Окончательная регистрация

Окончательная регистрация

«Я понял одну нехитрую истину — чудеса надо делать своими руками. Если душа человека жаждет чуда — сделай ему это чудо. Новая душа будет у него и новая у тебя»

Александр Грин «Алые паруса»

«Для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишён возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день?»

М. Булгаков «Мастер и Маргарита»

«Ибо, как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва»

Послание Иакова 2:26

«Пожалуйста, не двигайся, постой,

Послушай музыку,

Это играет вечность…»

«Мачете»

Увертюра

Baroque Assembly Of Vienna — «Adagio for String and Organ»

Я думал, что это касается только меня.

Мне казалось, я все рассчитал, все спланировал, все держу под контролем.

Что успел все исправить.

Вот уж точно — человек предполагает.

Времени мало, бегу к Спортивной.

Вдоль реки Ждановки. Мимо витрин и старого стадиона «Петровский».

Вылетаю на Большой проспект Петроградской стороны, прямо на пешеходный переход…

Петербург уже просыпается, едут редкие машины, и одна из них несется прямо на меня. Свет фар слишком яркий и я теряюсь, против логики и здравого смысла замираю прямо посреди дороги, успеваю вспомнить злополучный перекресток на Приморском шоссе… Секунда — и свет фар поглощает меня целиком.

Я ошибался.

А самое горькое — я ошибался по всем пунктам.

Часть 1. «Я для тебя останусь светом»

Валерий Стронский — «Останусь»

Julian Lloyd Webber, Royal Philharmonic Orchestra, James Judd — «Caccini: Ave Maria»

Нас всех обманули.

В начале был свет.

Очень много солнечного света. Ослепительный, он заливал всё вокруг и был таким плотным, словно туман, за которым ничего не видно.

И только потом появилось слово. Точнее — голос. Мужской. Чуть хриплый. Спокойный. Даже вкрадчивый.

— Всё хорошо... Всё. Хорошо.

Показалось, чьи-то пальцы осторожно коснулись моего плеча. Но я не видел собственного тела — странное ощущение, меня словно не было, я мыслил, но не существовал, и всё равно завертелся, пытаясь увидеть говорившего. Наверное, так же чешутся пальцы давно ампутированной руки.

Но вокруг был только свет.

— Что происходит? — собственный голос показался мне чужим. Словно в старой некачественной записи, когда знаешь, что это ты говоришь, но всё равно что-то не то.

— Все хорошо. Не спешите. Присядьте.

Присядьте? Звучало как издевка. Я по-прежнему видел только чертов свет. Ни стула. Ни себя самого. Присядьте… У меня вообще есть руки и ноги?

— Что происходит? — повторил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее. Кажется, получилось. Я даже узнал сам себя.

— Мне очень жаль. Вы умерли. Мои соболезнования.

В первый момент — ступор. Ну что за бред?!

А потом стали возвращаться воспоминания. Призрачные, размытые, точно пытаешься вспомнить сон: образы чувствуешь, но они ускользают.

Сумерки…

Какая-то дорога… Шоссе? Какой-то проспект?

Вода блестит на солнце… Нева?

Ровные ряды сосен… Или это фонарные столбы?

Наташкин голос, как будто по телефону…

Знакомый перекресток — никогда его не любил!

Внезапно два ярких огня прямо передо мной, как будто свет автомобильных фар — снова ослепительный свет! Резкий, надвигающийся, из ниоткуда, словно чёрт из табакерки…

Жуткий грохот…

Это воспоминания? И о чём? О моей гибели? Слишком уж много разного перемешалось.

Показалось, ноги подкосились, хоть я до сих пор их не видел и не чувствовал. Сердце забилось как сумасшедшее — у меня всё-таки было сердце? Рука машинально схватила воздух, пытаясь найти опору. И внезапно нашла её! Кто-то подхватил меня под локоть, помог устоять на ногах, а потом опуститься на стул — я почувствовал мягкость сиденья и спинки. Странно, что я всё это ощущал, не видя ничего, кроме света.

— Всё в порядке. Это скоро пройдёт, и станет легче.

— Я… попал в аварию, да? Я в больнице? В реанимации?

— Вы умерли, — скорбно повторил голос. Словно это всё объясняло.

Я бы взглянул на собеседника, хотелось увидеть его глаза, но вокруг был только свет. Как довериться одному лишь бестелесному голосу? Я привык полагаться на мимику, на жесты, на язык тела. Я хорошо «читал» людей, легко угадывал их замыслы. Но что «читать», если есть только голос, пусть он и звучит уверенно.

Или я просто не хотел верить тому, что слышал?

Как я мог умереть, если я… думал… Пусть не видел своего тела, но ведь ощущал его каким-то странным образом. А главное — что-то чувствовал, испытывал страх и растерянность… Я помнил себя, детство, юность, учёбу, женитьбу… Как я мог быть мертвым? Мыслю — значит, существую, так ведь? Нас всегда этому учили. Или существовать — не обязательно быть живым?

Голос, точнее тот, кто говорил со мной, молчал. Словно выжидал. Рассчитывал, что я приму и осознаю услышанное вот так сразу, как по щелчку? А это вообще возможно пройти все стадии принятия в один миг? Ощущалось именно так: отрицание, гнев, торг, депрессия, даже смутные зачатки смирения с неизбежным — всё разом. Я пытался. Пусть не принять и смириться, но хотя бы собрать себя воедино. Не знаю, почему не впал в истерику. Наверное, когнитивный диссонанс не позволил. Очень хотелось найти всему происходящему какое-то рациональное объяснение, должно же оно быть, раз это всё происходит, но не было ни одной внятной мысли, хоть я и пытался, очень пытался, но в голове, казалось, клубился тот же плотный, похожий на туман, свет. Я цеплялся за мифы и легенды, за свет в конце туннеля, за ад и рай… Да черт возьми, с чего этот Голос вообще решил, что я умер? Кто он такой? Ну не Святой же Петр! Или всё же…

Не знаю, сколько я так сидел… существовал… или что со мной происходило... Было ли вообще тут время. И пространство. И распространялись ли на меня их законы. Но свет, наконец, начал тускнеть и истончаться. Если сперва он походил на плотный бархат, за которым ничего не видно, то потом — на полупрозрачный шёлк, сквозь который угадываются силуэты и тени, а ещё позже — на тончайшую вуаль, всю в прорехах, словно изъеденную молью. Я, наконец, увидел свои руки и ноги — они были обычными, такими как я и привык. Не было ни синяков, ни царапин, ни тем более переломов и ран. И одежда на мне была самая обыкновенная, целая и чистая — синий джемпер и джинсы, в которых я ехал в машине. Но если я попал в аварию, так не должно быть.

Прошло ещё время, и я смог разглядеть комнату — она тоже выглядела обычно. Дорого-богато, но обычно. Просторный уютный кабинет или, скорее, домашняя библиотека, как в английском доме девятнадцатого века. Пахло старой пылью и как будто ладаном — почему-то запахи я ощущал. Оказалось, я сидел не на стуле, а в мягком винтажном кресле. И вся мебель в комнате была массивной, из тёмного дерева. Огромный стол с витыми ножками, лампа с зелёным абажуром. Над камином — картина в духе Сандро Боттичелли, какие-то нимфы в венках пляшут вокруг музыканта. Рядом — такой же инструмент, как на картине, похожий на скрипку. А вдоль стен — стеллажи с книгами. Огромное множество книг: толстые, тонкие, с переплётами самых разных цветов, даже в глазах слегка рябило. Единственное, чего я не мог разглядеть — названий на корешках. Кажется, их вовсе не было.

Наташка любила книги. Наверное, больше всего другого. Пробовала многое, увлечения вспыхивали и гасли, что-то я разделял, что-то — нет, но чтение было единственным, что сопровождало её всю жизнь. Даже когда мы познакомились, Наташка читала. Если я и правда умер, что будет с ней? Эта мысль сперва лишила дыхания, а потом растеклась по телу странным теплом. Воспоминания о жене внезапно придали сил и помогли собраться.

Пелена спала окончательно. Я чувствовал и слышал собственное дыхание. Чувствовал покалывание в кончиках пальцев. В шее привычно похрустывало, когда я вертел головой, озираясь. И наконец я увидел того, кто говорил со мной — мужчину, за пятьдесят, с аккуратно подстриженной бородой — словно только что из барбершопа, в классическом костюме и галстуке — слишком современном, но вполне в духе этой комнаты. Незнакомец стоял у камина, разглядывал картину и время от времени поглядывал на меня.

— Пришли в себя? — улыбнулся он, поймав мой взгляд.

Он не играл, улыбка была искренней. Участие с лёгкой примесью сожаления — вот и всё, что я увидел в его глазах. Он ждал, но я не ответил. Вопросов было много: кто он, и что это за место, и где я вообще, и зачем, и что, наконец, со мной случилось, и как всё это понимать. Но я молчал. Слишком банальными казались все эти вопросы. Словно было что-то важнее и глубже, но оно затерялось за этой поверхностной шелухой.

Мужчина шагнул ко мне, кажется, хотел что-то сказать — губы дёрнулись, рука взлетела в каком-то жесте. Я опередил:

— Что с моей женой?

Я слышал её голос, когда все случилось. Значит, она была где-то рядом? Мы шли куда-то? Или ехали в машине? Она пострадала или нет? Хоть бы нет! Но если я здесь, то где она?

Мужчина замер:

— Не могу знать. Не в моей власти, увы.

— В чьей?

— Может в вашей, — пожал он плечами. — Время покажет. Зависит от того, почему вы здесь.

— Здесь — это где? — всё же спросил я.

Он ответил не сразу. Подошёл ближе, постоял у стола, раздумывая, пощёлкал ногтями по зелёному стеклу лампы, потом опустился в ближайшее ко мне кресло. Взгляд его стал серьёзнее, даже пытливее, словно мужчина пытался предугадать мою реакцию на ответ.

— Назовём это Чистилищем. Хотя такое определение будет не совсем верным.

Я фыркнул и отмахнулся. Хотелось сказать что-то язвительное, но ничего на ум не пришло.

Мужчина вздохнул:

— Вы умерли.

— Угу, всё понятно, — я резко встал. — Спасибо за беседу, было полезно. Но боюсь дальнейшее общение будет малопродуктивным.

Говорил заученными фразами, на автомате, как на работе после неудачной встречи, а сам озирался. И внезапно понял, что в библиотеке нет окон. Совсем. Стены были наглухо заставлены стеллажами с книгами. А вот дверь была. Незаметная, в тон мебели, но была. Я шагнул к ней, ручка послушно повернулась, дверь распахнулась, и я уставился… в ничто. Я ожидал увидеть коридор или другую комнату, улицу, наконец — да что угодно, но не мглисто-серый туман, повсюду: внизу, вверху, прямо… За дверью не было ни пола, ни потолка. Там ничего не было. Только клубящаяся мгла. Как противоположность тому свету, в котором я захлебывался совсем недавно.

Мужчина мягко оттолкнул меня, захлопнул дверь, молча взял мою руку, оттянул рукав джемпера и вонзил в запястье тонкий нож для резки бумаг. Машинально я закричал, но тут же понял, что ничего не чувствую, только лёгкий холодок. Изящная рукоять из красного дерева торчала из запястья, но боли не было, как и крови. Я уставился на нож, сам не знаю в ожидании чего. А мужчина вздохнул и пошевелил его рукоять туда-сюда. На этот раз мой крик вышел вялым, машинальным, больше похожим на стон, в итоге я просто замер с открытым ртом, не пытаясь издавать каких-то звуков — представлял, как острое лезвие движется прямо в моей руке, но так и не чувствовал боли. Так, легкое поглаживание. Не отрывая глаз смотрел, как незапятнанный нож выходит из моей руки, не оставляя даже пореза, потом уставился на мужчину.

— Вы умерли, — уж не знаю в который раз повторил он.

А я почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Желудок скрутило — мама так сворачивала белье во время стирки, чтобы отжать воду. Я рванул в ближайший угол, согнулся, ожидая, что меня вырвет. Закашлялся — и только. Ничего более не произошло. В ушах било набатом, воздух казался плотным и с трудом проходил в ноздри и лёгкие. Да что за чертовщина тут творится?! Мозг неё отказывался принимать очевидное.

Перекресток, свет фар, удар…

Да нет, не может быть… Я чувствовал себя живым!

Клубящаяся мгла за дверью, лезвие в моем запястье…

Желудок снова рванулся наружу, и я опять закашлялся, словно пытался вытолкнуть из себя весь воздух.

Огонь в ближайшем светильнике задрожал. Свечи! На столе была обычная электрическая лампа, но во всех светильниках вдоль стен горели свечи. Пару мгновений я тупо смотрел на них, где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что огонь в библиотеке, среди книг — такая себе идея, а потом я протянул руку и коснулся его ладонью.

Ничего.

Я видел, как приплюснутый огонек лижет кожу, но боль не приходила. Я изо всех сил впечатал ладонь в свечу, воск брызнул на пальцы, наверняка горячий — ничего.

Я развернулся, уставился на мужчину — тот снова сидел в кресле и наблюдал за мной. Я ждал, он скажет хоть что-то. Но он лишь пожал плечами и взглядом указал на свободное кресло.

Часть 2. «Всё оплачено — не уйдешь»

Возвращение — «Глубина»

Paolo Vivaldi — «Sentimental Drama»

— Ну рассказывайте. Вы же для этого здесь?

Мужчина вскинул брови — и только. Во взгляде мелькнуло удивление, но тут же сменилось уже привычной пытливостью. И я понял — он не станет ничего объяснять, пока не убедится, что я действительно готов слушать и воспринимать его слова.

— Я умер, да. Я уже понял.

Я лукавил, и мой резковатый тон это выдавал. Понять-то — понял, да, но до конца так и не принял. Осознать всё ещё не удавалось — слишком уж масштабным всё это было. Я никогда не был религиозным. Да, каждый год исправно ел блины на Масленицу, обменивался разноцветными яйцами и куличами на Пасху, однажды, забавы ради, даже купался в проруби на Крещение, но это всё было, скорее, развлечением, чем-то из детства, увлекательной традицией, а не актом веры. Яйца оставались для меня просто крашеными яйцами, а не Гробом Господним. Звезда на новогодней ёлке — просто красивым украшением, а не Вифлеемской звездой. Я не верил в призраков, в переселение душ, в реинкарнацию. Со скепсисом слушал рассказы про клиническую смерть и свет в конце тоннеля — хотя сейчас готов был в это поверить. Я вообще не особо задумывался, какая из религий права и что будет после смерти, а если бы спросили, ответил бы, что не будет ничего, полное забвение. Но что тогда стало со мной? Ведь я умер, сомнений в этом было всё меньше. И кто я теперь? Тот свет, что я видел — что это? И где я нахожусь?

— Так что это за место? Чистилище, да? И вы тогда кто? Кто-то вроде Святого Петра?

На лице мужчины мелькнула полуулыбка.

— Сам Святой Петр?

Теперь он улыбнулся отчётливо. Качнул головой — не понять, то ли кивнул, соглашаясь, то ли отмахнулся от моего предположения. Ладно, разберемся.

— И что? Будете решать чего я достоин: ада или рая, так что ли? Ну валяйте, решайте!

Я откинулся на спинку кресла. Мне было из-за чего волноваться, что уж. Святошей я не был, в церковь каждую неделю не ходил — ни в какую. Но кто не ошибался? Кто не делал глупостей? По крайней мере я никогда не бежал от ответственности и старался исправить свои косяки. От моих ошибок никто не пострадал. Я не подставлял, не предавал, не бил в спину.

Мужчина молчал, и это начинало тяготить. В такие моменты трудно не начать взвешивать собственные ошибки. Сейчас они показались мне куда серьёзнее, чем виделось при жизни. Была только одна вещь, за которую я чувствовал вину, но это давняя история. И решённый вопрос. Окончательно и бесповоротно решённый. И я всегда думал, что это моё личное и касается только меня и Наташки, тем более я все делал ради неё… Было странно думать, что теперь кто-то посторонний будет это оценивать и измерять, что ли. Было в этом что-то неправильное.

— Ну давайте, решайте. Рассказывайте, — не выдержал я. — И вот то, что за дверью — тоже интересно, что это?

Он помолчал, разглядывая меня.

— Ну... Вы умерли.

Я мрачно усмехнулся:

— Кажется, эта новость — уже давно не новость, — раздражение подступало, вытесняя недавнюю панику и растерянность.

— Ваша злость ничего не изменит. Всё уже случилось.

— Это я виноват? В аварии? Кто-то ещё пострадал?

Я помнил яркий свет фар, значит был и другой водитель. Наверное, я поздно спохватился. Я почти не помнил, что произошло, мутные образы не спешили проявиться и обрести чёткость, но трудно было не волноваться — что если авария станет отягчающим обстоятельством? Что если я здесь именно поэтому — вдруг я убил человека?

Я что, реально поверил в Высший Суд? И заранее смирился?

— Не могу знать. Меня там не было.

Я кивнул. И вдруг вспомнил о жене. Наташка не любила, когда я говорил по телефону за рулем, пускай и по громкой связи, твердила, что любое общение отвлекает от дороги. Что если именно это и произошло? Тогда она всё слышала: удар, оборвавшаяся связь и бесконечная тишина. Страшно представить, что Наташка пережила в тот миг... Что будет с ней... без меня? Наташка... Мысли понеслись галопом, обгоняя друг друга. Меня затопило жалостью и смутным раскаянием. Библиотека закружилась, и я не сразу понял, что переместился. В свою собственную квартиру.

Сперва растерялся. А потом увидел Наташку, сидящую на полу перед открытым шкафом, с одним из моих костюмов в руках. Глаза красные. Лицо посеревшее. Наташка крайне редко плакала, и её слезы всегда били меня наотмашь, так что я готов был сделать что угодно, согласиться на все, лишь бы остановить это. И теперь рванулся к ней, опустился рядом на колени, протянул руки, чтобы обнять, успокоить, сказать, что всё будет хорошо. Руки скользнули сквозь неё, я успел испугаться, упал и… будто провалился сквозь пол, а в следующий миг очутился в библиотеке, на ковре, в двух шагах от кресла.

Сел, растерянно озираясь. Мужчина хмурился, разглядывая меня.

— Что сейчас произошло? — выдавил я.

— А что вы видели?

— Мою квартиру, спальню… И жену… Я вдруг оказался там, рядом с ней… Мне не померещилось? Это было взаправду?

Он кивнул.

— Да, мы можем посещать реальный мир. Обычно — людей, которые нам близки или перед которыми виноваты. Иногда даже места, которые очень много для нас значат.

— Как мне… Почему я вдруг вернулся?

На миг он поджал губы, как бы показывая неуверенность:

— Вы ещё научитесь. Вы и так быстро осваиваетесь. Должно быть, между вами с женой очень сильная связь. Признаюсь, мне не часто выпадало быть наставником, так что у меня было мало... подопечных, но такое я вижу впервые… Самому мне понадобилось больше месяца…

— Наставником? — я поднялся с пола, плюхнулся обратно в кресло. Казалось, сил не осталось, ноги едва держали. Слишком много всего сразу. Я не справлялся. — Рассказывайте уже! Кто вы такой?

— Травиат. Так мы себя называем. И вы теперь один из нас, застрявших здесь, в Эхомире. Или Лимбо, или Чистилище — если так будет проще понять. Название — не столь важно.

— То есть я — призрак? И вы тоже?

Звучало глупо, как сюжет для сопливо-романтичного или, наоборот, комедийного фильма.

Травиат кивнул — по крайней мере это его подергивание головой я принял за согласие.

— Призраки, неприкаянные души — называйте как хотите.

— А держит нас незавершенное дело? — усмехнулся я. — Как-то это…

Взмахнул рукой, пытаясь подобрать слова. Не хотелось говорить «банально», но другое слово на ум не приходило. Травиат не стал ждать, пока я его подберу:

— Не дело, нет. Неисправленная ошибка. Ну или ошибки. Вы верующий человек?

Я поморщился, тряхнул головой. Не потому, что предположение меня задело — просто всё происходящее не укладывалось в привычные мне теории, я будто пытался натянуть сову на глобус.

— Жаль. Проще всего объяснить через концепцию греха и обязательного искупления, хотя это и не совсем точно. Речь не о грехах в привычном библейском понимании. Речь именно об ошибках. Порой неосознанных — и это самое сложное. Вы сделали при жизни что-то, что сильно повлияло на других, плохо повлияло, но не смогли или не успели это исправить, устранить ущерб. Но исправить придется. Поэтому вы здесь. За всё нужно платить.

Я поморщился. И не только потому, что последняя фраза прозвучала слишком высокопарно — просто не нравилось то, что слышу. Слишком неопределенно, слишком субъективно. Куча моих решений кому-то делали хуже, даже когда у меня цели такой не было — а как иначе? Бывало, мои решения делали хуже мне самому. А уж если вспомнить работу… Просто так устроена жизнь: один находит, а другой теряет. Я получил проект — другой проиграл, и это отразилось на всей его жизни. Это в фантастике никто не уходит обиженным. Реальная жизнь другая — невозможно осчастливить всех. Мы вынуждены лавировать и выбирать. Но мне всегда нравилось думать, что у меня есть принципы. И уж точно у меня были приоритеты — я всегда выбирал семью. Наташку. Даже в ущерб себе.

Что-то царапнуло по сердцу — кажется, я начинал понимать, перед кем я провинился. Но его я никогда не видел — в этом моя ошибка? Но это невозможно исправить! Никак! И это не было моим решением! Или все же было? При жизни всё казалось проще, сильно проще. Почему теперь вдруг усложнилось?

— То есть это наказание?

— Я предпочитаю называть это работой над ошибками… шансом исправить… — слово травиату не понравилось, и он поморщился, потер пальцы, подбирая другое. — Скажем так, устранить ущерб, который вы причинили.

— И пока не устраню…

— Останетесь здесь. Поэтому так опасны случайные ошибки. Увы, не каждому выпадает шанс на искупление. Я жду его уже пятьсот с лишним лет, хотя моя ошибка случайной не была. Я сразу понял, почему я здесь.

— Пятьсот! — это что же, неоплаченные долги там оплатили моё пребывание здесь? — Поэтому вы говорите со мной? Вы здесь главный?

Травиат усмехнулся:

— У нас нет главного. Да это было бы странно. Мой наставник говорил, Эхомир выбирает кого-то наиболее близкого по духу, что ли. Того, кто сможет лучше объяснить и помочь освоиться. Потом я вернусь к себе.

— А я?

— Раз вы здесь — за вами должок. Думайте. Исправляйте. А до того вы останетесь в Эхомире. Это, — он взмахнул рукой, указывая на библиотеку, — только начало. Эхомир подстроится. Создаст для вас идеальный Покой. За дверью не всегда будет пустота. Там вы будете чувствовать, что-то ощущать, правда это лишь эхо узнанного при жизни. — На секунду он задумался. Может пытался угадать, каким будет этот мой Покой? — Здесь может быть неплохо. Особенно, если любите одиночество.

— Одиночество?

— Травиаты не общаются друг с другом, это невозможно. Скоро я покину вас, и более мы не увидимся.

— А если вы плохо объясните? Если в процессе у меня возникнут вопросы…

— То вам придется всё постигать самостоятельно, — травиат пожал плечами. — Ошибочные решения мы ведь тоже принимаем самостоятельно.

— Имя у вас хоть есть?

Он усмехнулся. И я понял — какой смысл в имени, если мы больше не встретимся. Я всё ещё был растерян, вот в голову и лезли нелепые мысли. Я молча кивнул в ответ, просто чтобы дать понять, что уловил намек, и огляделся. Мне нравилась эта комната. Никогда не любил современные интерьеры: лаконичные, выбеленные и пустые. Будто мёртвые. Я всегда мечтал о подобном месте — о целом доме, старомодном, в котором будет и уютный кабинет для работы, и отдельная библиотека для Наташки, и просторная гостиная с камином для долгих посиделок с друзьями, и чтобы стены обиты деревом, и массивная мебель, и тяжёлые шторы. А за окнами — сад с цветущими вишнями и яблонями. Сейчас конец апреля — им самое время цвести.

Наверное, я опять задумался не о том. Травиат всё так же сидел в кресле, глядел на меня. Надо было вникнуть в суть, спросить его о чём-то важном, пока была такая возможность. Но мысли упорно ускользали, не шли в руки. Да и был ли смысл задавать вопросы, если «всё сам» — часть искупления? На это же намекал травиат?

На смену недавней панике приходило опустошение. Эмоции рассеивались, думать не хотелось. Мне бы остаться одному, сейчас бы это помогло: спокойно всё переварить, подумать, понять из-за чего я здесь. Но мозг увиливал, как будто боялся, что понимание это будет слишком болезненным, и пытался меня защитить. А может просто для него было чересчур много нового.

Я снова вспомнил Наташку — не выходил из головы её образ, то, как она сидела на полу, перебирая мои вещи. Готовит похороны? Или уже освобождает шкафы от ненужного? Но не слишком ли быстро?

— Время здесь идет иначе? Ну, в Эхомире, — было странно произносить это название. Наверное, я всё ещё противился происходящему.