Исходная точка интриги

9. Императрица Елизавета

Императрица Елизавета Петровна благосклонно отнеслась к студентам. Студенты действительно выглядели как настоящие – в камзольчиках и при шпагах. А один из них, повыше остальных ростом, так даже и не студент. Студент, конечно, но да и не только… Высокий, стройный красавец, пригожий и, сразу видно, пригодный не только для наук.

На молодых людей императрица взгляд имела острый и сразу примечала, кому в каком качестве прилично быть. Науки – дело полезное. Но если молодой человек способен к воинскому поприщу, то военный мундир ему более к лицу, чем студенческий. А в военном звании молодые люди, будучи при мундире, пользуются вниманием дам и немало осведомлены и в делах любви.

Любовь императрица почитала делом для государства не менее важным, чем науки. Ее матушка никаких наук не знала и даже грамоте не обучалась. Владела только природным женским делом, навык в нем постигается природной сноровкой и чутким сердцем, без профессоров и лекций. И достигла через то трона.

Сама Елизавета к любви имела очень большую склонность. Несколько раз ее налаживались выдать замуж – и за французского короля, и за немецких принцев – всех своих суженых она успевала полюбить от одной только мысли о них, и любила даже несмотря на то, что все ее браки расстроились, любила по одним воспоминаниям.

А уж как она любила первого своего «милого»! Бравого гвардейца Шубина у нее отняли и упрятали в Сибирь, разлучили голуба с голубою. Только она его не забыла. Вернув отцовский трон, велела Шубина разыскать и в память о любви их наделить имениями. Душа ее к любви была отзывчива, на мужскую ласку памятлива, за все нежное, приветное по женски безотказна.

Поэтому и обвенчалась с сыном простого казака, чтобы любить без греха. Да как в любви без греха. Любовь и грех превозмогает, коли милый хорош с лица, да и фигурою удался. Как ей не любить своего Ванюшу Шувалова – такого лапушку во всем свете не сыщешь. И пригож, и мил, а по доброте своей сущее дитя. И нет ему ни в чем отказу.

Вот и университет этот. Говорят, еще родитель ее покойный, государь Петр I, велел учредить, чтобы как в Германии и во Франции. Ванюша и учредил, ему науки по душе. И студенты теперь свои, не нужно в Германию посылать, тут, у себя дома, наукам обучатся. Науки ведь тоже нужны в государстве.

Только ее душа больше к любви склонна. А студент-красавец уж больно хорош. Такой не только к наукам способен. Его и в гвардию можно. Ласково посмотрев на Потемкина, императрица спросила стоявшего рядом с троном Мелиссино:

– Кто таков?

– Потемкин, президента Камер-коллегии Кисловского племянник, из смоленских дворян. В древних языках успехи. И в церковной истории.

Поняв, что императрица заинтересовалась его подопечным, Мелиссино кивнул Потемкину и тот подошел ближе к трону.

– Кто ж тебя, такого молодца, в студенты определил? – спросила императрица и с материнской нежностью добавила, – тебя бы в гвардию, да и в придворную службу тоже подошел бы.

– В гвардию записан, в Конногвардейский полк рейтором, – отрапортовал Потемкин, чувствуя, как смущение, охватившее его в первое мгновение, когда он увидел, что Мелиссино подзывает его к императрице, вдруг само собой улетучилось.

– Рейтором? Жалую тебя капралом, – кокетливо улыбнулась Елизавета и невольно окинула юношу совсем не материнским взглядом.

Обычно официальные приемы и церемонии наводили на нее скуку. Но на этот раз, после разговора с красавцем-студентом, настроение улучшилось. В последние годы забывчивая, и в мелочах, и даже в важных делах, она не забыла о Потемкине и на следующий день напомнила Мелиссино о капральстве для приятного юноши.

Елизавете еще не было и пятидесяти. Потемкину только-только минуло восемнадцать. Молод, но и Шувалова она взяла к себе в камер-пажи, когда тому исполнилось немногим больше двадцати. И ничуть не разочаровалась. Несмотря на молодые годы, ни в чем упрека он не заслужил. И при всей мягкости характера и скромности, во всем оказался сведущ и исполнителен.

Заметил ли Потемкин благосклонность императрицы? Понял ли, что в один миг могла измениться его судьба? И совсем не потому, что он преуспел в древних языках и в познании церковной истории, а совсем по другим причинам?

Заметил. И понял. Потемкин уже знал тайну женщины. Не знал, как не узнал ее, эту тайну, во всю свою жизнь, а познал. Познал тайну соития с женщиной. Тайну обладания ее телом.

Познал власть вожделения, вызываемого срыванием одежд с ее тела, которое нельзя постичь ни с первого раза, ни после многократного его изучения – жадными глазами, торопливыми руками, всем своим телом в бездумном соитии, – а потом умом, который возвращается после соития из провала в бездну хаоса, где ни он, ум, властвует над телом, а торжествует оно, тело, торжествует своим телесным торжеством, не обращая внимания на ум, теряющий власть и способность соображать и руководить телом, исчезающий непонятно куда, когда обладание женским телом вдруг исторгает человека из условностей этого мира, прерывает время и ввергает его, человека, в кипящий хаос, откуда он, человек, был когда-то извлечен и куда ему суждено однажды провалиться навсегда и безвозвратно.

Хаос соития заканчивался возвращением в этот мир. И ум опять овладевал телом, обессиленным телом женщины. И возникало то чувство, которое он испытывал, вглядываясь в мерцание бездонного ночного неба, или когда в памяти всплывал темнеющий дверной проем той баньки, где его родила мать, или когда он видел человека – ребенка или старика – бессмысленно, с отсутствующим пустым взглядом жующего пищу.

Какая сила только что проделала со мной все это, и как она, эта сила, всемогуща, и как легко она подчинила меня – и подчинит опять, стоит лишь повернуть голову на звук ровного дыхания, увидеть ту белизну женского тела, сводящего с ума, ту раздвоенность груди, тот темнеющий низ живота… Эта сила в женщине? В подчиненном, безотказном, послушном, подвластном мне ее теле, сводящем меня с ума и ввергающем в пропасть не этого, а иного мира, который не есть бытие и не есть небытие, а некая граница между ними, где вожделение, жажда обладания, ускользающая сладость соседствует с ужасом и страхом спасительного беспамятства?

10. За что?

– За что сия награда?

– Она невольный сердца знак.

Да, он знал тайну соития. Знал, что она есть, эта тайна могущества и всевластия женского, бесконечно непознаваемого, как глубина небес, тела.

Он знал больше. Он знал, что женщины – все разные – одинаково наделены этой тайной, этой силой и, обладая ею, сами подчинены этой никем не превозмогаемой силе. И босоногая быстроглазая крестьянская девка, и с виду строгая монахиня, и восседающая в сияющем зале на золотом троне императрица подвластны и покорны этой желанной силе.

Сила эта, скрытая в темных, неведомых уголках души и тела, может заставить сделать невозможное, немыслимое, губительное, неподдающееся потом осмыслению никаким – ни высоким, ни низким – умом мужчины. И равно так же она неподвластна уму женщины.

В отличие от своих сверстников, соучеников по университетским учебным классам, Потемкин был наделен не просто способностями к усвоению знаний. Он – по природным своим задаткам, или по дару свыше – обладал умом, способным постигать главное, видеть суть. Таков ум мудрецов и гениев. Потемкин не был ни гением, ни мудрецом, он стал бы мудрецом, если бы все-таки ушел в монахи, заперся в келье.

Но желание превзойти всех, жажда первенства, блеска, жажда славы и празднично-торжествующего величия удержала его от монастыря и рубища отшельника или власяницы подвижника. И ум, обнажающий суть вещей, как соблазнитель готовую отдаться женщину, достался будущему славолюбцу, витающему в мечтах о заоблачных высотах.

Восемнадцатилетний Потемкин, попавший в тронный зал Зимнего дворца, мог понять то, что многим из его сверстников, вместе с ним представленных императрице, не дано было понять за всю их жизнь. Пристальный взгляд на мир – взгляд, которым он с пятилетнего возраста смотрел вокруг себя, всегда замечая главное и определяя причину и суть, проницательный, неглубокий и оттого еще более действенный ум, опыт, небогатый, но все-таки уже имевшийся, жадно поглощаемая книжная премудрость и чуткий слух, улавливающий не для всех ушей вполголоса сказанное слово, давали ему такую возможность.

Он увидел на троне не монархиню, а женщину. Владетельную государыню, подвластную той самой силе, которой не способны противостоять ни мужчина, ни женщина. Силе, исходящей из вечного желания непреодолимого соития и воспоминание о нем, даже скрытое напоминание, даже безмолвный намек на понимание его возможности, мелькнувшее во взгляде знание, что это соитие существует как таковое, и в нем единственно смысл бытия в этом, во всем остальном обманном и бесполезном, мире, способно вызвать безмерную благодарность женщины.

Только за один его взгляд, по которому императрица уловила, что он понял, что она – женщина, Елизавета одарила его таким же невольно ласковым взглядом. Тут же по женски благодарно присовокупив к этому скрыто нежному взгляду чин капрала. Записанный в Конную гвардию рядовым, Потемкин знал, что в мирное время иные рядовые до капральства служат лет пять. Он же в одно мгновение перемахнул через две ступеньки служебной лестницы.

За что? За какой подвиг, за какие заслуги, за какое отличие?

Потемкин в свои восемнадцать лет знал, за что.

Он знал, что монахиня, которую он впервые познал как женщину, пожаловала бы ему любой чин – и капрала и фельдмаршала, имей она такую возможность. Как императрица и пожаловала фельдмаршалом простого казака Разумовского, ни разу в жизни не побывавшего на поле боя.

И не только фельдмаршалом – имениями и богатством неслыханным, как и его родного брата – чинами и гетманством, верховной властью над Украиной, обширностью земель, не уступающей знатнейшим европейским державам. За что пожаловала? Потемкин знал, за что.

А за что отец императрицы Елизаветы пожаловал императорской короной ее мать, Екатерину I, через все ступеньки сословий, званий титулов и чинов? Пленная девка подлого сословия, взятая из-под солдатской телеги, была возведена силой, исходящей из тайны плотского соития, на престол великой империи на глазах у ошеломленного царского двора. И все знали, за что.

За то же самое, за что сама императрица Екатерина I возвела – не на трон, им она еще не могла распоряжаться по своему хотению, а в свой будуар, ласкающего взгляд нежной красотой лицо камергера Вильяма Монса, отличного от прочих изящными манерами и стройной фигурой. Что заставило их обоих забыть страх, пренебречь поистине смертельной опасностью, ведь оба знали беспощадный, кроваво-бешеный нрав жившего еще Петра? И Монс поплатился жизнью. За что?

За то же самое, за что бешеный Петр, казнив Монса, не казнил Екатерину, а только свозил ее посмотреть на отрубленную голову красавца камергера, и провел ее так близко к эшафоту, что платье императрицы коснулось окровавленных досок помоста, наскоро сооруженного для безжалостного назидательного действа.

А не будь Петра, сойди он по невесть каким причинам в могилу, Монс стал бы первой персоной в государстве. За что?

За то же, за что Бирон, безродный нищий студент, изгнанный за неспособность к наукам из университета, стал регентом при наследнике великой империи Российской и ее полновластным хозяином.

За то, за что теперь, при дочери Петра, братья Шуваловы, устроив в спальню императрицы своего двоюродного брата красавца, на досуге интересующегося науками, владели всей страной и обирали ее как хотели.

Тайная власть соития, сильнее страха смерти, боязни греха, ломала веками укорененные обычаи, отменяла писаные и неписаные законы. Почему? Ведь не так уж она сладка. Но вожделенна. А почему – на этот вопрос уже никто не знает ответа.

Монахиня, через которую Потемкин познал женское тело, за ночь, наполненную сдерживаемыми стонами, за разрешение томления плоти, жертвовала спасением души, и благостью райской вечной жизни. Тайная сила соития была сильнее.

Монахиня стерегла, но не устерегла.

Потемкин знал силу естества, не единожды испытав эту силу – и властвуя над овладевающей своей жертвой женской плотью и подчиняясь силе своей плоти. Знал и понимал, как всемогуща даже случайная, легкая тень этой силы – что и подтверждал его капральский чин.

Так что все Потемкин заметил, все понял. В свои восемнадцать лет он уже все знал и понимал. Но воспользоваться случаем ему не представилось.

Во-первых, некому было поруководить сообразительным и способным юношей, сам по себе он все-таки еще молод и неопытен. А во-вторых, спустя несколько дней студентов показали при малом дворе, где Потемкин увидел великую княгиню Екатерину Алексеевну и надолго лишился способности строить планы и трезво мыслить, а частично утратил и память, и чувство времени.

11. Она, она!

Гром и молния!

Как будто громом поражен.

Прием при малом дворе был не таким торжественным и официальным, как при большом. Великий князь и наследник престола Петр Федорович студентами не заинтересовался. Зато великая княгиня с радостью уделила им много внимания.

Екатерине Алексеевне скоро исполнялось тридцать лет. Она давно уже оправилась от первых родов и душевных и физических потрясений. Поляк Станислав Понятовский с европейски изысканными манерами украсил ее жестоко и несуразно начавшуюся жизнь в России. И это устроенное своими руками женское счастье вселило в нее надежду на будущее. Она расцвела, блистая умом и зрелой красотой, рядом с уродом мужем.

Великую княгиню занимала свободная беседа со студентами. Она с интересом слушала их речи, не упуская случая показать и свои познания. Питомцы только что устроенного храма наук почувствовали себя с ней на одной ноге и весело болтали, забыв условности придворного этикета. Один только Потемкин не вымолвил ни слова.

Живые синие глаза великой княгини, ее длинные черные ресницы околдовали впечатлительного потомка гордых самнитов, до того втайне ставившего себя выше всех, с кем его сводила судьба. Его пленили грациозные движения великой княгини. Жесты ее маленьких красивых рук завораживали и лишали дара речи. И в то же самое время так много говорили, словно намекая на то, о чем не говорят словами. В каждом ее жесте мелькало что-то неизъяснимо женское, ускользающее и обещающее, словно говорящее «Знаешь? Хочешь? Можешь? Догони!»

Потемкин знал, что такое женщина. Он знал, что такое женское тело, томящееся, влекущее, ждущее прикосновения, податливое и поглощающее. Но он не знал, что такое любовь. Игривая, дразнящая, грациозная и опасная, как красивый выпад шпаги искусного фехтовальщика.

Женское тело было для него неизъяснимой, даже страшной бездной. И в то же время чем-то подвластным, покорно зависимым, изведанным, хотя и не окончательно.

Великая княгиня ошеломила его, он растерялся и утратил всякую способность рассуждать. Вернувшись в Москву, Потемкин перестал ходить на занятия, дни и ночи читал и перечитывал книги, словно лихорадочно отыскивая в них ответ на вопрос, который не мог даже сам себе задать.

Он утратил чувство времени и очнулся только тогда, когда прочел в «Московских ведомостях» свою фамилию в списке студентов, исключенных из университета за нехождение в классы.

Дядя, президент Камер-коллегии Кисловский, который мог бы заступиться за племянника, уже несколько лет, как умер. Мать требовала, чтобы Гриц повинился перед начальством, поклонился в ноги, испросил прощения и закончил курс обучения, а там, смотришь, и получил бы какую-никакую должность, женился да наживал бы детушек, как все добрые люди, при своих-то деревеньках.

Ему, витавшему мыслями в заоблачных высотах, повиниться? Ему, с высот своих самнитских предков, родством стоявших выше царей московских, спуститься до поклона университетским чиновникам? И прозябать в какой-нибудь должности, выкраивая сотню душ из жалких деревенек, которые достанутся ему в наследство по разделу с сестрами?

Да он уже капрал Конногвардейского полка! Пожалованный через два чина сверх старшинства самой императрицей! За что пожалованный? За один только его не рабский взгляд, который она уловила женским чувством, она, женщина на троне, по бабьи готовая прилепиться к мужской силе, удерживающей и сокрушающей троны.

Служба в конной гвардии требовала немалых денег. Капральское жалованье не так уж велико, а фельдмаршальское далеко. До фельдмаршальских чинов без сильных покровителей не дослужиться. Нет уж, лучше своим домком да при своих деревеньках…

Переубедить мать Гриц не смог. Зато епископ Амвросий, его духовник, поддержал и даже одолжил пятьсот рублей на обустройство в военной службе. Сам почти с детских лет сирота, воспитанник дяди, старца Киево-Печорской лавры, Амвросий начал свой путь простым монахом, дорос до епископа, а перед этим служил архиепископом Новоиерусалимского монастыря, стены его хранили память о патриархе Никоне, вознесшимся с крестьянского подворья в царские палаты, и выше царей себя возомнившим.

Амвросий отговорил Потемкина от монашества – не с его непомерным честолюбием надевать рясу. Самомнение и необузданность духа, гордость и жажда власти пусть буйствуют на свободе, в миру.

Потемкин порывался одним разом покончить с одолевшими его страстями – уйти в монастырь. Но Амвросий прав. С самнитским гордым нравом в монастыре придется не легче. К тому же Потемкин не рассказал Амвросию главного.

Там, в Петербурге не только капральство в Конногвардейском полку, первая ступенька, ведущая наверх, к славе… Там, в Петербурге – она… Ее синие глаза, ее насмешливый игривый взгляд, ее манящие жесты изящных красивых рук…

12. Накануне переворота

Тайны мадридского двора.

Служба в Конногвардейском полку не давала капралу прямого доступа ко двору. Но в Петербурге Потемкин жил событиями, разворачивавшимися при дворе, а они имели прямое отношение к великой княгине Екатерине Алексеевне. О ней он не забывал ни днем, ни ночью.

Продолжалась война с Пруссией. Прусский король Фридрих II, потерпев несколько поражений, был на краю гибели. С императрицей Елизаветой Петровной раз за разом случались обмороки. После одного из них ее уже сочли мертвой. Императрица выжила, но все, кого касались дела государственные, понимали, что долго ей не протянуть.

И тогда на троне окажется наследник – великий князь Петр III Федорович, поклонник прусского короля, войну с которым Елизавета Петровна хотела во что бы то ни стало довести до победного конца.

Такие перемены грозили отставкой вечному противнику Фридриха II канцлеру Бестужеву-Рюмину. Он старался заполучить в союзники великую княгиню Екатерину Алексеевну. Сама она не знала, в какую сторону метнуться. Екатерина считала себя обязанной прусскому королю, содействовавшему ее браку.

Этот брак сделал ее из нищей, никому не известной принцессы захолустного немецкого безземельного княжества великой княгиней, она надеялась стать императрицей великой империи, для этой империи она уже родила наследника престола – сына Павла Петровича, отнятого у нее императрицей Елизаветой. Екатерина давно решила – или погибнуть, или царствовать. Ее муж, великий князь Петр III Федорович, имел намерение отказаться от сына, он не считал его своим, а от жены избавиться, заключив ее в монастырь.

Что касается императрицы Елизаветы, то она собиралась выслать из России и неудавшегося умом онемеченного племянника – великого князя Петра III, и его чересчур умную, воспылавшую любовью к России жену – великую княгиню Екатерину. А наследником престола объявить своего малолетнего внука Павла Петровича, так или иначе считавшегося праправнуком Петра Великого, что обеспечивало ему безусловные права на трон и во мнении дворянства, и в глазах простого народа, давно забывшего ужасы петровского правления и возвеличившего в памяти победы и триумфы прославленного царя.

При всех этих обстоятельствах нужно не забывать, что в каземате Шлиссельбургской крепости содержится узник, с младенческих лет находящийся под неусыпной стражей, Иоанн VI Антонович, провозглашенный много лет тому назад императором, наследник престола по линии царя Иоанна V, сводного брата и соправителя Петра I, племянник императрицы Анны Иоанновны, волею случая когда-то оттеснившей от трона потомков Петра Великого, прижитых со взятой из-под солдатской телеги Мартой Скавронской – Екатериной I.

Узника содержали в крепости тайно, никто, даже фельдмаршал, не мог быть к нему допущен. А три охранника, находившиеся при нем неотступно, имели предписание немедленно его умертвить «буде кто отважится арестанта сего отнять». Предписание это определил стражникам один из братьев Шуваловых, тот самый, который заведовал Тайной канцелярией и в случае необходимости прятал по тюрьмам и казематам тех, кто совал нос куда не следует, или зазевался, по неосторожности оказавшись недалеко от царского престола.

Шлиссельбургский узник при случае стал бы важной картой в придворной игре, а она вот-вот должна начаться, поэтому-то его и стерегли пуще глаза.

Хитроумный канцлер Бестужев-Рюмин строил планы и сочинял манифесты об объявлении великой княгини Екатерины Алексеевны соправительницей своего мужа. Он надеялся возглавить при ней все гвардейские полки и коллегии, ведающие как иностранными, так и всеми прочими делами, включая торговлю солью. Ведь она приносит прибыль несмотря ни на что, в любую пору года, и в мирное, и в военное время, и когда страна сыта и закрома ломятся от хлеба, и даже когда чума, мор и голод косят людей, не щадя никого, ни сирых и бедных, коим лучшая жизнь уготована только на небесах, ни знатных и богатых – они хорошо пожили на земле и поэтому им очень трудно попасть в царство небесное, почти так же, как верблюду прошмыгнуть сквозь игольное ушко.

Когда-то Бестужев-Рюмин изо всех сил противился приезду Екатерины в Россию, потому что готовил другую кандидатку в жены великому князю. Теперь же он рад заключить с ней союз. Бестужев-Рюмин во время болезни императрицы Елизаветы поторопился вызвать на подмогу войска из Пруссии. Это стоило жизни его старому другу фельдмаршалу Апраксину, доверившемуся канцлеру, и чуть не погубило великую княгиню. Самого же канцлера отстранили от дел и сослали в дальние имения; слава Богу, все тайные свои бумаги он успел сжечь и врагам не удалось изобличить его преступные деяния.

Императрица Елизавета все-таки умерла. Великий князь Петр III Федорович стал императором. Великая княгиня Екатерина Алексеевна – императрицей.

13. За и против

Все, что происходило при дворе, шепотом и вслух обсуждали и в Конногвардейском полку. Потемкин понимал, что назревает борьба за трон, Петр III на нем не удержится. Рано или поздно она – Екатерина – займет его одна.

В Конногвардейском полку служил дальний родственник Потемкина Бобарыкин. Он учился с Потемкиным еще в университете. Бобарикин рассказал Потемкину, что один из друзей, гвардеец Преображенского полка, уговаривал его примкнуть к заговору в пользу жены императора Петра III – Екатерины II.

Умный и рассудительный Бобарыкин отказался. Участие в заговоре в случае успеха сулило чины и звания. У всех в памяти как двадцать лет назад возвысились Воронцовы и Шуваловы всего за одну ночь, когда последовали за Елизаветой и возвели ее на трон.

Но Елизавета имела права на этот трон как дочь Петра Великого. И с престола она свергла младенца, объявленного императором непонятно по какому праву, сына приблудного немца, мужа всего лишь племянницы императрицы Анны Иоанновны, оставившей власть своему любовнику, ненавидимому всеми немцу Бирону, потом отстраненному и сосланному фельдмаршалом Минихом по просьбе родителей малолетнего императора, которые следом за Бироном удалили от двора и самого Миниха.

Во всей этой путанице и чехарде царевна Елизавета, дочь Петра, выглядела как единственно законная наследница отцовского престола. Потому и удался заговор, не заговор даже, а восстановление справедливости и понятного всем и всеми признаваемого порядка.

Совсем другое дело сейчас. Свергнуть с престола хотят законного императора, внука Петра Великого, племянника императрицы, которая сама определила ему престол. И кто добивается трона – заезжая немка, никаких прав на него не имеющая. На стороне Петра III не только законность престолонаследия, но и армия, и славный победитель прусского воинства Румянцев, назначенный уже императором Петром III командовать полками, готовыми выступить в поход против Дании.