся наша наука, вся наша цивилизация? Сформулированное магами под сводами древних храмов, это желание двигалось вместе с развитием человека, приведя его, в конечном счете, к изобретению компьютера, к синтезу белка, к расщеплению атома. Человек не хочет довольствоваться тем, что дает ему Мать-Земля, ему надо больше, ему хочется ввысь, к звездам, ему надо во что бы то ни стало прорваться к богам! Теперь, по прочтении этой книжки, всё, что я видел здесь, – все эти храмы, скульптуры и фрески – перестало быть для меня «мертвыми камнями». Они, как бы, приблизились ко мне, стали частью современного мне мира. Впечатление, произведенное книгой, словно вспышка, озарило мое сознание, но в следующее мгновение она погасла, и моя душа вновь погрузилась во мрак материальной жизни…

…Помню, сидим мы, как-то, с Вовиком на площадке перед нашим кинотеатром, потягиваем пивко и вдруг он мне на ухо:

– Ну, как, ты Верку ещё не трахнул?

– Да нет, ты что, – смутился я, – у нас не те отношения. Мы же друзья. Да и перед Сашей было бы неудобно.

– Неудобно было мне, когда я тебя завалил, – с наглой ухмылкой перебил он меня. – Потому что ты целка, – добавил он, придвинувшись ко мне и обняв за плечи. Я сразу весь обмяк, чувствуя, что нет сил сопротивляться. – Ну, ничего, ещё не все потеряно, – шепнул он доверительно, незаметно похлопав рукой меня по ширинке. – Заходи, потолкуем.

Мои отношения с Верой находились, т.с. «в стадии позиционного равновесия». Видя расположение ко мне ее мужа (я тогда ещё не догадывался об истинной причине его дружелюбия), я не решался переступать границы дозволенного. Мы по-прежнему устраивали «семейные» застолья, во время которых мы с Верой предавались чувственным танцам, а моя половина с Витей играли роль зрителей, сидя в лоджии и потягивая холодное пиво или кока-колу. Потом мы отправлялись вместе гулять. Маршрут наших прогулок был один и тот же: подальше от домов и людей. Вокруг поселка шла шоссейная дорога, окружавшая его со всех сторон и отделявшая от пустыни. Вот по ней-то мы и совершали наш вечерний моцион. Вначале шли вместе, а потом как-то так, само собой, получалось, что мы разбивались на пары: я с Верой уходил вперед, а Л. с Витей оставались сзади. В полнолуние, когда огромная луна, зависшая низко в небе, освещала все вокруг мертвенно-бледным светом, пески пустыни казались застывшим морем.

Витя относился ко мне с симпатией и тактом, которые для людей его круга и положения здесь были просто немыслимы. Мы, переводяги, больше привыкли к хамству. «Итээры» с нами не церемонились и, как всякую прислугу, держали от себя на расстоянии. К тому же, нам не верили: многие считали нас, и не безосновательно, стукачами. Мы не возражали и тоже держались особняком. Витя поломал эту традицию. Его можно было обо всем спросить, не боясь быть высмеянным. В нем было что-то располагающее к себе, какая-то смесь простоты, доброты и интеллекта, сквозь которые проглядывала затаенная боль. Впрочем, боль эту он успешно глушил алкоголем. Женаты они с Верой были уже давно и видимо успели сильно поднадоесть друг другу. У них был ребенок: мальчик лет пяти-шести, которого они оставили в Союзе – «подальше от беды». Вера была года на два старше Л., но внешне это было незаметно, а по темпераменту она могла дать ей приличную фору (впрочем, здесь, по-видимому, не обошлось без моего влияния). Она была невысокого роста, стройная, живая, и внешне не такая сексапильная, как Л., но более «динамичная». Мне особенно нравилась ее улыбка: у нее был красивый чувственный рот и великолепные зубы. Когда она улыбалась, все лицо ее буквально светилось радостью, а миндалевидные глаза турчанки искрились темным маслянистым блеском. Она была весьма чувственной натурой. Мое присутствие, видимо, действовало на нее, как стакан хорошего вина: всякий раз, увидев меня, она приходила в неистовый восторг и начинала носиться по квартире, пытаясь сделать сразу тысячу дел и время от времени бросая на меня быстрые, пламенные взгляды. Чтобы чаще бывать вместе, она упросила меня давать ей уроки английского языка и с этой целью мы иногда уединялись в спальне, пока Витя и Л. хлопотали на кухне. Их взаимоотношения развивались по другому сценарию. В отличие от меня, Л. была влюблена в Сашу серьезно, но так хорошо камуфлировала свое чувство, что мне и в голову не приходило заподозрить ее в чём-то. Как выяснилось впоследствии, Витя тоже очень скоро в нее влюбился: ему импонировала «начитанность» моей супруги, которая всегда умела «подать себя», не отличаясь при этом высокой культурой. Но он был важной фигурой на строительстве и не хотел давать повода сплетням. Кроме того, он, по-видимому, боялся провала на сексуальном фронте, и поэтому всячески оттягивал момент близости.

…Однажды я свалился с приступом радикулита и кайфовал в одиночестве (Л. была на работе), нежась в постели в предобеденное время. Вдруг слышу осторожный стук в дверь (или мне это снилось?). С трудом встаю, подхожу к двери и сквозь рифленый квадратик стекла различаю знакомый профиль. «Ба, да это ж Вера», – доходит до меня, а я в майке и трусах. Открываю и быстро впускаю ее, оглядывая соседскую дверь напротив (наверно, уже заметили, думаю про себя, а собственно, какая разница?)

– Не беспокойся, они все уехали на базар, я их встретила по дороге, – перехватывает мой взгляд Вера и, вдруг (вот так сюрприз), чмокает меня в щеку. – Я сегодня не на работе, вот и решила навестить тебя, – она показывает мне авоську с фруктами: апельсины, бананы, парочка манго. – Ты иди, ложись, не стой, – она проходит на кухню и выкладывает там фрукты. – Кстати, Л. звонила, – кричит она мне с кухни. – Просила покормить. «Значит, жена знает, что она здесь», отмечаю я про себя. – Тебя как: с ложечки или сам будешь?

Я не знаю, что ей ответить: ее шутка кажется плоской и в то же время такой нужной сейчас.

– Кстати, у меня есть для тебя отличное средство, – продолжает Вера с кухни. – Мы его сейчас с тобой опробуем.

– Что за средство? – я пытаюсь придать голосу деловые интонации, хотя в мыслях уже совсем другое.

– Не скажу: сам увидишь, – Вера любит казаться загадочной. Она возвращается в спальню и достает из сумки симпатичного вида бутылочку темного стекла с желтой наклейкой, изображающей портрет старика.

– Что это: капли Фрейда? – я пытаюсь шутить, но неудачно: она хихикает, как будто я сказал какую-то скабрезность.

– Ты, что, никогда не видел? Это же «слон»!

– Ну, вот, слона-то я и не приметил, – говорю я, и моя реплика вызывает ещё больший приступ смеха.

– Ты, что, никогда «слон» не видел? – сквозь хохот спрашивает Вера.

– Слона, – поправляю ее я, втайне радуясь, что мне удалось так легко ее развеселить.

– Глупый, – она в бессилии опускается на кровать. – Это же название.

Я уже и так вижу на этикетке Sloane’s, но продолжаю изображать тупицу.

– Посмотри: вот, видишь, написано: Слон.

– «Слонс», – поправляю я ее и погружаюсь в чтение рекламной аннотации. Действительно, средство универсальное. Лечит все: от насморка до люмбаго.

– А ну-ка, снимай майку и ложись на живот. Мы его сейчас опробуем. (Мне везёт, что Вера – человек действия).

– Может, не стоит, – слабо сопротивляюсь я, но она уже не слушает меня: ей точно так же хочется командовать, как мне подчиняться. Она помогает мне снять майку и перевернуться на живот. Потом достает пакет ваты из сумки.

– Я тебе сейчас натру поясницу и бока, а потом грудь. И пожалуйста, не спорь, – изрекает она в ответ на мои невразумительные протесты и кладет мне руки на спину.

«Боже, какое прикосновение!», восклицаю я про себя, чувствуя, как ласкают кожу мягкие подушечки ее пальцев.

– Вначале мы сделаем массаж, – после некоторого размышления добавляет Вера, и я слышу в ее голосе новые интонации. Она смазывает руки кремом и начинает растирать спину, вначале легко, плавными кругообразными поглаживаниями переходя от лопаток к бокам и постепенно двигаясь вниз к пояснице, потом более энергично, вновь принимаясь за плечи и позвоночник. Подобравшись к крестцу, она вдруг сдергивает с меня трусы и начинает массировать ягодицы, разминая ладонями.

– Теперь ноги, – бросает мне Вера.

– Не надо, – хрипло выдавливаю я из себя.

– Нет, надо, – тоже сдавленным голосом говорит Вера и, прикрыв простыней ягодицы, раздвигает ноги и принимается массировать ляжки. Иногда рука ее как бы невзначай подбирается к самой мошонке.

– Ну, вот, хорошо, – произносит Вера, – а, теперь давай на спину.

– На спину? Зачем?

– Не задавай лишних вопросов, – нарочито сердитым голосом перебивает меня Вера, – делай, что тебе говорят.

«Сейчас она увидит», стучит у меня в голове, «сейчас она все увидит».

Я чувствую, что мне очень хочется, чтобы она увидела мой крепкий стручок и поняла, что я хочу ее. Переворачиваюсь, и член вздымается под трусами, превращая их в подобие шатра.

– Ну, что, не лучше? – ласково спрашивает Вера, делая вид, что ничего не замечает.

– Да, – говорю я, пытаясь подняться, но в тот же момент боль буквально перерезает поясницу, и я в бессилии снова валюсь на спину.

– Больно! – испуганно восклицает Вера. – Где?

– Поясница, – шепчу я, закатывая глаза со страдальческим видом.

– Бедненький, – тоже тихим голосом откликается Вера. Просунув руки мне под поясницу, она пытается растереть ее снизу, прижимаясь при этом грудью к животу и члену. Она гладит мне спину и вдруг, не в силах справиться с собой, принимается страстно целовать грудь: она слегка покусывает соски, переходит на живот, залезая языком в пупок, и целует, целует, – она готова съесть меня с потрохами! Потом приподнимается и бросает на меня долгий взгляд. Видя мое блаженство, она взвизгивает и, быстрым движением сдернув мне трусы, погружает лицо прямо в чресла. Я лежу, закрыв глаза, не смея пошевелиться и чувствуя, как волны оргазма подкатываются к основанию члена, готовые прорвать последнюю блокаду. Такого я ещё не испытывал. Мне стыдно и одновременно нестерпимо приятно. Ужасно хочется видеть, как она это делает, но мне стыдно смотреть, стыдно своего любопытства: что она подумает! Я понимаю, что надо как-то ответить на ее страсть, но я могу поделать! И я просто смотрю, как она разглядывает мое хозяйство. Она загипнотизирована моим членом, глядит, не в силах оторвать взгляда от его напряжённого подрагивания.

– Иди ко мне. Разденься.

Мне стыдно от того, что я это говорю, показывая тем самым свою беспомощность. Хочу приподняться, но не могу: радикулит тяжелым камнем прижимает меня к кровати.

– Лежи, лежи, – шепчет Вера («почему она перешла на шепот?»), тебе нельзя. – Лучше я его поцелую. Можно?

– Конечно! – вырывается у меня, – делай с ним все, что хочешь, Он – твой. Если, конечно, тебе не противно, – произношу я с кривой усмешкой.

– Какой же ты дурак, – смеется Вера. – Ну, разве это может быть противно? Ведь, он же такой нежный у тебя, такой трепетный! Да, да, именно трепетный, – повторяет она с радостным видом оттого, что нашла удачное слово. – Только его надо немножко помыть, – добавляет она, оттягивая крайнюю плоть. – Он у тебя неухоженный.

Она удаляется в ванну и через пару минут возвращается с мокрым полотенцем в руке. Из полурасстёгнутой блузки выглядывает обнажённая грудь.

– Так не лучше? – кокетливым голосом спрашивает она, увидев в моих глазах удивление.

– Да, нет, что ты, – неуверенным голосом отвечаю я. – Можно было вообще без ничего.

Грудь у нее несколько плосковата.

– Тебе нравится?

Она наклоняется к моему лицу и начинает водить сосками по губам. Вместо ответа, я осторожно беру один сосок в рот и начинаю сосать, чуть-чуть прикусывая его зубами. На лице у Веры – блаженство.

– Где ты этому научился, – словно очнувшись, восклицает она и приступает к обработке моего члена. Аккуратно протерев его полотенцем, она устраивается у меня между ног и, склонившись над ним, вдруг принимается целовать его, вначале робко, изредка бросая на меня страстные взгляды, потом все более страстно, пока, наконец, губы ее не смыкаются над головкой, а я смотрю, и глаз не могу оторвать от этого необыкновенного зрелища женщины с членом во рту, на миг позабыв, что все это происходит со мной. Проходит пара минут, и волны оргазма, сметая все на своем пути, рвутся наружу из глубин организма, захлестывая сознание. Извиваясь, как угорь на сковородке, я хочу выдернуть член из ее жаркой пасти, но Вера не отпускает. Обхватив его руками, она все стремительней двигает головой, орудуя языком и губами.

– Я сейчас кончу! – кричу я, выгибаясь вверх, забыв про свой радикулит. Вера кивает мне в знак согласия, и в следующее мгновение я уже бьюсь в конвульсиях, извергая из себя, как мне кажется, целый поток спермы. Вера в ужасе открывает глаза и, схватившись рукой за горло, бежит в ванную. Я слышу, как она там отплевывается и полощет горло.

– Ну и забористая же она у тебя! – кричит она мне из ванной. – Прямо уксус какой-то.

«Перебродила, наверное,», хочется крикнуть ей в ответ, но сил нет никаких: во всём теле слабость и полное изнеможение, и только член стоит, как ни в чём не былало, как будто ему всё ни по чём. Дабы не вводить больше ни себя, ни ее в искушение, я прикрываю его простыней. Почистив зубы, Вера возвращается в спальню и садится на край кровати.

– Тебе хорошо было? – с нежностью целуя меня, спрашивает она. – Почему мне так хочется тебя целовать? – перебивает она сама себя и, не дожидаясь ответа, добавляет, – Я такого никогда ещё не испытывала.

Не открывая глаз, я просовываю руку ей под юбку и, пробравшись между ляжек, попадаю прямо в теплую липкость ее «киски». Нащупав клитор, я начинаю его массировать, чувствуя, как он твердеет под рукой. Вера, которая в этот момент несет какую-то чушь, вдруг замолкает на полуслове и, закрыв глаза, падает к моим ногам. Прижавшись к ноге, она начинает гладить мне ляжку, пытаясь дотянуться до яичек.

– До чего же приятно, – шепчет она, уткнувшись лицом мне в ногу, в то время как я, засунув пальцы во влагалище, трясу ими как рыба плавником, одновременно энергично разминая большим пальцем клитор. Ее пелвис начинает ритмично поерзывать в такт моим движениям, ее поглаживания становятся более резкими, она вонзает мне ногти в ногу, расцарапывая ее до крови. Прижавшись лицом к ноге, она вдруг начинает кусать ступню, впиваясь в мясо зубами и исторгая при этом громкие стоны. Приступ оргазма выгибает ее дугой, после чего она с диким воплем валится с кровати на пол. Оргазмы следуют один за другим, и она корчится на полу, сжимаясь и разжимаясь, словно пружина открываемой двери. Через несколько минут она успокаивается и приходит в себя.

– Что со мной было? – спрашивает она, в изумлении глядя на меня.

– Иди ко мне, – говорю я. – Ложись рядом, отдохни.

– Я куда-то унеслась, – говорит мне Вера, устраиваясь рядом со мной на кровати. – Меня здесь не было.

– Жалеешь, что вернулась? – спрашиваю я. – Наверно, не прочь ещё раз попробовать? —

– Ой, нет, – отзывается Вера, – я тогда просто умру.

– Давай, умрем вместе, – шепчу я ей на ухо и кусаю за мочку. Она тихо взвизгивает, и рука ее тянется к моему одиноко торчащему члену.

– Смотри, какой неуемный, – зажав его в руке, шепчет Вера, – мы про него совсем забыли и он, наверно, злится.

– Не то слово, – отвечаю я ей в тон, – он просто вне себя от ярости.

– Надо мне его как-то умаслить, – с нежностью замечает Вера, тихонечко мастурбируя член в кулаке.

– Вот и умасли, – отзываюсь я. – Где у тебя масло?

– Да? – спрашивает Вера и смотрит на меня сияющими глазами. Увидев в моих глазах согласие, она встает с кровати и, сбросив с себя юбку, остается в расстегнутой блузке. Я замечаю, что у нее ярко-рыжий аккуратно постриженный лобок. Мне хочется зарыться носом в эту рыжую поросль. Я улыбаюсь и засовываю свои ещё липкие пальцы в рот, как бы показывая ей, что у меня сейчас в мыслях. Её лицо тоже расплывается в улыбке и. перекинув через меня ногу, она усаживается мне на чресла, от чего пружинная сетка кровати проваливается вниз.

– Возьми подушку, – говорю я и, выдернув ее из-под головы, подаю ей. Она подкладывает ее мне под поясницу и, устроившись у меня на чреслах, вводит член во влагалище. Я чувствую, как он легко проскальзывает внутрь и как ему хорошо там. Некоторое время Вера сидит на мне, не шевелясь, всем своим существом вбирая в себя ощущения. Потом, как бы примеряясь, начинает двигать пелвисом, потом откидывается назад, ещё глубже вгоняя в себя пенис, и вдруг глаза ее широко раскрываются и на лице изображается выражение такого блаженства, как если бы она увидела перед собой нечто в высшей степени приятное.

– Боже мой! – восклицает она. – Это просто невыносимо хорошо! – и с этими словами она валится мне на грудь, чуть не выпустив из «кискит» источник ее наслаждения. Опомнившись, она тут же выпрямляется и, оперевшись руками о края кровати, начинает ритмично вращать пелвисом, сладко жмурясь всякий раз, когда член достигает в ней определенной точки. Движения ее становятся все стремительнее и хаотичнее, и мне кажется, что член мой все глубже и глубже проникает в ее недра. На лице ее печать невыразимого блаженства. Она раскачивается из стороны в сторону, пока, наконец, оргазм опять не опрокидывает ее навзничь, при этом мой пенис со смачным звуком выскакивает из ее «киски»; весь красный, мокрый, со струйкой спермы, стекающей по головке, он торчит, словно кусок резинового шланга из асфальта.

– Твою мать! – вырывается у меня. – Не могла подождать!

Мое ругательство мгновенно приводит ее в чувство, она резко садится на кровати и смотрит на меня с отчаянием, которому нет границ.

– Что я наделала?! Тебе плохо? – вопрошает она.

– Да, ничего, – отвечаю я с наигранной хмуростью, – не дала мне кончить, вот и все.

Мне приятно быть грубым, отмечаю я про себя, мне приятно оттого, что я могу называть вещи своими именами. Может быть, впервые за много лет я чувствую себя по-настоящему мужчиной, мне не надо подыгрывать женщине, не надо лебезить. Вера это тоже мгновенно понимает. И она мгновенно перестраивается.

– Что мне делать, Ва-чка! Скажи, как мне сделать, чтобы тебе было хорошо.

Эти слова для меня лучше всякого бальзама. Значит, ты чувствуешь себя виноватой? Что ж, тем хуже для тебя, мелькает у меня в голове.

– Ничего, – говорю я вслух. – Только в следующий раз жди, пока я не кончу.

Вера послушно кивает головой и опускается на колени.

– Прости меня, – говорит она, умоляюще глядя на меня. – Ты простишь?

– Я-то прощаю, – я чувствую, как бес во мне вновь поднимает свою голову. – Да, вот, простит ли он?

И я показываю глазами на пенис.

– Он? – недоумевающе переспрашивает Вера и тоже переводит взгляд на мой член. – Бедненький, – восклицает она, пододвигаясь к нему на коленях. – Ну, хочешь, я его поцелую?

– Нет, не надо, ради бога, сейчас он очень чувствительный.

– Ну, последний раз, чуть-чуть, можно?

И не дожидаясь ответа, она склоняется над моим сморщенным отростком и целует его в районе уздечки. – Прости меня, я не хотела тебя обидеть, – говорит она, обращаясь к члену, и снова целует его. – Ммм, солененький! – вдруг восклицает она и, причмокивая от удовольствия, принимается лизать безжизненно лежащую плоть.

– Не надо, – слабо протестую я, чувствуя новый прилив желания. – Не надо, я не могу больше.

– Ну, что ты, конечно, конечно, – бормочет Вера, слизывая остатки спермы с головки. – Ты же болен, милый… Смотри-ка, а он оживает!

В ее возгласе столько неподдельной радости, что член мой начинает, дергаясь, как паралитик, вновь подниматься над животом.

– Прекрати, сейчас же, – я пытаюсь изобразить на лице выражение строгой непреклонности, которой мне явно не хватает в голосе.