Такая вот жизнь, братец – 2. (Записки «Шестидесятника»)

– Ну, не буду, не буду, – Вера отскакивает от кровати и встает в метре от нее, с вожделением следя за реанимацией члена. – Нет, все, все, надо и честь знать, – быстро говорит она, как бы стряхивая с себя пелену наваждения. – Дай, я тебе помогу.

Видя, что я пытаюсь встать с кровати, она бросается ко мне и придерживая меня за талию и подсунув голову под руку, осторожно ведет в ванную комнату…

…С того дня моя жизнь превратилась в «хождение по острию ножа». Страсть вцепилась в нас мертвой хваткой, и мы жили в постоянном предвкушении блаженства. Я полностью подчинил себе Веру, – она как бы сделалась моей рабыней, – но и сам не успел опомниться, как стал рабом собственной похоти. Нам нужно было непременно видеть, слышать, дотрагиваться и ласкать друг друга. В разлуке наша жизнь казалась бессмысленным кошмаром, из которого мы выходили, бросаясь в объятия друг другу. Мы понимали, что мы разные, мы знали, что у нас нет будущего, но именно это и придавало нашим встречам ещё большую остроту. Нужно было успеть как можно больше насладиться друг другом, как можно больше взять (именно взять, а не дать!) друг от друга! Мы стали лицедеями, изобретательными в желании сократить периоды между нашими «случками». Что думали по этому поводу наши половины нас интересовало лишь отчасти, потому что очень скоро обнаружилось, что они тоже по-своему втягиваются в круговерть любовной интриги. В общем, все складывалось хорошо.

Вера призналась мне, что «положила на меня глаз» ещё во время их первой встречи в доме культуры.

– Ты был, как жемчуг среди стекляшек, – призналась она мне, жарко улыбаясь. («Почему не бриллиант?», подумалось мне).

Будучи натурой деятельной, она, недолго думая, стала «наводить мосты», действуя, как водится, в этих случаях, через мою жену. Именно под ее влиянием, Витя (ее муж) взял Л. к себе в отдел, выделив ее, как перспективную переводчицу. Став ее лучшей подругой, Вера разжигала ее любопытство рассказами о необыкновенном авторитете, которым пользуется муж на строительстве (что, в общем, соответствовало действительности), о его успехах у женщин, о том, как ей с ним трудно, о его щедрости и легковерности. Надо сказать, что ее байки нашли в лице Л. благодатную почву: ей всегда нравились мужчины старше ее, мужчины с положением и деньгами. Потом, опять же под ее влиянием, состоялась наша официальная «презентация» у них в доме и после этого мы стали, как говорится, «дружить семьями». Нас стали видеть вместе в клубе и на работе, по вечерам, после обильного ужина и возлияний мы вместе выходили на променад, вместе ездили в бассейн и за покупками в Асуан по воскресеньям. Короче, мы стали «одной семьёй». И в этом не было ничего странного, потому что здесь так поступали многие. В нашу компанию был вхож только Вовик. Не знаю уж каким образом ему удалось втереться к Грушиным в доверие: ну а со мной он вообще был запанибрата. По вечерам, он подсаживался к нам за столик в «бистро» перед клубом и с доверительно-нагловатой ухмылкой начинал перемывать косточки местным боссам: он вел секцию детского плавания и знал все, что говорится, «из первых рук», т.е. от мам.

Не знаю почему, но я совсем не ревновал свою Л. к Грушину. Он был мне откровенно симпатичен и, дорожа своим знакомством с ним, я смотрел на его ухаживания за ней сквозь пальцы. Это было ещё до нашей близости с Верой, а уж после неё и того больше – его увлечение Л. казалось мне огромной удачей. К тому же, я не верил, что между ними могла быть что-то серьезное: так, флирт, игра в кошки-мышки, которую так обожала моя Л., утоляя этим свое самолюбие.

Грушины жили как настоящие «раисы», т.е., господа, по-арабски. У них была служебная «Волга», а дома все, что могло скрасить и украсить быть советского эксперта в этом Богом забытом месте, от «настоящего» японского кондиционера, до колонки для горячей воды в ванной. Мы приноровились ездить с ними в Асуан за продуктами, вместе катались на фелюке по Нилу, заезжали в местный «интуристовский» отель «Калабша» (где их отлично знали!) выпить по чашечке кофе или по стаканчику виски с содовой (платил, как правило, Витя), вместе ездили на Красное Море и в Абу Симбел в только что открытые после реконструкции храмы Рамсеса III и его жены царицы Хатор (храмы находились в радиусе водохранилища и их подняли на 30 или 40 метров выше первоначальной отметки, чтобы предотвратить затопление). В общем, стали, что говорится, «не разлей водой».

Положение круто изменилось после нашего внезапного сближения с Верой. (Не такое уж оно было и внезапное: просто наши чувства достигли, что называется, «критической массы», и «бомба» рванула). Теперь наши дружеские, ни к чему не обязывающие отношения стали маской, помогавшей нам скрыть наше «истинное» лицо. Как нам это удавалось, одному дьяволу известно и при этом нам с Верой хотелось все время видеться – это стало потребностью такой же неотвратимой, как потребность в еде и питье…

……………………..

…Нам очень хотелось провести ночь вместе, и Вере пришла в голову простая, легко выполнимая идея: съездить вместе на экскурсию в Луксор. Витя не мог по работе, моя Л. не выносила езды в автобусе, и это решило дело.

В то утро мы с Вовиком уселись на заднее сидение, хотя я чувствовал, что делаю это зря. Это был львовский, новый по тем временам автобус с двигателем сзади, и наши места были самыми невыгодными – вдобавок к жаре снаружи тебя ещё окатывает жаром, идущим от перегретого мотора. Зато никаких любопытных глаз вокруг. Кроме, конечно, араба-шофера, изредка оглядывавшего салон в зеркальце заднего вида.

Вера сидела впереди, у самой кабины. Она все время вертелась, пытаясь поймать мой взгляд: «послать тебе мой мысленный поцелуй», как она потом выразилась. Рядом с нами тоже никого, только ящики с водой.

Первое время я спал, прислонившись щекой к стеклу, потом, когда начало припекать, проснулся и сразу почувствовал на себе Вовину руку. «Боже мой, опять»! Сбросив его руку со своих чресл, я стал молча смотреть в окно. Ландшафт был довольно унылый: вдоль дороги в обрамлении пальм тянулись нубийские деревушки с длинными глиняными заборами и жалкими лачугами без крыш. То тут, то там мелькали развалины древних египетских храмов, а за всем этим – бескрайние пески, сливающиеся с небом на горизонте.

Между тем, Вовик, как бы невзначай, снова кладет мне руку на ляжку и начинает скрести пальцем по ширинке: неймется ему. Хмуро глядя в окно, я снова сбрасываю его руку, но он опять тут как тут, и я чувствую, как тесно становится в джинсах члену, как слабеют и раздвигаются сами собой ноги, давая Вовику полную свободу действий. Чтобы уложить его поудобнее, залезаю рукой под джинсы и укладываю его вдоль живота «головкой» вверх, которая уже вылезает из-под плавок, и вдруг, как-то само собой получается, что я расстегиваю пуговицу джинсов. А Вовику только этого и надо: быстрым движением расстегнув молнию, он залезает мне под плавки и накрывает член ладонью. Какое блаженство! По всему телу разливается сладостная истома, и у меня нет сил ему сопротивляться.

– Зачем ты их надел? – сердито шепчет Вовик, выпрастывая мое «добро» наружу.

– Не знаю, а что? – шепчу я в ответ, снимая рубашку и набрасывая ее на колени.

– Жарко, – ухмыляется Вовик.

– Слушай, убери руку, ты же меня заводишь, – шепчу я ему на ухо, чувствуя одновременно, что я с ним кокетничаю. Вовик мгновенно схватывает мое настроение.

– К сожалению, ногой мне не достать, – ухмыляясь, отвечает он, и рука его по-хозяйски распоряжается моим пенисом.

– А если я сейчас закричу, – продолжаю я шептать ему на ухо («ну, совсем, как баба», мелькает в голове), и не в силах сдержать наслаждения, кусаю его за мочку.

– Ну, ты, – на мгновение оторопев, шепчет Вовик и, косясь по сторонам, испуганно отодвигается, но вокруг все тихо.

– Если тебе так хочется, кусни лучше его, – цедит он сквозь зубы, показывая взглядом на панамку, лежащую у него на чреслах, под которой что-то топорщится. – Сделай вид, что ты что-то потерял и давай сюда: у меня все готово.

«Что у него готово», – я пытаюсь осмыслить ситуацию, но куда там: я уже на гребне оргазма, который несется наружу, захлестывая сознание и ломая все на своем пути.

– Слушай, я сейчас кончу! Не могу больше! – шепчу я Вовику в ухо и, широко расставляя ноги, съезжаю к краю сидения.

– Ну, давай, давай, – говорит Вовик, ускоряя ритм движений, – давай! – и в следующее мгновение струя спермы фонтанчиком бьет из члена, повисая соплей на спинке сидения впереди.

– Ну, вот, и отлично, – утешает меня Вовик, вытирая сидение и свою испачканную руку, – А теперь отдохни маленько. А руку сюда давай.

Он приводит меня в порядок, застегивает молнию, потом берет мою руку и, просунув ее к себе под панамку, кладет на член. Я чувствую под рукой живое биение горячей плоти, и мне вдруг хочется раздеться, совсем, скинуть с себя всё и развалиться где-нибудь на песке или в постели, выставив все свое хозяйство бесстыдно напоказ, на потеху, и так вкушать его ласки. Я закрываю глаза и начинаю с любовью сжимать и разжимать в кулаке его упругую колбаску, которая твердеет, превращаясь в палку «колбасы твердого копчения». Я вдруг ощущаю, как он вводит его мне в зад (мысль о боли, сверкнув, пропадает) и от этого рот наполняется слюной и мышцы ануса сокращаются, щекоча нервы.

Я открываю глаза и оглядываю салон. Всё вокруг необычно тихо, большинство наших спецов всё ещё спят. Мужик перед нами спит, запрокинув голову назад. Я представляю, как от сильного толчка автобуса у него ломается шея, и мне становится страшно. Перехватив мой взгляд, Вера радостно улыбается мне со своего сидения у кабины водителя и машет рукой, я машу ей в ответ, показывая, что собираюсь соснуть на коленях у Вовика, потом посылаю ей воздушный поцелуй и валюсь ему прямо на чресла. Мне хочется пошалить: я поднимаюсь, посылаю ей ещё один поцелуй, делаю мину, что мне очень жаль, что колени не ее, а Вовика, и снова устраиваюсь у него на чреслах лицом прямо к члену, при этом он быстро закидывает ногу на ногу и водружает панамку на высоко вскинутое колено, загораживая меня от всех. Его изогнутый, как сабля, член вблизи кажется ещё мощнее и уродливее. Он похож на высокий мухомор с лилово-красной шляпкой и крепким разбухшим туловом, уходящим в зеленовато-рыжую волосатость лобка. Весь в синих прожилках вен, он как бы высечен из куска серого мрамора. Я лежу и зачарованно разглядываю его, не в силах пошевелиться, пока Вовик, наконец, устав ждать, не придвигает мою голову вплотную к его бугристому стволу и схватив его рукой, начинает водить им мне по лицу, касаясь то бровей, то носа, то губ, после чего, к моему великому удивлению, губы мои сами собой раздвигаются, и я обхватываю головку, отмечая про себя ее зазубренность и горячую сухость. На языке солоноватый вкус мочи и полуразложившейся смегмы.